Атеизм закончится плохо

      Оророн вновь радостно рассказывает про Капитана и его истории. Я же сижу на его кухне и киваю, а Какуку радостно поддакивает ему и постоянно говорит:"быть не может, кент!". Они забавные, я люблю их. Иногда Оророн машет руками, когда его пересказ становится особенно эмоциональным, он говорит, что в Фонтейне есть махины, которые поднимают людей в воздух. Даже я удивлен, металлические сооружения, но в воздухе, ха, интересно. Он говорит, что в Снежной почти круглый год идёт снег; вечный мороз, что укутывает людей, пронизывая их до самых костей, как пыль в Натлане от битв оседает в лёгких, как пепел, что залез под кожу, раздробив рёбра на мелкие и острые осколки, которые прорезали путь к сердцу - там и осел пепел из знакомых, друзей и близких. Возможно, то что я увидел как сожгли Куичи вместе со всеми и возымело какой-то эффект на мне, пронеслось у меня в голове, пока Оророн продолжал. Часка была со мной в тот момент. Мы не сказали друг другу и слова, просто сидели вдали, смотря как тело Куичи перестаёт узнаваться и сливается со всеми в одно месиво из мяса и костей, как это месиво превращается в пепел, в ничто. Я долго всматривался в ту кучу. Возможно я был не прав, а смерть на самом деле - это пепел? То, кем становятся все дети Натлана. Но это только мои мысли. Часка тоже о чём то думала. В тот день мы встретились молча, и молча разошлись, когда на поляне не осталось и намёка на пепел, только неоплаканные души, что исчезли из нашей жизни. Больше ничего не будет, не будет общих историй с этими людьми. Только неловкое молчание, не озвученые слова и скорбь во взгляде. У меня остался Оророн с Какуку. Надеюсь, что Оророну повезёт больше.       По крайней мере, я даже рад, что он сблизился с Капитано. Я вижу, как он стал чаще улыбаться. Его рассказы действительно смогли внести в монотонную жизнь бро что-то новое. —Может быть я смогу вас познакомить, Ифа. Капитан на это только усмехнулся, когда я сказал про это, но он не был против, - сказал Оророн, вручая мне в руки молоко с мёдом. Он стал почти каждую нашу встречу поить меня им после смерти Куичи. Хочет, чтобы я почувствовал себя лучше и отпустил ту битву и еë потерю. —Может быть позже, но ничего не обещаю, кент. То что ты смог меня выкрасть из клана, чтобы я отдохнул не значит, что я свободен часто, - улыбаюсь ему, принимая тёплое молоко.              У нас будет время. С Капитаном тоже надеюсь встретиться и поблагодарить его лично, что он так помог не только всему Натлану, но и Оророну в это тяжёлое время.       Война скоро закончится, как сказал мне вчера Мутота. Я хочу ему верить. Я снова хочу слепо верить взрослым, верить, что вся эта хуйня закончится.       Когда мы шли с Оророном к его жилищу, он успел пару раз пнуть чьи-то остатки, которые начали гнить. Это было отвратительно: старая рана, которая не затянулась, никогда больше не затянется, в ней запеклась кровь, кожа какого-то странного цвета была, то ли зелёная, то ли фиолетовая, но самым отвратительным был гной, который начал вытекать вместо крови, когда Оро пнул эту хрень. Что-то даже блевать потянуло. Потянуло настолько, что ком встал в горле, и я уже несколько минут сверлю взглядом молоко, словно это оно и виновато в моих бедах. Словно оно сможет исправить прошлое, не дать произойти тому, что произошло. Но я взрослый осознанный человек - так не будет. Реальность передо мной, жестокая и страшная правда, которую глупо отрицать, а игнорировать невозможно.       Голове, а именно макушке, стало холодно - Какуку забрал мою шляпу с головы. Я сжал зубы, ведь хотел уже начать ругаться на своего мини бро, но Оророн кладёт свою руку на голову, поглаживая, как в детстве, когда ты в чём-то провинился и сознался, а вместо ругани тебя терпеливо гладят, так и говоря, что:"ничего страшного не случилось". Стало стыдно, но он только смеётся, говоря:"малышу Ифе можно всë простить, кроме ругани на Какуку". Я прикрываю глаза, улыбаясь. Так хорошо. Так спокойно. Мне давно не было так хорошо. Но меня начали трясти.

***

—А?              Тумайни положил/а руку на моё плечо и тряс/ла меня. Походу, я всë таки заснул. Вот же ж. Зараза. Увидев, что я проснулся путешественник/ца уточняет всë ли в порядке и предлагает уйти, чтобы я смог поспать. —Нет нужды, кент. Я в порядке. Извини меня. Я не хотел вот так... Заснуть во время разговора, - хочется зарыться под землю, туда же где схоронились природой неизвестные остатки, так и не нашедшии остальное тело. Голова болит. Удивительно, что я всë таки смог уснуть. Да и в первые за долгое время приснилось хоть что-то хорошее, хоть это всего лишь и воспоминание, — я могу продолжить. Мне осталось немного. Потерпи ещё... Прошу. А что я могу сейчас рассказать? —Оророн несколько месяцев назад, это получается после той битвы, но до вашей победы с Мавуикой за Царство Ночи, где-то между, я точно не помню, получил семена цветов заграничных от Капитано, а после сразу помчался за мной, чтобы я помог ему в одной его очередной идее.

***

—Ну и куда ты потащил меня, кент? Так ещё и средь белого дня! —Не ругайся, бро, - спокойно говорил Оророн. Он вёл или же тянул меня за локоть, чтобы я не отстал от него, а в другой руке у него как раз и были семена. Даже если бы я разбирался в ботанике, то всë равно не смог бы разобрать семена, уж слишком сильно меня тянули, а силы уходили на то, чтобы не споткнуться о его ногу или просто не споткнуться, — Вот мы на месте.       Чтож... Мы стоим на границе с моим племенем и Очконатланом... Замечательно. Можно повернуть немного голову и прямо на этом месте сожгли трупы. Прелестно... Трупов уже давно тут нет, но мозг рисует как они вновь и вновь уродуются, становясь похожим на, как Оророн сказал называется это блюдо в Снежной? На холодец... Если бы его сделали из человеческого фарша, в котором то и дело можно разглядеть, то кишки, то легкие, а может даже почку с сердцем. Ужасно то, что изображение рисует образ Куичи в этой же куче месива. "Это жестоко"—, сказал я когда-то Мутоте, который навестил меня, чтобы проверить моё здоровье. Он ещё настаивал на отдыхе, хотя бы пару дней. Возможно всë ещё видит во мне ребёнка-сиротку, который не знает, что делать и в попытках сделать что-нибудь хватается за всë до чего способен достать. "Так надо, малой. Понимаю, что не согласен со мной, но давай без ссор. Мы это обсуждали. Отдохни хотя бы до завтра. У нас только один завроветеринар, пожалуйста, не уменьши это число на один", —Потрепал меня тогда по голове, как в семнадцать лет и ушёл. Спасибо. Помог.       Я не знаю, что точно в этот момент делал Оророн, но когда я стал осознавать пространство вокруг, то на том месте, где сожгли людей и куда я влипал, как оказалось полчаса, уже была вскопанная земля, а Оророн немного грязный и гладил меня по голове, он когда-то подсмотрел, что я так делаю с заврианами, чтобы немного приободрить их перед лечением и стал делать также со мной, благо никогда не лечил меня после этого. Моя шляпа почему-то была на нём, а вместе с шляпой ещё и Какуку на нём был. Дежавю. —Я уже закончил, а ты только собрался. Эх, Ифа, Ифа, - сказал Оророн таким тоном, словно мне пять лет. Он убрал руку от моей головы и показал пальцем на место, которое вскопал и посадил семена цветов, —Капитан сказал, что это цветы скорби. Они растут только в Сумеру, но учёные от туда нашли способ их выращивать. Только от этих семян все отказывались, ведь они никому не нужны. Капитано рассказал мне, что после вторжения демонических сил в земли Дендро Архонта, множество храбрецов отправилось на защиту региона, представляешь, кент? Огромное количество солдат, погибших на этой войне, окропили кровью места сражений, позволив цветам скорби распуститься. Согласно легендам, которые он мне поведал, в алых соцветиях, склоняющихся к земле, до сих пор живут мятежные души, оплакивающие свою судьбу. Такие цветы никто не захочет посадить, поэтому и семена долго не могли продать. Возможно, что эти семена и вовсе за даром отдали. Я этого и не знаю.       Я только вновь глянул туда, где вырастут цветы в память о погибших. Казалось бы, что такая простая идея, но никто не носил цветы в Натлане в те места, где уничтожали до конца то, чего не доделала бездна. Никуда не носили цветы. Ни сюда, ни на поле. Возможно это правильно. Я уже не знаю. В Натлане вся земля пропитывалась кровью наших людей на протяжении пяти долгих и бессмысленных в своей жестокости веков. Возможно этим цветам и вправду будет тут неплохо? Кровь впитается в семена и цветы вырастут ещё прекрасней, чем в Сумеру? Возможно, что я просто хочу, чтобы это место стало чем-то большим, чем просто место для сожжения тел. Возможно, что не только я хочу этого, ведь иначе Оророн не получил бы семена, не притащил бы меня в это место и не сделал бы всю эту работу. —Почему ты захотел это сделать, кент? - вопрос, после которого я смотрю вдаль, а Оророн смотрит вместе со мной. В той стороне Очконатлан. Место, в котором по ощущениям жизни никогда и не было, хотя это чувство обманчиво, если верить историчеким свиткам из клана Повелителей Ночного Ветра. Я слышу, как Какуку кружит около меня и Оророна. Я не знаю о чём он думает, но мне кажется, что он понимает сейчас что-то важное. Что-то чего не могу понять я или кто-то ещё. —Архонт забыла про это место. Оно для неë уже ничего не значит. Она легко это отпустила, потому что никогда по настоящему не держалась за тех людей. Даже морковь крепче держится за землю, чем она за наши жизни. Поэтому это место должно стать тем, что напомнит о других героях, которые не получили славу и внимание Архонта, - Оророн серьёзен. Возможно, что его слишком задевает эта тема, а возможно он понял, что его мысли разделяет хотя бы один человек, даже если это не я. Мавуика помогла нам одержать победу в той битве, в чём смысл винить еë в том, что она забыла про тех кого не знала? Оророн, словно прочёл мои мысли, сказал —Мы все дети Натлана, бро. Они были детьми Натлана. Хоть я и слабо понимаю соплеменников, но все они хотят, чтобы их конец был героичен и они получили хоть каплю признания нашего лидера.

***

—Я не нашёл слов, чтобы ответить ему тогда. Да и не хотелось. Мне казалось, что ничего не сможет облегчить мою боль от смерти Куичи, но тот день помог. Я не отпустил еë потерю до конца даже сейчас, но я смог рассказать об этом кому-то ещё кроме Оророна. Это прогресс, правда?       Тумайни кивнул/а, было видно в глазах напротив, что ему/ей правда не наплевать на это. За меня радуются. За эту банальную вещь, которую, как мне кажется, могут легко пройти все, но не смог я. Но моё лицо померкло, когда я понял, что из того, что я могу рассказать собеседнику осталась последняя история. Остальные истории слишком личные для меня или для Оророна. А может я просто устал и хочу закончить с этой темой и отдохнуть от такого долгого разговора. —Про жертву Капитано... Я э-э... Не думаю, что я знаю про это больше чем ты, но я знаю, что это стало для Оророна точкой. Он не был готов к этому повороту. Никто не был. Даже я. Даже ты.

***

      Открытие мемориала в честь памяти павших. Здесь толпа, но меня волнует тут только одна фигура, которую я не могу найти взглядом. Где он?       Закончились речи; толпа начала расходится. Кто-то идёт к себе горевать о своей потере, кто-то идёт праздновать, давясь едой и другими угощениями. Солце светит ярко, а "Солнце" уходит в сторону вместе с Тумайни, чтобы поговорить о чём-то своём, но меня это не волнует. Не моё дело. У мемориала практически никого нет, за исключением того, кто мне и нужен. А также вместе с ним старейшина Итцли. Она кричит на него, гладит его по спине одной рукой, ведь не может дотянуться до головы, с которой слетел капюшон, а второй своей рукой держит его руку, умоляет его уйти от сюда и не мучать себя. Редкие моменты, когда шаманка прямо показывает, что она беспокоится за него. Но Оророн не реагирует, он лишь смотрит на колонну. Туда, где изображён предвестник, туда, где изображён настоящий герой - Траин. Не может смириться. Я понимаю каково это, бабуля Ситлали тоже. Всë таки за двести лет она застала смерть нескольких поколений. Потеряв веру в себя шаманка отпускает Оророна и уверено идёт куда-то, пока не замечает меня. —Ифа, поговори ним, - начала сразу, беря меня за руку, чтобы я не ушёл. Я не собирался, только искал Оророна — не видел его с момента торжества, а оно было несколько дней назад. —Он не слушает меня. Совсем. Мой мальчик совсем отказывается понимать, что первый предвестник ушёл. Быть может он хотя бы тебя послушает, прошу. Я беспокоюсь за него, помоги ему.       Она погладила мою руку своими руками, на которых были морщины, скрытые от глаз людских. Девушке передо мной больше двуста лет, но можно ли говорить, что она молода? Внешне — да, а разумом? Больше двух веков проживания, больше 8 поколений были смыты из жизни прямо на еë глазах. Дети, которые только были младенцами, становясь детьми, слушали истории о великой и злой шаманке, а становясь на грани смерти были проведены в Царство ночи этой же, всë ещё, внешне молодой женщины. И снова дети, и снова смерть. И снова. И снова. Боясь сближаться с кем-то, она взяла под своё целое, но слабое из-за собственных бед и неудач, крыло Оророна. Если бы он был кем-то, то она не подошла бы к нему, не стояла бы рядом, не пыталась бы хоть как-то успокоить, не подошла бы ко мне, а просто оставила. Как и тех кого-то. Является ли еë желание помочь внуку сейчас, когда он достиг чего-то, что находится ниже дна, попыткой искупиться за прошлые ошибки, собственные слабости в его сторону и нелестные слова, брошенные из-за помутнения рассудка от очередного стакана спиртного? Я не знаю. Не могу судить. Я не испытавал этого никогда, лишь слушал, вникал, но не понимал. Это решение во власти Оророна, который сейчас хоть и стоит в нескольких метрах от нас, но на самом деле он где-то не здесь, он... его мысли были где-то в западе отсюда, в ныне мёртвом городе — Очконатлане. Там же, где и человек, с которым он мечтал меня познакомить.       Ситлали метает взгляд от меня к Оророну, вновь на меня и вновь на него. Спокойный кивок, и усталый взгляд моих глаз ловит обеспокоенность чужих женских. Она похлопала меня по плечу, и хоть она не сказала этого, но еë губы дрогнули в тихом:"спасибо тебе", которые пропали в ветре, криках празднества и шёпоте мёртвых, пока я шёл к Оророну. —Хей, бро, — я не знал, как начать. Как мне стоило сейчас себя вести, чтобы помочь ему, а не сделать хуже? —Ты как?       Оророн кинул взгляд на меня в котором была практически та же бездна, что победила наша богиня. Изгнала бездну, победила войну:"Бездна миновала — Натлан победил!", кричали все в тот день, но бездна жива. Она затаилась в победилях, те кто заплатил свою собственную цену, положив на расплату личное счастье — родных и близких. Я видел этот взгляд всегда, но не во всех. Мои соплеменники, кто потерял родных, мои знакомые, кто потерял товарищей. Этот взгляд был моим, когда не стало моих родителей, а потом Куичи. Я знаю, что это. Я знаю, каково это. —Я скучаю, Ифа,— сказал он негромко, вернув взгляд обратно на мемориал. Он сжимал пальцы в кулаки, до побеления пальцев, до ран, что начали кровоточить. Губы, которые потрескались от обезвоживания, сжимались в линию.       Он не пил воды. А ел хотя бы? "Что же ты делаешь, бро", мелькало в мыслях, смотря на него. Он заметно побледнел за то время, что мы не видильсь. Он хотел что-то сказать, что-то прокричать, ругаться так, как не принято в любом обществе, в любом регионе, но он не мог, Оророн не способен на это, к тому же, я имею мысли о ком может быть его гневная тирада. — Почему Ифа? Траин хоть и был испорченной капустой, но даже такая капуста живёт... Почему же он...?       Плечи содраглись, начиная трестись. Он не закончил. Я не требовал. Его губы дрожали, и он начал всхлипывать, прикладывая усилия, чтобы не зареветь, как раненый зверь. Он не плакал, никогда в жизни Оророн не плакал. Я молил кого-угодно, чтобы эта горечь не постигла его; чтобы странный блеск в глазах его не был сожран проклятой бездной; чтобы он всегда откапывал свой урожай, а не трупы; чтобы он не знал, что значит потерять что-то дорогое, без права на прощание.       Я прижал его к себе. Казалось, что этого можно было и не делать, ведь я даже руки толком разомкнуть не успел, а он уже прижался, вцепившись в мою спину железной хваткой. Его трясло, но не от холода. Больше не от холода. —Это пройдёт, — сказал я, натягивая его разорванный от когтей зверьков, которые постоянно просят у него угощения, капюшон, скрывая его лицо, а после прижал ближе. Это было ужасно. Это было наглое враньё. Ничего не пройдёт, ни то зрелище кровавой бойни; ни те трупы, что были сожжены; ни бездна, что оставила отпечаток в истории не только Натлана, но и всех семи регионов; ни боль от потерянных конечностей и утраченного здоровья; ни бездна, что поселилась в сердцах скорбящих. Это не проходит. Я знаю и понимаю. Теперь пора понять это и Оророну. — Всё закончится, Оро. Мы будем в порядке.       Не будет. Никогда. Я могу судить по себе, по своей больной руке, которая не может больше работать также, как и раньше, по тому, что до сих пор нахожусь в оковах скорби и горя. И постоянное чувство вины. Не они должны были умиреть там, тогда и вообще. Но мы тут живы, а они, к сожалению, уже не с нами. —Я ненавижу еë, — шептал Оророн между всхлипами мне в плечо. Я знал к кому была обращена ненависть. Заслуженная? Я считаю нет. Не Мавуика решила за Траина, не она заставила его сделать это. Он сам так решил, молча и уперто, не принимая другого мнения, которое было у Оророна. Он понимал, что Оророн будет против, что, возможно, он отказался бы помогать Капитано в совершении натурального самоубийства, пусть и в благих целях. Понимание этого заставляло чувствовать себя хуже, ведь этого не мог принять Оророн. Он обозлился, но не на мир, а на одну конкретную личность — Мавуика, Пиро Архонт, наш лидер и наше "Солнце". —Так нельзя, бро, — говорил я, но было уже поздно. Теперь ему было всë равно. Пусть за него сейчас будут говорить эмоции, позже он успокоиться, и вновь займется огородом... Чем угодно, что сможет ему помочь заглушить тоску и притупить душевную боль, ведь по другому с ней не справиться. Пусть так. Он впервые проживает это. Я буду рядом, ведь я разделяю его боль и скорбь, но не взгляды.

***

—Если когда-то встанет выбор между верой нашему Архонту или верой Оророну, то я не знаю, что бы выбрал, — сказал я, обращаясь к Тумайни, пока он/а собирался.       Мне не ответили, но и не нужно было. Я не знаю, зачем сказал это. Я дал ему/ей с собой несколько печенья, чтобы он/а угостил/а свою спутницу. Я попрощался, поблагодарив за то, что меня выслушали и не осудили. Никого, ни меня, ни Оророна.

***

      После этого разговора наступило затишье в понимании Натлана. Стёртые войной граффити сменились новыми, как и на смену падшим войнам пришли новые дети, которые не будут знать всего ужаса, который был до них. Это славно, но боюсь как бы они не позабыли для чего была вся эта бойня в пятьсот лет. Иногда ловлю себя на мысли о том, если сможет случится что-то такое, что кланы вступят в бойну между собой. Когда-то ведь такое было уже, как выяснилось.       Оророн...Он занимался огородом, пару дней назад он принёс мне первый урожай, который был после окончания войны. Сказал, что я до сих пор похож на созревшую редьку, потому что до сих пор бледный и выгляжу соответственно, как овощь, а потом снова поил меня молоком. Иногда он просто молча приходил ближе к вечеру, когда я был уже у себя дома, а не в клинике и заполнял очередные бумаги с историей заболеваний, и молчал. Он скучал. Скучал по Капитано, тому кого он в тайне считал отцом и верил, что когда закончится война, то он сможет сохранить с ним связь, хотя бы письмами. В те моменты тёплое молоко с мёдом давал уже я ему. Бывало, что он вновь тихо говорил, что жертвовать собой должна была Мавуика, а не он, а мне нечего было ответить, ведь меня там не было. Я знаю ситуацию только со стороны Оророна и некоторые моменты узнал от старейшины Итцли. Он не винил меня, а только протягивал руку, чтобы погладить по голове. Знал, что я переживаю, знает, что я боюсь за него. —Ты хороший, бро, — говорил он мне. — Когда-то начнётся новый сезон урожая, в котором ты будешь самым свежим и полезным овощем. —Спасибо, кент. Когда-то мы оба выдохнем не с тяжестью, а с облегчением.       Всë началось по новой и достогло точки в один чёткий миг, когда в Натлане появился тот робот. Всë закончилось благополучно, к тому же, в течение месяца Тумайни и она должны были плыть в Нод-Край. Автономный округ Снежной, сейчас там начали активную деятельность Фатуи под предводительством какой-то предвестницы.

***

      Оророн, в очередной раз потащил меня на какую-то авантюру. Желание познакомить меня с Капитано не оставляло его странную голову с чудокаватыми для многих мыслями. —Нужно ещё захватить цветы скорби, бро, — говорит он слишком оживленным голосом для того, кто несколько месяцев общался только со мной, Какуку и старейшиной Ицтли. Это было его собственным желанием, его способом принять уход того, кто стал ему близок. — Они расцвели. Я думаю, что они не зря будут знаком памяти, Ифа.       Я только хмыкнул, вспоминая момент, когда мы, а вернее Оророн, их посадил. Память вещь хорошая, а искалеченная память и ужасающие зрелища, которые можно увидеть— лишь чудовищное проклятие. Те картины, что я с горем, но смог начать забывать, не прокручивая их каждый день перед сном, вновь перед глазами. Трупы, огонь, переходищий в едкий пепел, лица людей и тело Куичу. Я не смогу забыть. Уже не смогу. Все титанические усилия будут напрасны, пришло ко мне это осознание, когда Оророн привёл меня к этому месту. Тут нет той страшной картины, а на еë месте лишь диковинные цветы.       Красные бутоны, которые словно напитались кровью тех, кто был здесь бессовестно сожжён, были весьма крупными. Стебель одного цветка мог выдержать пару бутонов, не ломаясь под тяжестью знания о том, что тут происходило, чем был Натлан всего лишь год назад. И эти цветы могли бы описать Натлан, если бы это говорила Пиро Архонт. Сильные духом, не страшась смерти, зная, что за спиной пять веков таких же сражений, с гордостью, мужеством и нечеловеческой жаждой победы, стоят прямо и несгибаемо, как эти цветы. Но когда я озвучил эту мысль Оророну, он сначал подергал своими острыми ушами на макушке, раздумывая над этой мыслью, а после несогласно покачал головой. —Нет, глупый Ифа, — сказал он, срезав садовыми ножницами пару цветов. Когда мы успели прийти? Или мы уже давно тут стоим? Рука, которая пострадала от ожогов полгода назад, вновь заболела. Шрамы на этой руке, скрытые тугой перчаткой, почему-то снова заныли болью. Что не так? Тело кричало, что ему не нравится эти воспоминания? А может оно тоже вспоминает этот год, отзываясь болью, чтобы показать, что я не прав. А может я пароноик и выдумал эту боль. — Цветы несут память, гордо стояв, впитав в себя всю ту боль, что схоронилась в наших землях, как семена овощей и фруктов. Они цветут, чтобы показать, что боролись мы не зря, но и показать, что эта красота пропиталась нашей болью. А дети Натлана, те кто застал войну, уже давно завяли. Ты тоже завял, разве ты не понимаешь этого, кент?       Опять интонация в которой меня держат за глупого ребёнка. Я... Я же могу жить дальше и с этим грузом, сейчас мне даже легче. Я смог принять смерть Куичи, и кошмары беспокоят меня лишь раз в пару месяцев, а не каждую неделю по несколько раз как было раньше. Да, количество сна не прибавилось; да, я продолжаю забывать про еду; да, я устал. Но ведь я почти всегда успеваю помочь нуждающимся. Руки дрожат временами, но в моменты тонкой работы, они не дрогнут. Больше не дрогнут. Никогда.       Оророн взял цветы, и пошёл дальше в Очконатлан. Там, где была могила первого предвестника, там, где сидит тело Траина. К трону Первобытного Огня мы шли молча. Древний город был пропитан тишиной и былой мощью, всë было слишком величественным и на этом фоне, хотелось спрятать всю свою жалость и недостатки. Тишина в этом месте, не расслябла и не грела, а душила и сжигала заживо. Ощущение того, что здесь произошло что-то. Лестница к трону была... Еë не было. Местами разрушенная, а местами отстуствовала вовсе, что пришлось просить помощь у диких кукузавров, благо с заврианами я научился практически мастерски договариваться.       Чем ближе мы поднимались по последней лестнице, тем задумчивее был Оророн. Что-то намечается. Я почувствовал это ещё не прошлой неделе, когда он несколько раз за день мог прийти ко мне и просто болтать, давая тёплое молоко. Было холодно, холод исходил не только от камней, которые напоминали о силе фигуры, которая сидела на троне, но и внутреннего напряжения, словно окунули в ледяную воду, за исключением того, что бодрящего эффекта не было. К Траину подошли в уже совсем давящей тишине. Оророн аккуратно поднес цветы на колени Капитано, что-то тихо прошептав. Я не услышал, но возможно это было обращено не мне. Моя рука потянулась к голове и сняла шляпу — единственный знак уважения, который я могу позволить в этих обстоятельствах. Хотелось бы сделать большее: поблагодарить, пожать руку, поднять тост. Что угодно, но уже поздно. Времени для знакомства не было. Когда-то я думал иначе. —Что с ним? - тихий вопрос с моих губ, пока зрение чётко видело, что его грудь поднимается под его теплым пальто предвестника, — Он здесь? Что бы это не значило. —Здесь только мы с тобой, бро, - сказал он, но не оторвал взгляд от живой, но пустой фигуры. — Его созание теперь едино с Владыкой Ночи. Как сросшая вишня, представляешь?       Он хмыкнул, но в разных гетерохромных глазах напротив была только бездонная тоска. Скучает, но ничего не может изменить. Я посмотрел на фигуру. Прямая осанка, руки сложенные на бока трона, а одна из них крепко держит меч, воткнутый в камень. Это что же за сила была в этом человеке, что он так легко проткнул эту породу? Лица Капитано не видно — маска скрывало выражение, но если всмотреться, то можно разобрать очертание. Дыхание тела сбивало с толку, но я больше не буду спрашивать об этом Оророна. Видно, что он не отпустил его, а лишний раз трогать не зажившую рану вредно. Моё любопытство может подождать.       Пару минут слышались тяжёлые вздохи и с моей, и со стороны Оророна. —Холодает. Может вернëмся домой, ке- —Я хочу уйти вместе с путешественником/цей, Ифа.       Я застыл, время застыло, застыло всë, даже посторонние звуки и моё собственное сердце. Уйти? На сколько долго? Куда уйти? Почему? Что я сделал не так? Может он имеет ввиду какое-то путешествие? —А-а..., - дыхание срывало, собственная грудь нервно поднималась от неспокойного дыхания. — Ты шутишь.       Это не был вопрос. Голос в этот момент сорвался и был шёпотом. Блеффует, издевается, просто хочет посмотреть на реакцию, как раньше. Пожалуйста. Пусть это будет шуткой. Неудачной, но шуткой. Но серьезные глаза напротив и даже намёка на улыбку, грубо убивало все надежды на корню. Мне словно вгрызлись в сердце, которые было всегда открыто перед ним и принимало все его выходки. Оророн иногда отводил взгляд, но в эти моменты в нём был только стыд, а не намёк на шалость. Что же это такое происходит? —Уйти? - шептал я, опперевшись спиной о странный камень, который отливал синевой. Он был холоден и наконец-то этот холод немного отрезвлял, хотя желание напиться до безпамянства впервые в жизни билось в моей голове, желая свершится и стать реальностью. — Зачем? Да, тут не разделяют твоё мнение про Мавуику, но тут у тебя всë: Ситлали, знакомые, огород. Я в конце то концов. —Ты хороший, Ифа, но я решил это. Ещё на прошлой неделе, не зная как признаться перед тобой, - он подошёл и положил руку на мою голову, в попытке успокоить. В его глазах была уверенность в выборе и стыд за этот выбор передо мной, а в моих неверие и старая боль осознания потери. — Я хочу присоединиться к Фатуи. —Ты с ума сошёл, Оророн! - я не признал свой голос. Крик отчаяния, в котором собственный голос срывался, вместо спокойной и внятной речи для проведения спокойной беседы, выесняя причины решения. —Капитано рассказывал об их цели — сжечь старый мир и построить новый без гнëта богов. Я хочу завершить ту цель, что он начал, - Оророн посмотрел на Капитано. Сердце бога, организации Фатуи осталось получить последнее сердце бога, которое было у нашего Архонта. Гнозис, который она героически защитила в битве с первым Предвестником. — Я не хочу больше видеть, как она пирует на остатках падших воинов, моих и твоих товарищах. Пусть она ответит за свой обед лицемерия. Она пожирает урожай, Ифа, и отказывается заново засыпать семена, вскапывать землю, обрабатывать и тщательно ухаживать за ней, чтобы получить следующий урожай.       Я слышал его через слово. Мне стало дурно. Предательство? Присоединение к Фатуи. А что станет с Ситлали? А кто останется у меня, когда он уйдёт? Неужели это из-за того, что я был недостаточен для него? Недостаточно был рядом? Недостаточно поддерживал. Где-то не успел помочь? Где я накосячил?! Это правда из-за того, что я не разделил его взгляды про веру в Пиро Архонта? Нет, пожалуйста. Это не правда. —Ты бросаешь меня? - сейчас не до шуток. Рука заболела с новой силой, желудок скрычивает, но надо держаться, голова разболелась, словно всё в теле пыталось через боль заглушить остальные мысли про речи Оророна. —Я буду писать тебе, бро, - он зовёт меня также. Теперь это звучит как насмешка, хотя ничего не поменялось. Он прижал меня к себе, пока меня пробирало дрожью. Слова были обещанием, а значит, что он оставит меня. —Присмотри пожалуйста за моим огородом в этом году. Сейчас там посажены семена и они хотят внимания к себе, чтобы вырости большими и стать хорошим урожаем в будущем. Я не смогу за ними присматривать в скором времени.       За что? Почему именно я? Почему меня снова бросают близкие? Оророн был последней надеждой и верой в то, что жизнь и в правду может вернуться в спокойное русло, после пережитой войны, а сейчас. Я ни в чём больше не уверен. Мне стоит искать виноватых? Желание отказаться от бога стало выше всего? Семьи? Друзей? Любимого занятия? Да, тут не идеальная жизнь, но теперь в Натлане безопасно. Мавуика способна защитить, закрывая глаза на людские беды, но защитит.       Мы долго стояли. Оророн не отпускал меня, а продолжал держать меня. Он говорил что-то о Нод-Крае, о том роботе, которая ходит по всему Натлану, про то, что он не знает, как рассказать бабуле о своём решении. Он хочет уйти тихо, оставив одну только записку. Подло, но по-другому он не сможет уйти. Я желаю ему счастья, всегда желал и всегда буду. Даже если этого счастья не будет у меня.       Послышался крик Какуку и хлопанье его крыльев. Я оставил его в племени, чтобы если кому-то нужна была помощь, то он прилетел за мной. Похоже, что мне пора бежать. Оророн отпустил меня. —Мы ещë увидимся же, да? - спросил я, надевая шляпу обратно на голову, предворительно подобрав её с камня. Похоже, что она выпала из моих рук от... таких новостей. —Я попрощаюсь с тобой перед уходом, бро, - сказал он, смотря мне в глаза, когда я зацепился за ремень на ранце Какуку, который был сделан специально, чтобы хвататься за него и перемещаться.       Прощание? Прощаются, когда человек больше не вернётся. У нас осталась с ним одна последняя встреча, после которой не будет больше ничего. Ни посиделок на кухне, ни тёплого молока, ни глупых, но таких родных шуток, ни свежих овощей, которые он принесёт мне, из-за того, что я опять не купил еды в связи с загруженносттю. Не будет речей в спокойно-отчитывающей интонацией, не будет дружеских разговоров в теплых вечерах на склонах между кланами, не будет больше совместной возни в грядках. Ничего больше не будет. Останется открытая рана и вдребезги разбитые надежды, которым не суждено оправдаться. Я впустил Оророна в свою жизнь, когда мы были детьми, делил с ним и радость и горе, точно также как и он со мной. Но почему я чувствую такую боль, словно меня пронзили в самое сердце спины и с груди. Ничего хорошего больше не будет, а его атеизм закончился плохо.