Exit Code

Зарисовки о второстепенных персонажах.

Ли Дон Сок.

      Ли Дон Сок когда-то считался местной бурей на двух ногах. Все его знали — и в Чечиле, и в соседних деревнях, — но знали как угрюмого, резкого, почти всегда чем-то недовольного одиночку. Он таскал по острову свой старый, местами облупившийся синий фургон, продавал всё подряд — от кухонных мисок до флисовых кофт, — но разговаривал так мало, что люди успели решить: просто не любит он никого и ничего, кроме дороги.       Когда-то давно он был влюблён в одну девчонку — с тех времён, когда ходили в школу среди мандариновых полей. Но она уехала на материк, и Дон Сок остался здесь, на острове, вместе с матерью, с которой отношения у него были… мягко говоря, нелёгкие. Они почти не говорили. Лишь под самый конец, когда болезнь уже не отпускала её от постели, он сумел с ней примириться. И только тогда в его жизни что-то впервые дрогнуло.       А потом она вернулась — та самая. Уже взрослой женщиной, с багажом своей боли и со своим ребёнком за руку. И всё, что было в Дон Соке колючего, за годы как будто выветрилось. Он изменился так, что старухи на рынке перестали верить своим глазам: грубиян стал приветливым, угрюмец — разговорчивым, одинокий странник — семейным мужчиной. Он полюбил её сына так, будто тот был родным с первого дня. Поженились. Купили домик в Чечиле. И смех снова стал для него чем-то естественным.       С Ин Хо он пытался разговаривать неоднократно — безуспешно. Новичок с материка, немного странный, слишком тихий — кого это могло не заинтересовать в Чечиле? Дон Сок пару раз даже подсаживался к нему в местном ресторанчике, наливал соджу, уверял:       — Ты здесь свой, хочешь ты этого или нет.       Ин Хо обычно только кивал, пил молча. Говорил Дoн Сок за двоих — иногда даже за троих. Но Дон Сока это не смущало. Он видел в людях то, что другие пропускают: ношу, с которой те живут. И, наверное, именно поэтому Ин Хо относился к нему с уважением. Даже если оставался всё тем же «угрюмым другом».

Бабушка Хе Сон.

      Бабушке Хе Сон уже перевалило за девяносто, но на рынке Чечиля она появлялась без опозданий — ровно к тому часу, когда в лавках открывали первые ящики с овощами. Её старенькая тележка скрипела на поворотах всё так же громко, как и двадцать лет назад, а огромная кастрюля для хемультана занимала привычное место ещё до того, как солнце поднималось над мандариновыми плантациями.       Говорили, что свой фирменный суп она варила столько, сколько себя помнила. Все знали: Хе Сон пережила многое. Муж умер рано, дети разъехались, а она осталась в Чечиле одна — и никогда не жаловалась. Рыночный день стал её ритуалом, а рынок — почти семьёй.       Ин Хо она называла просто — молчун. И каждый раз встречала его одинаково:       — О, молчун пришёл. Костлявый стал. Рыбки побольше добавлю, ешь.       Он не спорил. Только кивал и протягивал деньги, хотя пару раз она пыталась кормить его бесплатно. Поговаривали, что он у неё в особом списке — тех, кто жил тихо, много не говорил, но помогал, когда мог.       Пару зим назад у Хе Сон сорвало ветром веранду. Соседи уже обсуждали, что старушке пора бы переехать к родственникам, а она только отмахивалась. В итоге всё починил Ин Хо — без лишних слов. Пришёл после обеда, когда рынок разошёлся, прибил доски, закрепил крышу, заменил порванную плёнку. После этого она ещё недели три пыталась сунуть ему контейнеры с супом «в знак благодарности», но он упёрся и никогда не брал бесплатно.       Про себя он ей не рассказывал ничего.       За три года — ни слова лишнего.       Но Хе Сон и не спрашивала. Она видела людей насквозь — как умели только очень старые, очень одинокие женщины.       Каждый рыночный день она, не глядя, ставила ему самую большую порцию хемультана и бурчала:       — Устал ты сегодня. Ешь горячее.       И молчун ел.       А Хе Сон улыбалась — тихо, почти незаметно, будто знала о нём гораздо больше, чем он думал.

Пак Чун Хва.

      Пак Чун Хва, шестьдесят три года, жила в Чечиле уже больше десяти лет. Вернулась сюда после долгих лет в Согвипхо: дети разъехались по Сеулу, родители умерли, а дом стал слишком тихим. В Чечиле тишина была другой — живой, знакомой с детства. Она сняла небольшой дом и почти сразу заняла место на утреннем рынке: принесла старый деревянный стол, тот самый, на котором её мать когда-то держала капусту, и выставила первые три банки кимчхи.       Её кимчхи знали по всему Намвон-ыпу. Она хрустела по-особенному — так, как бывает у тех, кто готовит неторопливо, без суеты, с терпением и вниманием к мелочам. Одни уверяли, что Чун Хва добавляет в рассол секретный ингредиент; она только улыбалась и отвечала: «Соль, время и правильный характер».       Когда Ин Хо впервые появился на рынке — молчаливый, с настороженным взглядом — она не спросила ни имени, ни откуда он приехал. Вообще ничего. Просто молча достала банку из-под прилавка — ту самую, что придерживала для людей, «которым нужно хорошее кимчхи, даже если они пока этого не понимают».       Ин Хо коротко кивнул, оставил деньги и ушёл. Чун Хва тоже ничего не сказала. Но на следующий рынок приготовила кимчхи погуще — и снова поставила банку под прилавок. С тех пор он покупал кимчхи только у неё. А она по-прежнему не задавала вопросов. Иногда лишь смотрела на него чуть теплее, чем положено постороннему человеку.