29.7
24 сентября 2025 г., 21:00
То, как Грей не сводил глаз с Эдварда, ясно говорило: он действительно волновался. Ведь они только что вместе пытались напоить его лекарством — как можно было не понять? Но в то же время Грей явно настороженно относился к Джоффри. Разве его задача не в том, чтобы защищать Эдварда от меня? Разве он не беспокоится, оставляя его в моих покоях?
— А если его высочество проснётся глубокой ночью? Что вы будете делать?
— Разбужу и покормлю его, разумеется.
— А если королева неожиданно нагрянет?
— Ты хоть раз видел, чтобы королевские особы приходили без предупреждения? Знаешь, сколько людей должно быть задействовано, чтобы организовать её выезд? Мы узнаем о её визите ещё у ворот.
— А если состояние его высочества внезапно ухудшится? Серьёзно. Настолько, что потребуется врач?
— Я что, у тебя экзамен сдаю?
Грей закатил глаза.
— Прошу прощения. Не смел вас проверять.
— С Эдвардом всё будет в порядке.
Эдвард не умрёт здесь. Ему ещё предстоит отправиться в Академию и встретить главную героиню.
— Если ты так переживаешь — оставайся. Всё будет хорошо.
Грей растерялся. Он заколебался, словно хотел что-то сказать, но не решался.
Наконец он спросил упавшим голосом:
— Откуда вы можете знать? Вы же не врач.
— Раз уж ты так беспокоишься, ночуй здесь. Разве смог бы ты спокойно спать, оставив Эдварда на попечение человека, который и не врач вовсе?
— ...Не смог бы.
Наверное, на это есть причина. Может, ему ужасно неприятно ночевать в одном здании с Джоффри.
— Почему?
— Кажется, я слишком беспокоюсь о его высочестве Эдварде.
Это вообще по-корейски?
— Но ты же и правда беспокоишься?
— Разве это слишком?
Я не знал, что ответить.
— А... Да?
— Я не испытываю к его высочеству такой уж симпатии. Разве я не говорил вам раньше? То, что я чувствую к Эдварду — обычное человеческое сострадание, которое может испытывать кто угодно. А превратили меня в такого человека вы, ваше высочество. Если бы вы не поступали так всё это время, я мог бы смотреть на вас обоих беспристрастно.
— ......
Что же натворил Джоффри? Я не стал переспрашивать. Продолжал молчать, давая Грею возможность высказаться.
— И вы не станете упрекать меня за то, что я, простой слуга, осмелился сочувствовать принцу?
— Я так не думаю.
Неужели в детстве Джоффри был тем самым гадким ребёнком? Типа "с возрастом поумнел и исправился"? Значит, Джоффри действительно издевался над Эдвардом. Выходит, Эдвард страдал не только от королевы, но и от него. Теперь я понял, почему мои попытки быть добрым не могли разрушить стену между нами. Комплекс неполноценности Джоффри уходил корнями в далёкое прошлое. Это была давняя, многолетняя зависть — ещё с тех времён, когда ему не было и одиннадцати.
В детстве — то есть сейчас, в этом возрасте — Джоффри был принцем, за которым стояла королева, а Эдвард — брошенным принцем. И Джоффри мог безнаказанно издеваться над Эдвардом. С ума сойти. С точки зрения Эдварда, это выглядело так: его обидчик внезапно упал с лошади, а после — будто подменили — стал к нему приставать с заботой. Неудивительно, что он не верил.
— Я разве бил Эдварда?
— Ваше высочество лично не прикладывали руку.
— Оскорблял его?
— В лицо — нет.
Я задавал вопросы осторожно, но ответы Грея только запутывали. Как именно он тогда издевался? Грей, казалось, испытывал отвращение к моему притворному неведению.
— Но теперь вы вдруг прониклись заботой о его высочестве. Должен ли я поверить вам, Джоффри? Почему вы решили резко стать добрым? В этом ведь нет выгоды для вас.
Как это нет выгоды? Это вопрос выживания. Но таким аргументом Грея не убедишь. А нужно ли вообще его убеждать? В будущем Джоффри Грей не понадобится… Ах да, он же друг Эдварда. Может, его враждебность повлияет на отношение ко мне самого Эдварда?
— Мы ведь семья.
Попробовал пафосную фразу в стиле голливудских фильмов. Грей смотрел на меня, будто я спятил.
— ...Что?
— Он мой единственный брат. Я хочу восстановить наши отношения.
— Ч...что?
Грей переспросил с таким выражением лица, будто из него вышли все эмоции, включая злость. В голливудских фильмах после таких слов обычно наступает трогательная развязка…
— А... ну да. Понятно.
Грей произнёс это совершенно пустым голосом.
— Да. Именно. Теперь ты понимаешь?
— Да уж...
Неужели убедил? Невероятно, надо же — голливудские фильмы работают. Я ведь не врал. Эдвард и Джоффри и правда братья. Хотя по игровому лору у них нет кровного родства. Это раскрывается ближе к финалу игры. Вот почему Джоффри испытывал к Эдварду такую жгучую зависть. Джоффри — не сын короля. Если главная героиня достигнет 4.5 звёзд в шкале его расположения, он сам признается в этом.
[Это секрет, который я никогда никому не рассказывал. Если кто-то узнает — это будет равносильно тому, что моя жизнь окажется в их руках.]
[Если не хочешь слушать — можешь отказаться. Но если примешь...]
[Я вручу тебе свою жизнь.]
[Я не сын короля.]
[...Ты всё ещё сможешь полюбить меня?]
Разве это можно назвать признанием?
Это не было откровением о своём происхождении — это буквально являлось стандартной фразой для признания Джоффри. Я всегда заставлял главную героиню принимать его чувства. И в итоге получал плохую концовку.
Эдвард резко дёрнулся. Мы с Греем одновременно посмотрели на кровать. Эдвард ворочался, затем свернулся калачиком. Одеяло вздулось, словно пещера. Тод поднял упавшее полотенце и снова положил его на лоб Эдварда. Поймав мой взгляд, он улыбнулся. Похоже, он всё это время старался не мешать, затаив дыхание.
— Тогда... я пойду.
Грей поднялся.
— Уходишь? Даже не дождёшься, пока Эдвард очнётся?
— Да-а... Лучше уйти. Провожать не надо. Я пошёл.
В последний раз он посмотрел на меня так, будто видел нечто совершенно необъяснимое, затем коротко кивнул и вышел. Неужели правда купился на это? На душе стало неспокойно.
— Как думаешь, почему у него был такой странный вид? — спросил я у Тода.
Тот задумчиво склонил голову набок:
— Возможно, он был тронут вашими словами, ваше высочество?
Грей, конечно, не Тод — вряд ли он способен на такую сентиментальность. Но я всё равно одобрительно хмыкнул в ответ. Тод, заметно повеселев, отправился принести обед. Оглядев кровать, я заметил, что влажное полотенце снова соскользнуло с Эдварда. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и было трудно найти подходящий угол, чтобы снова положить полотенце.
— Может, лекарство начало действовать?
Я приложил ладонь ко лбу Эдварда. Под кожей, остывшей от полотенца, чувствовалось глухое тепло. Я осторожно убрал руку, откинул его длинные волосы назад... но в тот момент, когда я собирался отстраниться, Эдвард сам прижался лбом к моей ладони. Как детёныш, ищущий тепла, он потерся лбом о мою руку. Это было до боли трогательно. На бледном лице Эдварда появилось едва уловимое выражение.
— Мама...
Это не была улыбка. Скорее, нечто близкое к гримасе. Но из всех выражений, что я когда-либо видел на его лице, это казалось самым счастливым. Я продолжал гладить Эдварда по лбу, пока его дыхание не стало глубоким и ровным. Говорят, Джоффри издевался над тобой... Почему ты ничего не сказал? Хотя, даже знай я это раньше — поступил бы так же. Даже сейчас я не мог думать ни о чём, кроме того, как загладить свою вину. Хотел извиниться, окружить заботой, чтобы у Эдварда даже мысли не возникло, что Джоффри всё ещё противен ему...
Лицо Эдварда наконец расслабилось. Тод принёс поднос с обедом. Когда он собрался что-то сказать, я приложил палец к губам. Его глаза округлились. Я жестом показал, что поем в соседней комнате. Тод кивнул, и я поднялся с кровати. Эдвард не просыпался до позднего вечера. К счастью, жар спал. Тод один раз сменил компресс и аккуратно протёр шею и другие участки тела влажным полотенцем.
Я поужинал в одиночестве и посетил вечерние занятия. Только ближе к ночи выдалось время повторить материал к экзамену по изготовлению пирогов. Я разложил листы с ответами на прикроватной тумбе. Тихие ровные вдохи Эдварда создавали фоновый белый шум. Ладно. Давай разберём, в чём была проблема.
Первой проблемой стало содержание. За два месяца в роли Джоффри я перечитал горы литературы. Хотя и не запомнил всего дословно, в голове скопились обрывки знаний — как сдувшиеся мячики, беспорядочно раскатившиеся по углам. Получив экзаменационный билет, я первым делом начал выписывать всё, что помнил. Всплывали разрозненные факты. Затем — причины событий и их последствия. Я исправно записывал и это. Но даже так мой объём работы катастрофически уступал соседу — Грею, писавшему рядом.
