Like Water, Like Wind

__________________

Недолго мы довольны были нашим мастерством;

Но вот итог и смысл — что с тобою стало?

Пришли мы, как вода, — и гаснем, как огонь…

—The Ruba'iyat of Omar Khayyam

________________

      Гасим не солгал, когда я спросил его, только взвыл, кивая в знак признания своей вины. Он не молил о пощаде, но пистолет, направленный на него, возымел странный эффект: связанный и скрученный веревками, без надежды на побег, он ринулся в сторону и, извиваясь, пополз прочь от меня по земле, барахтаясь в грязи и скуля. Рассуждая здраво, он мог умереть скорее легко, чем нет, но животное внутри, почуяв смерть, знало, что нужно бежать.       Я осознал, как эта съеживающаяся оболочка вдруг стала частью меня; она наполнила меня ужасом и сильнейшим отвращением, которое пробудило внутри ту инстинктивную жестокость, что заставляет детей издеваться над теми, кто глупее и наивнее их, а мужчин презирать слабых. Я сдался первозданному варварству, хотя и сразу распознал его и обозначил, как оно есть на самом деле, и это развязало мне руки.       Он не был трусом; он браво прошел весь путь до Акабы и проследовал за нами в Нефуд, полный энергии, улыбающийся, с хорошим чувством юмора и напыщенной отвагой, которая была свойственна всем бедуинам. Но мне он не нравился: был слишком громким и назойливым даже среди орущей толпы арабов, привыкших жить в улье, но я вынес его из пустыни Нефуд, когда он вцепился в меня словно ребенок за подол матери; плоть от плоти.       Мой первый выстрел попал ему в ногу; после второго он был мертв; но отчаяние заставило меня продолжить стрелять: его мертвое тело механически подергивало конечностями, и я бы не смог начать заново, будь он жив. На земле он казался совсем маленьким. Повязка свободно свисала на губы, ещё недавно искривленные в гримасе последней ярости; его же темные одежды лучше скрывали расползающиеся пятна.       Возникла интересная острота всех моих чувств впоследствии: влажный вечерний ветер мягко трепал моё лицо, проваливаясь и теряясь в одеждах, где неприятно холодил ушибы и болевые точки от нашей долгой езды верхом. Звуки лагеря внезапно стали для меня невыносимы из-за своей обыденности; вонь немытых тел, верблюдов, сигаретного дыма; пыль, которая толстым слоем покрывала наши ноги; жгучие укусы насекомых - все, к чему я мало-помалу привык и ожесточился, теперь обрушилось на меня с новой силой.       Ауда говорил со мной и Али; я сверхъестественным образом улавливал каждое слово, каждую ноту и вопрошающий тон в музыкальном усилении и падении его речи, и все же ничего не понимал, как если бы потерял способность говорить не только на арабском, но и на всех языках разом, человеческое общение осталось за пределами моего понимания.       Я прекрасно видел вопреки темноте и, действительно, в кои-то веки не споткнулся, ступая по каменистой земле. У меня не было другой цели, кроме как бежать прочь, голый животный инстинкт овладел мной, в то время как мой разум был занят менее грубыми вещами, находя утешение в запахе полыни, горьковатом и чистом, и в скудных голых стенах долины, просвечивающих пурпуром, как вереск на фоне ночи.       Али следовал за мной в тишине, не пытаясь заговорить снова, чему я был благодарен. Я чувствовал, что вконец надорвался: недостаточно дикарь, чтобы наплевать на свои амбиции, даже после убийства, и недостаточно интеллигент, чтобы убивать чисто, пристойно, позволив крови впитаться в песок. Я вкусил плод запретного дерева, и я был запятнан.       Постепенно я осознал, что карабкаюсь по узкому выступу скалы, где ранее той ночью мы с Али смотрели на огни Акабы в нашем детском восторге, как будто могли протянуть руки к земле и схватить её драгоценный камень, без печали и боли, нетронутые помыслами о предстоящем хаосе, который мы сами же будем сеять вокруг, полный презрения к смерти и нежной хрупкости живого, даже если это будет наша собственная смерть. Я бессмысленно скреб руками о склон, пока мои пальцы не ободрались о сыпучий грубый песок, и я приложил их к прохладной поверхности скалы, чтобы расслабить их.       "Оуренс", сказал Али, будто мягко упрекая, и взял мои руки в свои, чтобы отряхнуть налипшую грязь. Он был очень красив и серьезен в лунном свете, и я терпел его прикосновения через боль, по-другому бы убедить его я не мог. Ему казалось, что я был опечален жестокостью законов пустыни или доказательством предначертанности судьбы. Но он бы не понял, если бы я попытался объяснить, какое непристойное удовлетворение и трепет охватили меня, я бы только смутил его своей попыткой или вызвал отвращение, которое, хотя я и заслуживал своей слабостью, но все же боялся.       Он положил свои руки мне на плечи и испытующе заглянул в лицо, пока я не подумал, что он возможно прочел мой стыд. Но он только крепче прижал меня к себе и осторожно повернул лицом к городу, мерцающему вдали. "Помни об Акабе", - сказал он мягко и убедительно, стоя так близко ко мне, что мы почти слились в единое целое, его дыхание обдавало мое ухо восхитительным трепещущим теплом, а руки мягко разминали плечи, словно податливую глину, будто желали создать заново. Я поддался его прикосновениям. Я с радостью позволил это.       Он приложился губами к моей пылающей щеке, затем к запястью, поднеся его к лицу. В этом прикосновении не было ничего, кроме дружеской нежности: ничего грубого или порочного. Но сам я был менее невинен. Его прикосновения оживили меня, завершая то, что было начато грубым применением силы. Должно быть, неосознанно, мои мучения передались ему, сила его власти надо мной изменилась: он вопросительно коснулся моего лица самыми кончиками пальцев.       Но мое желание никогда не подвергалось сомнению, оно только боролось с честолюбием, с холодным порочным расчетом, который шептал мне, что после этого он будет относиться ко мне с меньшим уважением, и мне будет сложнее руководить им. Но битва была бы скоро закончена, если бы армии вообще вышли на поле боя. Он повел меня вниз с горы, в свой шатёр, и в теплой полутьме овладел моим телом; не грубо, как какая-то часть меня и желала, но со всей своей свирепостью, направленной к моему удовольствию.       Он начал с поцелуев, едва ощутимых, со сжатыми губами, как будто хотел убедить меня в правильности курса, которому я уже отдался всецело. И все же, дернулся сам, повинуясь своевольному порыву: его неуверенность вызвала те самые сомнения, которые он до этого пытался развеять во мне. Я начал сопротивляться его весу, но очень слабо, скорее беспокойными, лихорадочными рывками, чем в сознательной попытке вырваться, мои усилия поглощались тяжестью ковров, на которых мы лежали, и омертвевшим песком под ними.       Он провел руками по моему телу, успокаивая, даже когда снимал с меня одежды. Обнаженные части моего тела казались очень белыми под его загорелыми руками, сильными и прекрасно сложенными; его собственная кожа, скрытая от солнца, была красивого цвета кофе с молоком. Наконец он дотронулся до моего обнаженного бедра, и я, дрожа, приподнялся, чтобы уйти во внезапной слепой панике, но он опрокинул меня назад, прижавшись ко мне во всем телом, уверенный в своем мастерстве.       Он всей своей тяжестью вжал меня в мягкую шерсть ковров, опершись на грудь, из-за чего у меня перехватило дыхание: сужение сознания вытеснило испуг, и внезапно страх и ужас отхлынули, как вода, и снизошло странное ровное спокойствие. Я поцеловал его в ответ, когда в следующий раз он приблизился ко мне, открываясь навстречу первым прикосновениям его языка, я раздвинул ноги, позволяя ему опуститься. Мне нравилось ощущать его напор на внутренней стороне бедер, покрытых синяками и ссадинами от долгой езды верхом, ставших от этого очень нежными, и почти болезненное скручивание внизу живота.       Он, продолжая давить на меня всем своим весом, снова поцеловал: на этот раз более требовательно, проникая языком глубже в мой рот во влажных ласках, которые я всегда находил неприятными, но которым теперь с жадностью отдавался, пока он мучал меня с грубой, непринужденной настойчивостью. Возможно, для араба, закаленного годами верховой езды, уровень ощущений был легко переносимым, но для меня это было такое же страдание, как и удовольствие, из-за чего меня скрутило от напряжения, что почти зарыдав, я, наконец, кончил.       Я был рад испытать собственное облегчение, чувствуя расползающуюся по всему телу приятную усталость, расслабляющую все мышцы. Теперь когда он приподнялся, я без тени былого стыда перевернулся на живот, позволяя ему уложить меня поверх подушек, чтобы использовать как ему хочется.       Он двигался во мне размеренно, с силой всего своего тела, взад и вперед, мучая меня каждым ударом, в том же ритме "том-том-том", в котором днем подгоняют верблюдов. У меня было смутное, неоформленное представление о том, что он может, если только пройдет время, вписать эту музыку, естественный ритм пустыни, в мое тело; что если я смогу выносить это достаточно долго, то сброшу с себя бледную, расползающуюся оболочку, похожую на мертвую кожу, и стану по-настоящему единым с ним. И я хотел стать; Я больше ничего ничего не хотел и изо всех сил старался продлить свое покорение им, но не из-за действительного сопротивления, а для того, чтобы сломаться еще больше.       Снаружи слышался рев верблюдов вперемешку с чужим смехом, и я знал, что мои тихие постанывания и крики, хотя и приглушенные толстыми коврами и пологом шатра, наверняка были слышны. Но в своем странном состоянии мне даже нравилась эта мысль, и я не прилагал особых усилий, чтобы сдержаться, когда он глубоко проник в меня по самое основание. Его толчки были энергичными, короткими, нетерпеливыми и причиняли мне небольшую боль.       Оставшись во мне, Али сел, делая паузу, и вздохнул очень тихо, существенное напряжение в его собственном теле ослабло, когда он закончил, а мое маленькое застенчивое сопротивление было сломлено. Он был хорош в этом, как и во всех своих ролях, и я старался ему соответствовать. Мой собственный член лежал, мягко прижавшись к моему бедру, погруженному в мех накидки; то удовольствие, которое я испытывал, было абсолютно женским. Мои ноги были широко раздвинуты, и он опустился на колени между ними, прижавшись ко мне так, что я почувствовал жесткие волосы и жар его живота на своих нежных местах, что, как я предположил, очень походило на то ощущение, которые испытывает женщина, переживая акт обладания ею, находясь на грани помрачения.       Я был бы рад, если бы мне дали немного времени привыкнуть, но через мгновение ему стало не по себе от неподвижности. Он обхватил мои бедра своими сильными руками и раздвинул их еще шире, и снова начал двигаться во мне: сначала медленно, пока мое тело немного не привыкло и не перестало болезненно сжиматься. Затем он задвигался быстрее, и тихие стоны срывались с его губ, возбуждаясь ещё больше от моих собственных громких криков, пока, наконец, он крепко не сжал мои бедра и не кончил в меня.       После этого он очень нежно уложил меня на ковры и сам принес воды; хотя я был почти без чувств, свежее прохладное ощущение влаги на губах привело меня в сознание, и я внезапно проснулся, испытывая жажду и зверский голод. Он позвал слугу, чтобы тот принес мне еды, хотя я и лежал обнаженным под одеялами в его палатке, и в воздухе все еще витал густой мускусный аромат нашей связи. Когда слуга ушел, Али забрался ко мне под одеяло, и мы ели из рук друг друга и говорили об утре и плане нападения, совершенно спокойно, как будто наши бедра не были соприкасались вплотную друг с другом, а на моем лице все еще не были видны следы узлов ковра, на котором я лежал, пока он пользовался мной.       Я почувствовал странную гордость за то, что перенес это, и мне стало гораздо легче на душе, может, благодаря передаче его врожденной добродетели, меня рассмешило то, что я с тоской представлял себе ранее, но, скорее всего, из-за усталости или, возможно, только из-за того, что пал еще сильнее, несколько пятен стали менее заметными на общем фоне. В моих воспоминаниях Гасим лежал в грязи, но я все еще был жив, и этой незначительной разнице я теперь радовался, а не страдал. Я поцеловал Али в губы, все еще влажные и блестящие от воды, которую мы пили.