Ваниль на губах твоей тьмы

Любовь не лечит. Она лишь даёт чужим пальцам право ковыряться в твоих незаживающих ранах. И ты разрешаешь. Потому что боль - единственное, что еще доказывает: ты хоть что-то чувствуешь. Она знала. Знала, что это—неправильно. Что это — грех.   Что они обречены с самого начала.  Знала, что у них никогда не будет счастливого конца, нормального начала и спокойной середины. Но разве это имело значение, когда тьма внутри звала громче, чем все голоса разума? Когда каждый нерв в её теле кричал, что только там, в этой пропасти, она найдёт то, чего так отчаянно искала?   Гермиона всегда чувствовала себя чужой.  Даже в толпе — одинокой.   Слишком громкой для тихих библиотечных залов. Слишком тихой для шумных пиршеств Гриффиндора.   Слишком умной, чтобы не видеть собственного уродства, той трещины, что пролегала через всю её душу. Грейнджер не признавалась себе годами.  Боялась заглянуть в бездну.  Но бездна уже жила в ней.

Тёмная.  

Голодная.  

Неотвратимая.  

Осознание пришло тихо, как призрак в ночи.  Как те кошмары, где Беллатрисса шептала её имя.

Звала.  

Соблазняла.   

Искала. 

Сначала все было любопытством. Вызовом. Сможет ли она? Потом интерес, что в одержимость перерос и жег изнутри, как лихорадка.   Когда Дамблдор объявил, что пожирателей смерти не убивать будут,  а лечить, в её жилах вскипела странная радость.  Она знала, что ее, как золотую девочку, идеальную Гермиону, пошлют к самой безумной.  

Как насмешку.  

Как наказание.  

Как издевательство.

А она? Она не сопротивлялась. То ли от желания быть нужной, то ли от тёмного предвкушения, но её сердце бешено стучало, когда она думала о них вдвоём.   В Мунго она вошла без страха. Только ледяное спокойствие  и пустота в груди. За две недели ей вручили папку. Толстую. Пахнущую пылью и болью. С жизнью той, что снилась ей по ночам. И когда она увидела её, то что-то внутри надломилось.   Беллатрисса больше не была королевой. Только тенью былого величия. Всё так же прекрасна, благородна, с идеальной осанкой, безумно красивыми обсидиановыми глазами и бледной кожей, но сломанная, пустая, выпотрошенная.  Гермиона наслаждалась, когда та кричала, что она — больная мразь, что её истребить надо.   Даже когда Нарцисса,  всегда холодная, всегда неприступная,  рыдала, умоляя спасти сестру, Гермиона не дрогнула.   — Миссис Малфой, я делаю то, что велено, —  сказала она сладко, с фальшивой улыбкой.   Но внутри восторг, ликование, ведь что Нарцисса отдала дневник.   Детский. Исповедь маленькой Беллы. И Гермиона чуть не бежала домой,   сжимая его, как самое дорогое сокровище.   Рон не понимал. Он никогда не понимал. Ни её ума. Ни её тьмы. И ей впервые так все равно было, что он уйти может, и их нарисованное Молли будущее, словно карточный домик на ветру, рассыпается. Но в тот вечер, когда он вломился в их спальню, увидев её с дневником Беллы в руках, с глазами, полными слёз, он взорвался.   — Ты больная! — зарычал он, хватая её за плечи. — Сколько можно?! Ты одержима этой тварью!   Гермиона не отстранилась.  Просто смотрела на него, как на чужого.  Он больше не был ее Роном, она больше не была его Гермионой. Теперь она другой принадлежала. Умом, душой и сердцем.   — Оставь меня, Рон.   — Нет! — взревел он, тряся её. — Это ненормально! Она убивала людей! Она пытала тебя!   — Ты не понимаешь.   — Да я всё прекрасно понимаю! — закричал он, швырнув дневник об стену. — Ты влюбилась в неё! В эту суку больную!   Тишина. Гермиона не отрицала. Просто дневник подняла, прижала к груди, как что-то драгоценное.   — Да.   Рон отпрянул, как будто её слово обожгло его.  Как его Миона может любить монстра? Ту, из-за которой его брат погиб? Была ли это его Гермиона?  — Ты... Ты серьёзно?   — Я не могу её ненавидеть. Не теперь.   — Она сломала тебя, Гермиона! — застонал он, сжимая кулаки. — Она в твоей голове!   — Она... такая же, как я.   Рон замолчал. Потом резко развернулся, хлопнул дверью. Наутро он ушёл, видимо к Гарри, видимо пить, обдумать. Ей уже все равно было.  Ночью, при тусклом свете лампы, за бутылкой вина, она читала. В Гермионе тогда что-то сломалось.  Впервые ей стало жаль. По-человечески жаль ту, что ночным кошмаром ее друзей была. Впервые она заплакала на третьей странице, где двенадцатилетняя Белла, чтобы защитить младших сестер вину на себя взяла и наказание от отца получила. Такое, от чего многие бы взрослые волшебники не выдержали.   И этого хватило. Чтобы образ девчушки на подкорке мозга осел. Хватило, чтобы Гермиона плакала. А потом она ей снилась. Как маленькая Белла руки к ней тянула и о помощи молила. Чуть позднее сложилась традиция, бутылка вина, крик Рона и ее дневник.  Больше всего Гермиона рыдала, когда отец узнал о любви шестнадцатилетней Беллы, в подвале запер и мучал на протяжении нескольких дней, леглимацией ее разум ломая, чтобы она больше об этом даже думать не смела. Гермиона чувствовала её боль, как свою. Каждый удар. Каждое унижение.  Спустя пару страниц Беллатриссу уже к свадьбе готовили. Она словно чувствовала страх и отвращение шестнадцатилетней Беллы.  Гермиона никогда не забудет горечи и печали, которую испытала, когда  о первой брачной ночи прочитала. Ее рвало. 

Долго. 

Сильно. 

Тяжело.

А юная Белла после этого неделю в кровати провела, зелья и слезы глотая. На двадцать первой странице ее ступор охватил, когда семнадцатилетняя Белла о своей беременности писала.  Сначала с горечью и боязнью, что мальчика не родит, а после с радостной вестью о дочери. Ведь теперь у нее в мире будет кто-то, кто будет любить ее и принадлежать только ей.  Дневник Блэк почти семь страниц был исписан приторными ожиданиями, Гермиона даже расплакалась после строчки, о первых пиночках малышки.  В это же время и появился Том Рэддл в ее истории. Сначала на коротких собраниях с ее мужем. А после в восхищении глупой и молодой Беллы. Том был обходительным, интересовался именно ею, из большинства выделяя, впервые отдавая чуточку тепла и любви, в которой она так нуждалась.   На двадцать шестой странице мир Гермионы рухнул вместе с миром Блэк, когда та, на миссии, ребенка потеряла и с ума сходить начала. А Гермиона рыдала, ломая ногти о страницы. И себя ломала, об ее историю.  Спустя сто двенадцать страниц Гермиона поняла, в какой момент Том сошел с ума и передал чуточку безумия Белле. За неповиновение и свое мнение наказывая. Горькие слезы глотала, когда читала о том, как он грубо брал ее когда хотел, и иметь позволял тому, кто хотел.  Последняя страница была заполнена за пару дней до битвы, где Блэк прощалась. Перед Андромедой прощения прося, строчки о том, как нарциссу любит особенно чувственными были. Она будто понимала, что конца не избежать как бы она не старалась, ведь ее конец давно наступил, без справа на еще один шанс. Теперь Гермиона не могла ее ненавидеть, не могла видеть в ней плохого человека, который любил лишь дважды: своего ребенка, который не родился и сестер. Тома она уважала, потом боялась, а под конец стала ненавидеть.  Беллатриссу сломало, когда Грейнджер, вместо старой тактики давления, принесла зеленый чай с малиной, лимонное печенье и темный шоколад, а после тихо спросила как она. Впервые кто-то интересовался не «почему» или «зачем», а ею. Так делала только нарцисса, когда ей было около пятнадцати.  Она не могла смотреть этой золотой девочке в глаза, где читалась жалость, забота и что-то теплое. Слишком домашнее, надежду на лучшее дарившее. Беллатриссе было бы гораздо легче и проще, если бы Грейнджер кричала на нее, ударила чем-нибудь тяжелым, пытала или унижала ее. Если бы вопросами ее мучала и за больную суку держала. Все лучше, чем видеть взгляд карамельных глаз, за которыми скрывалось беспокойство.  После первой их настоящей встречи, где не было масок и лжи, Беллатрисса плакала. Нет, рыдала. Свернувшись клубочком и обнимала плюшевую панду, что ванилью была пропитана. Эту игрушку Грейнджер, Гермиона принесла.  В следующие несколько недель палата беллатриссы уже уютом дышала. Где лежали раскраски и разноцветные маркеры, DVD-диски с маггловскими мультиками, а еще плеер с наушниками был. В ее палате всегла свежие фрукты и ягоды теперь были, а так же несколько пачек лимонного печенья.  Беллатрисса с трепетом ждала их встреч, тех, что к жизни возвращать начали. Теперь в ее гардеробе были толстовки и фланелевые штаны, что Гермиона принесла. Они пахли ею. Пахли ванилью. Пахли домом, радостью и надеждой. И теперь, для Беллатриссы, ваниль только с золотой девочкой и теплом ассоциировались.  Но была проблема. Беллатрисса боялась. Каждый раз, когда Гермиона уходила, она цепенела, ожидая, что та не вернётся.  

"Она передумает."  

"Она одумается."  

"Она поймёт, что я — чудовище."  

Но Гермиона возвращалась. Всегда возвращалась. С уютом, теплом, трепетом, новыми историями и новыми надеждами. И Белла не понимала.  Почему?   Она не заслужила этого.  Не заслужила доброты. Не заслужила заботы. Но больше всего она боялась, что однажды Гермиона проснётся и увидит правду. Что она—пустая, сломанная и ничего не стоящая.   — Через месяц тебя выпишут, —   сказала Гермиона. И Белла испугалась.  

«Это конец?»  

— А потом? — Месяц я буду навещать тебя по протоколу, а после только если ты сама захочешь.   — Захочу.   Одно слово. Как клятва, что громче тысячи слов о любви и нежности кричала.  В тот же вечер Гермиона ушла от Рона. Гермиона на кухне сидела и плакала. Наконец-то понимая почему всю жизнь больной себя считала.  Кто бы мог подумать, что золотая девочка влюбится в совсем не золотую Блэк? Два чемодана. Тихий шаг.   — Из-за неё? — крикнул он.   Она только лишь кивнула и скрылась в ночи, подобной той, ради кого делала все это.   Неделю её рвало. От стыда. От боли. А еще стыд захлестывал. Уже не перед Роном или его семьей, а перед Гарри. Ведь любить посмела ту, что помогла его родителей жизни лишить.  Он пришел поздно, почти в полночь. В ту ночь они вовсе не спали. Гермиона плакала и извинялась, а Гарри по-доброму дурой ее называл и шептал, что все хорошо и он все понимает.  — Я всегда знал, что тебе нужен кто-то другой, как она. Рон очень хороший, надежный, невнимательный, домашний и неуклюжий. Это наш Рон, который тебе не подходит. Он никогда не понимал тебя, ты другая Миона, может быть в чем-то я не понимаю тебя и не поддерживаю, но если ты думала, что для того, чтобы ты перестала быть моей сестрой этого будет достаточно – ты ошибаешься  И Гермиона была благодарна, безмерно и безоговорочно. Вот он, ее Гарри, ее семья, ее поддержка и опора.  — Я ушла от Рона — сказала она Белле.   Та растерялась.   — Ты расстроена?   Гермиона усмехнулась, внутри рассмеялась, как Блэк все еще учится понимать человеческие эмоции и поддерживать людей.  — Он не понимал меня.   — А кто понимает?   — Ты.   И в этом слове — всё. Был дан ответ. Гермиона открыла ей душу, а Блэк приняла, и в ее груди впервые что-то теплое оседать начало.  С появлением Грейнджер в ее жизни вообще очень многое изменилось.  Она снова начала чувствовать что-то кроме отвращения и ненависти.  Она впервые узнала какого это, когда другой человек заботится о тебе просто так, не требуя ничего взамен, лишь бы тебе хорошо было. Нарцисса всегда так делала, но это другое, она была ее сестрой, частью семьи.  Блэк не понимала, как черт возьми, кто-то настолько нежный, добрый и светлый может заботиться о ней?  Ответ был прост: они были до тошнотворного смеха одинаковые , пусть и не одна не признавала это. Беллатриссе до сих пор казалось, что в какой-то момент Грейнджер ей скажет: «вот и все, теперь ты делаешь что хочешь, было весело с тобой работать, удачи» и честно, до чертиков этого боялась. Ужасно сильно.  Но и винить ее не могла. Блэк знала, что теперь: она, ее душа и разум принадлежат Грейнджер, просто не понимала, что все тоже самое принадлежало и ей, что Гермиона свое сердце на блюдечко выложила и черной каемочкой укрыла, лишь бы Блэк понравилось. Они обе теперь принадлежали друг другу, две сломанные, две пустые.  Сегодня Беллу выписали. И придя поздно вечером к ней домой, разделяя поцелуй, полный нежности и обещаний, она поняла, что плевать хотела, что было правильным, а что нет. Плевать она хотела на письма с проклятиями от Рона, на письма с мольбой образумится от Молли, на письма, где Артур спрашивал как так, ведь эта женщина его сына убила. Ей было абсолютно все равно, ведь теперь Гермиона впервые по-настоящему счастлива, и по-настоящему дома.  Чтобы ваша жизнь изменилась, может потребоваться около двух минут. Сто двадцать секунд. Это все, что нужно. Один момент. Одна улыбка. Один поцелуй. Один захватывающий опыт. И когда она смотрела в  темные глаза Беллы, Гермиона чувствовала, что каждая миллисекунда из этих ста двадцати секунд была на виду; за долю секунды она прокручивала в памяти каждое мгновение своей жизни, все, что могла вспомнить. Все: хорошее, плохое, болезненное мелькало  перед глазами. И вдруг пришло осознание, что с ней, с той, которая восстановилась из пепла - она впервые может дышать, и будет это делать с Блэк в унисон.  Она нашла то, что искала. Тьму, которая понимала и принимала ее уродливую душу. Сейчас она дышит. 

Только с ней. 

Только так. 

Здесь и навсегда.