Фасад

      Даже если собственные пальцы начинают предательски путаться в попытках расстегнуть верхние пуговицы рубашки, Джон всё равно каждый раз не хочет снимать перчатки до последнего. До момента, когда терять уже нечего.       Потому что это неприятно.       Неприятно признавать, что нашёлся во вселенной человек, к которому почти против собственной воли образовалось доверие.       Это просто смехотворно! Всегда он мог доверять полностью лишь себе, "себе же" верен и остался. Идеальный самообман, ничего не скажешь. "Почти один человек", хотя в любой другой ситуации Джон бы показательно изобразил рвотные позывы от такого сравнения.       Выражение лица Лололошки так и сквозит отвратительной жалостью, "пониманием". Он не давит, не спрашивает, предпочитает тактично промолчать, зная, что иначе будет хуже.       Но молчит с трудом.       Потому что прекрасно видит эту пусть и мизерную, но разницу в мимике, движениях, скорости речи. Научился со временем различать каждую грань чужого поведения. Словно от малейшего колебания не в ту сторону раздастся тихий треск. И Лололошка обращается с каждым протянутым осколком души осторожно, бережно, как и подобает относиться к дорогим вещам.       И разбивает этим ещё сильнее.       Мягко отталкивает чужие напряжённые руки от рубашки, утягивая обратно в беспамятство. Целует бесконечно медленно, заставляя задыхаться от давящего чувства утекающей сквозь пальцы способности к здравомыслию. Позволяет вцепиться в свои волосы, пока его не отталкивают и дают самому расстегнуть пуговицы. Обнажить слабость.       Спускается поцелуями вдоль шеи, пятная прикосновениями каждый миллиметр чужого тела. И как только подбирается пальцами к краю тонкой ткани перчаток, его отдёргивают за волосы, прожигая холодным взглядом с невысказанной угрозой. Не лезь — убьёт.       — Лололошка.       Он на мгновение застывает, отстраняясь ровно на столько, чтобы заглянуть в янтарные глаза. Другая рука покоится на рёбрах под рубашкой, держась в опасной близости от сердца, а может и искры. Понятия взаимозаменяемые, если не препарировать на живую, хотя именно так Джон себя и чувствует.       В тени растрёпанной чёлки глаза Лололошки напоминают скорее огромный тёмный бушующий океан, нежели спокойную гладь воды или чистое безоблачное небо. Бездна, в которой можно утонуть, если ослабить бдительность слишком надолго. И Джон знает, что должен отвернуться, пока не стало слишком поздно, но не может.       Эти глаза с безжалостной внимательностью и заботой вглядываются в чужие, ища признаки неприязни или отторжения. И Лололошка идёт по лезвию ножа, медленно ведя кончиками пальцев по венам с внутренней стороны запястья, слишком долго задерживаясь на лучевой артерии, загнанно бьющейся с кристальной честностью, и проскальзывает под ткань перчатки, не прекращая пристально смотреть, кажется, в самую душу.       Лололошка становится расчётливой мразью даже большей, чем он сам, когда нужно расположить к себе человека, и этим выводит ещё сильнее.       Потому что Джон никогда не хотел видеть, как фасад его идеальной и неприкосновенной личности может начать осыпаться.       Потому что когда Лололошка невесомо льнёт к его искре, заставляя кожу под пальцами не краснеть, а слишком завораживающе светиться изнутри, подсвечивая каждую веснушку, каждый изъян, словно крошечные звёзды, — это подло.       Когда он переплетает снизу руки в шрамах и ожогах, а другой, настойчивее касается проступающих очертаний искры, словно залез бы под кожу, если бы мог, почти лаская саму сущность, бессовестно топя в волнах ощущений, — это ужасно подло.       И Лололошка будто специально только подливает масла в огонь, бормоча на ухо что-то слишком искреннее, чтобы скептически закатить глаза, как от лести.       Огонь, в котором Джон предпочёл бы сжечь себя заживо, если бы мог, выжечь из разума эту чёртову слабость. Но он откидывает голову назад, до боли сжимая зубы, обрубывая позорный стон на корню, всё ещё пытаясь цепляться за крупицы оставшейся гордости, и за ткань чужой одежды.       — Лололошка, я так ненавижу тебя. Я тебя лично убью без лишних ушей.* Понял?       Фраза почти оглушает своей резкостью и прямотой, но каждое слово, произнесённое сквозь зубы и рваное дыхание, заставляет повторить её в голове ещё раз, и ещё, разобрать на части. И Джон сделает его ещё большим параноиком, если не перестанет "воспитывать его извилины", но он привыкает.       Лололошка наклоняется к искусанным в нервной привычке губам, прежде чем снова накрыть своими, и на грани слышимости произносит:       — Я тебя тоже.