Тринадцатое

Он с трудом открыл глаза, лежа в собственной постели. Не «проснулся», а «открыл глаза», потому что для того, чтобы проснуться, ему надо было перед этим заснуть. А он не был уверен в том, что засыпал. Еще он не был уверен в том, сколько сейчас времени, какой день, какая температура в комнате и за окном, почему у него все так болит и болит ли у него вообще хоть что-нибудь, его ли это в принципе тело и действительно ли он только что с трудом открыл глаза, лежа в собственной постели. Что-то произошло перед тем, как он снова здесь оказался. Он виноват. Веки сомкнулись снова; от этого стало на долю, едва ощутимую долю жалкого дробного процента легче, чем мгновение до. Он снова не засыпал и не просыпался. Просто смотрел в черноту, лежа в той же позе и не двигаясь; чернота не смотрела в ответ и не пыталась сожрать, она просто была там, как будто для того, чтобы в неё смотреть и думать. Или не думать. Он подумал о том, зачем эта чернота. Вопрос сформулировался и был продиктован внутренним голосом, но в то же мгновение, как повис в воздухе, потерял равновесие и упал куда-то в эту же самую черноту; может, там на него ответят. Он снова открыл глаза и уставился глазами в одну точку. Точка оказалась на стене; рядом было грязное пятно. Пятнышко. Сложно было сказать. Тем более, у него был закрыт рот. Использование голосовых связок было слишком сложной задачей; открывать рот смысла не было. Открывать глаза — тоже. Но он их зачем-то открыл. Хотя он виноват. Он остановился, как тренировался прежде — как если бы шёл по улице, прошёл мимо горбатой бабки на гироскутере и «Вкусно и точка», а потом такой «в смысле горбатая бабка на гироскутере?» — и обернулся, чтобы взглянуть еще разок и, может, сфоткать. Нет, фоткать тоже было сложно, так что он не стал. Просто посмотрел на бабку. «Открывать глаза — тоже. Но он их зачем-то открыл»; такая на этот раз была бабка. Психиатр иногда называл подобных «дельными мыслями». Официально термин был, конечно, не такой. Он уже открыл глаза. Это уже половина дела. Он уже облажался... Он уже открыл глаза. Уже открыл. Значит, он уже смог. Смог. Он смог. Он напряг мышцы рук, уперся ладонью в матрац и повернулся на бок, а потом плавно сел, сминая ногами тяжёлое одеяло. Отлично. Следовало себя похвалить. Отлично. Бабка приходилась. Теперь он не лежал, а сидел. Это была его постель в его комнате, он находился в своём теле, температура снаружи была мерзкая, у него что-то болело... голову сжимало воображаемым прессом — синонимом слова пресс является давление, мелькнула мысль, — тело ломило, была сухость, что-то еще, но он пока не понял; и он сидел в собственной постели с открытыми глазами, да. Такой он молодец. Положение сидя ему не понравилось; дурацкое. Это дало ему повод аккуратно, опираясь о кровать, встать посреди комнаты и застыть так в пародии на каменную статую. Или какую-то ебаку в игре, которая почему-то забагала и не нападает на главного героя — по крайней мере, он точно чувствовал себя забагованным. Но это было лучше, чем не чувствовать себя вообще, и это он успел выучить, поэтому позволил багам плодиться, сколько было надо, прежде чем тихонько вздохнул и вышел из комнаты. Ошибка была совершена, последствие не заставило себя ждать: в коридоре, окружённом внутренними стенами, было уморительно душно — то ли до смерти, то ли смешно, то ли до смерти смешно, ха-ха-ха, — и у него слегка закружилась голова. В прихожей на одном конце соседствовало с обувью несколько пустых бутылок. Взгляд скользнул по ним и тут же стыдливо отпрянул; он развернулся в сторону кухни, и вспышка вины потухла, не успев разжечься. Идти было несложно. Он волочил ноги, поднимая, насколько было не лень, и иногда упирался плечом в стенку, потому что начинал заваливаться в сторону; расстояние до кухни неумолимо сокращалось, и он оказался на пороге кухни через... Минуту? Две? Где-то час? Или десять? Минут... может, и секунд... Он точно помнил, что коридор был едва ли метров десять в длину. Где-то так. Уморительно. На кухне было светлее; он не занавесил окна. Получается, день. Ну да, точно день, в постели тоже было светло... это же не из-за того, что он вдруг оказался на том свете. Рано ему. Хотя хотелось. Нельзя так говорить; он это уже проходил. Ничего ему не хотелось, ни Хотя, ни не хотя. Хотя-хотелось... забавно звучит. Как песня. Искра интереса поднялась в воздух, но тут же потемнела и смешалась с пылью, подсвечиваемой солнечными лучами. На столе была накидана посуда; чашка, из которой обычно пил, осталась в разводах. Он склонился над ней и увидел мягкий пух, прорастающий наружу. Фу. С другой стороны, красиво. С третьей, такое добро надо было нарастить. Это сколько он тогда?.. Или она стояла так еще до последнего отъезда? Да твою мать, он не мог вспомнить. Раздражение на себя заворочалось под ключицами и ниже. Это было нормально? Ему же можно было там ворочаться? Оно быстро улеглось спать дальше. «Сладких», — подумал он. Рядом с чашкой лежало несколько ложек. Он слышал про эту метафору: каждое действие имело свой уникальный вес в ложках. Чтобы заварить чай, нужна одна ложка. Чтобы почистить зубы перед сном — тоже. Чем сложнее действие, тем больше ложек; наверное, самым тяжёлым можно было назвать «доделать альбом» или, там, «вести себя по-человечески». Ну, это у нормальных людей. Остальные узнавали, сколько ложек с них потребуют, чтобы встать с кровати, уже по факту. Он не знал, сколько нужно ему самому, скажем, на один день, но подозревал, что в квартире столько нет. Ложки на столе были в разводах; часть не отмывалась вообще. Как позор, который нельзя оттереть и забыть. Как-то многовато метафор для начала дня. И ложек много. Из транса его дернуло резкое и противное громыхание ключа в замочной скважине. С первым поворотом ключа в нем зашкворчала тревога; на второй она грохнулась вниз, а дверь открылась со скрипом. Из коридора послышались шаги; на пороге кухни почти сразу возник Коля с пакетом из продуктового. — Прикинь, у меня отобрали место в бизнес-классе, — сказал он, — правда, оно мое и не было... — Привет. Собственный голос был охрипший и прорезался не сразу; всуе получилось, скорее, не «привет», а «'ивет», но смысл ясен — и на том спасибо. Коля медленно осмотрел кухню: взгляд прошелся по шторам, холодильнику, тумбочкам с раковиной и столу. Приставив пакет к стенке, он взял чашку, заглянул внутрь и скривился: — Ёбана, да тут прям лес, — он повертел чашку, разглядывая плесень, — ты решил завести собственных сказочных тварей? Или это они тебя завели? От удивления он оторвал собственный безразличный взгляд от чужих рук и уставился на Колю: — А? Вопрос был тихий, неуверенный. — Ну типа, — не меняясь в лице, уточнил Коля, — с чужими не фортануло, так что можно начать заново и сделать себе своих. Нет, смысл-то он понял, он не понял, какого хуя. Он открыл рот из желания что-то ответить и не зная, что, но Коля пожал плечами, подошел к раковине, врубил горячую воду и залил чашку до краев, оставляя отмокать. Затем вернулся к пакету и достал оттуда контейнер с готовой едой. — Разогрей, я голодный и злой, — ему протянули контейнер. Он стоял и смотрел. Затем моргнул. Медленно поднял руку и схватился за пластик. Пластик — гладкий, твердый, но тонкий, проминается под пальцами; холодный. Наверное, из холодильника. Как только он почувствовал этот холод пальцами, Коля отпустил и вышел обратно в коридор; контейнер начал падать, и он, не успевая подумать, ринулся вперед, протягивая вторую руку и ловя его уже на лету. Застыл на пару мгновений в полусогнутом состоянии, затем выпрямился и, чувствуя, как холодные пальцы покалывает растерянность, на автомате сунул еду в микроволновку, ставя на две минуты: Коля любил горячее. Из коридора послышалась музыка; почти сразу раздался стон блютуз-соединения, и бит, резко ставший громче, постучался ему в барабанные перепонки. «Тут был живой звук, теперь мертвая тишина». — Новый трек, ты же слышал? Коля вернулся, гремя пустыми бутылками. Грохот дезориентировал, так что он растерянно стоял между микроволновкой и раковиной. Коля нахмурил брови и подошел к нему, глядя прямо в глаза. Зрительный контакт пришпилил его, как мотылька; от мысли о мотыльках стало липко-неприятно, и он снова почувствовал стыд. Ничего не говоря, Коля взял и локтем отодвинул его в сторону; он запнулся и почти упал, но возмущенно восстановил равновесие и развернулся к Коле, нависая над ним — тот склонился над полупустым мусорным ведром, кидая туда бутылку за бутылкой. Падая, каждая из них визжала; визг вторил громыхающей из колонки музыки. «Теперь», «Все твои друзья», «Что не имеют лиц», «Это дереа…» Бутылки кончились; Коля хлопнул дверцей и снова посмотрел на него. Наверное, задумался. Может, жалел его. Эта мысль вдруг заискрила у угольков, и его прошило сопротивлением, расходящимся где-то в глубине. Именно в этот момент Коля схватил чашку и вылил воду ему на голову. Она не обожгла; кипяток успел остыть, поэтому вода, разведенная с ошметками местной плесени, была просто горячей. Гораздо горячее было вмиг вспыхнувшее от этого над угольками пламя: — Да какого ты творишь?! Его крику — он не кричал, просто сказал громче, чем прежде, но ощущалось громче крика, — подпёзднул писк микроволновки — «пип-пип»; оба её проигнорировали. — Вывожу тебя на эмоции, — ответил Коля легко, будто это само собой разумеется, а его ничего не смущало. — Чувствуешь, как адреналинчик растекается по венам? — Чувствую, как хочу тебе вмазать, — выдохнул он резко, но не злобно, а информируя. — О, это отлично, — кивнул тот и встал прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки — может, даже ближе. — Вмажь. Он тупо смотрел на эту лысую хреборезку — хреборезка стала неожиданно серьёзная, — пару долгих мгновений. — Ты виноват. «Пип-пип». Он поднял руку и ударил до того, как подумал о том, было это сказано вслух или пронеслось в его голове; правда, Коля удара даже не почувствовал. Кулак неловко встемяхнулся в скулу и опустился, а он только стиснул зубы и закрыл глаза, когда снова накатило чувство бессилия. Да виноват он, виноват. Он знает. — Ну давай, — говорит Коля тихо, склоняясь к нему, почти касаясь лбом лба, и говорит он не об ударе. Коля просит отпустить. Он тихонько мотает головой. Коля выдыхает: «Хорошо», — и притягивает его к себе за плечо, чтобы обнять. «Пип-пип». У него промокшие волосы и футболка, и он позволяет теплым рукам обхватить его поверх, заставляя мокрую ткань липнуть к коже. Это ощущение кажется ему неприятным. Он знает, что этим Коля будет только больше доволен, и решает не отстраняться. — Ты от себя не отказывайся, — тихо шепчет он, продолжая обнимать и, кажется, сдерживается, чтобы не начать укачивать его из стороны в сторону, — а остальные не откажутся. Твои — точно нет. Те перебесятся и успокоятся. Что нам, впервые кого-то разочаровывать, — хмыкает. И он… хмыкает в ответ. — Ты психиатру писал? — уточняет Коля. Он мычит в ответ и кивает пару раз, утыкаясь в плечо. Таблетки лежали на своих местах; переписка располагалась в телефоне так, чтобы достичь ее за две секунды, и у него был назначен онлайн-созвон. Он как раз хотел попросить… — Если надо, скажи дату, чтобы тебя пнуть, — просит Коля. Он снова кивает. «Пип-пип». — Бля, заебала, — Коля отстраняется, достает горячий контейнер, затыкая микроволновку, и протягивает ему. — Садись, ешь. Он хватает контейнер, едва не обжигаясь, и удивленно смотрит: — Так это… — Да я еще в самолете обожрался, — и тянет бесовскую ухмылочку. Затем уходит из кухни и пропадает в коридоре. Он смотрит вслед, затем на контейнер; ставит его на свободное место у стола и идет обратно к раковине, чтобы взять одну из двух оставшихся чистых вилок. Его взгляд падает на плесень; он не знает, что им ведет, но откладывает вилку и берет чашку, снова открывая кран. Уже ставшая фоном музыка в колонке замолкает, и он слышит шаги, снова приближающиеся в сторону кухни. Он приглядывается к намокшему и налипшему к кружке «лесу», замечая, что вода с ним почти ничего не сделала, но мелкие кусочки наверняка остались в волосах и на одежде, и принимается счищать его со стенок старой зубной щеткой.