Нулевой тон

В его сторону метнула крайне странный взгляд служанка. Сяо чуть насупился, поудобнее перехватил мешок обеими руками и почувствовал, как под левой лопаткой стало мокро — похоже, талисман совсем плохой вышел на скорую руку, раз холщовая ткань пропиталась кровью так быстро. Придётся вновь стирать ханьфу — благо, оно чёрное. — Вы к Властелину камня? — спросила служанка, и Сяо не сдержался — посмотрел на неё, как на недалёкую. Обычно он себе такого не позволяет, но он не спал трое суток, натёр на языке мозоли от разговоров с жителями крохотной и забытой Селестией юго-западной деревни, истоптал все ноги, пока выслеживал в густых лесах гэданя, и притащил господину Мораксу его голову — только потому, что ему строго велели не возвращаться в столицу, пока у него на руках не будет доказательства, что с людоедской тварью покончено. Уже на ступеньках Зала Центральной гармонии Сяо заподозрил, что окровавленная голова — это немного слишком. Господина Моракса, вероятно, такими вещами не пронять, но вряд ли его порадует, если его слуги поседеют раньше времени. — К нему, — всё же кивнул со стоическим спокойствием он, когда понял, что служанка почему-то никак не уходит заниматься своими обязанностями. — У Властелина камня важная встреча, его не до́лжно беспокоить. Сяо нахмурился с долей скепсиса и впервые с момента, как его ноги пересекли порог Зала Центральной гармонии, обратил должное внимание на служанку, с которой говорил. Он плохо умел определять возраст смертных по их лицам, но этой женщине дал бы все сто лет — или больше; столько, сколько люди не живут. Оставшиеся несколько прядей седых волос она собирала в пучок на макушке, настолько крохотный, что Ци Ци одной ладонью сможет обхватить и ещё место останется. И если Сяо что-то правильно помнил в правилах Зала, так это то, что служанки после достижения определённого возраста возвращаются домой, к своим семьям, искать женихов или чем там люди обычно занимаются, когда нет работы. Он услышал, как сзади кровь настолько пропитала холщовый мешок, что стала потихоньку капать на пол из тёмного дерева. Он уже представлял, как вернётся к остальным Хранителям Якса и расскажет им эту историю — помрут со смеху в порядке очереди. Кап-кап. — Как долго будет длиться эта встреча? — спросил он, не теряя неестественного спокойствия. — Должна была закончиться пять минут назад, — отозвалась служанка, и ровно в этот момент Сяо передумал: Хранители помрут со смеху не в порядке очереди, а одновременно и именно от этих слов. Кап-кап. Служанка, кажется, тоже услышала, как с мешка падают капли волчьей крови, и перевела взгляд за его спину. Её сморщенные глаза распахнулись от живого волнения. — Я принесу вам лохань, — проскрипела она и исчезла за поворотом коридора для слуг. Посчитав это за отличную возможность отделаться от надоедливой смертной, Сяо развернулся в противоположную от неё сторону. Он помнил, как строилось это здание; раньше это был закрытый павильон, при входе в который посетитель попадал в просторную комнату, предназначенную для официальных переговоров, подписи государственных указов или заключения контрактов с другими Архонтами. За эти тридцать лет, что закончилась война, Зал Центральной гармонии оброс многочисленными коридорами, комнатами, лабиринтами и лестницами — хотя снаружи выглядел как всё тот же закрытый павильон с одной комнатой. Он поднялся по ярко-красной лестнице, повернул за угол и спустился на пол-этажа по тёмно-синим ступенькам, постоял пару секунд на месте, вспоминая маршрут, и продолжил идти прямо, пока не уткнулся в закрытые двери с золотой резьбой. По ту её сторону раздавались голоса на малознакомом ему языке, за эти тридцать лет он выучил только пару слов, ведь такая возможность выпадала редко — нечасто Сяо мог слышать разговор на языке Богов. Кап-кап. Собеседник господина Моракса прервался на полуслове — Сяо застыл на месте, боясь даже абсолютно бесшумно поставить мешок с головой гэданя на пол. Он услышал несколько слов, из которых понял только «кто-то» и «нас», и в долю мгновения резные двери распахнулись, резкий порыв воздуха вцепился в Сяо, как когтями, и втащил в главный зал. Холщовый мешок стукнул об пол где-то за спиной, но он о нём даже не вспомнил. Густой воздух крепко удерживал на месте его руки, прижав их к телу, как добротными верёвками. Ветер не давал ему и рта раскрыть, не позволял коснуться пола даже мысками, трепал его волосы, сквозь них едва ли получалось рассмотреть этого собеседника, но Сяо уже знал, с кем имеет дело — понял до того, как услышал голос господина Моракса: — Барбатос, друг мой, не стоит так беспокоиться. Это всего лишь один из моих Адептов. На мондштадтском господин Моракс говорил с сильным акцентом. Он свободно владел всеми языками Тейвата, но именно этот давался ему с большой неохотой. Возможно, с языка Богов он перешёл на мондштадтский только потому, что его понимали все в этой комнате — это была одна из немногих вещей, за которые Сяо благодарен своему бывшему господину, хоть его и корёжило от единственной мысли, что он может быть ему благодарен хоть в чём-то. — Ты прав, — отозвался Барбатос с лёгким отчуждением в голосе, и ветра вокруг Сяо аккуратно опустили его на пол и развеялись, перед этим заправив волосы за уши как будто в извинении. — Но и ему не следовало подслушивать, даже если ничего не понимает. Сяо быстро сложил перед собой руки и поклонился, заметив краем глаза сверкнувший в его сторону взгляд господина Моракса. — Прошу прощения, я не имел цели подслушать ваш разговор, — произнёс он и тут же услышал, как Барбатос удивлённо охнул. Он украдкой поднял взгляд, стараясь получше разглядеть Анемо Архонта. Из всех Хранителей Якса до этого момента вблизи его видела только Бонанас, когда господин Моракс впервые встречался с Барбатосом на границе Ли Юэ и Мондштадта — это было незадолго до начала их сотрудничества во время войны Архонтов. После этого все они видели Барбатоса только как крохотную белую точку в небе — за долю секунды до того, как на землю обрушится смерч. Сяо осторожно и как можно более незаметно рассматривал белые крылья, неизвестные ему символы бирюзового цвета на слишком светлой для этих земель коже, но не решался поднять взгляд на его лицо. — Моракс, а у тебя все Адепты говорят на моём языке лучше тебя? — проговорил тем временем Барбатос с лукавой улыбкой в голосе, и Сяо почувствовал, как горят щёки. — Только этот, — без особенного удовольствия отозвался господин Моракс, и Сяо на всякий случай поклонился ему тоже, но с более искренним пристыженным видом. Вероятно, ему следовало не открывать рта — так получалось, что он своим знанием языка Мондштадта сейчас позорил своего Архонта. — Позволь представить тебе Сяо, одного из сильнейших Хранителей Якса. Сяо, почему ты здесь? Сяо резче, чем следовало, выпрямился, и с наверняка глупым видом показал пальцем себе за спину. Он не знал, на каком языке продолжать говорить, и долю секунды хватал ртом воздух, пока не решился: — Там, эм… Я выполнил ваше поручение, господин Моракс. Исчезновения людей в деревне были связаны с волком-гэданем, я принёс вам его голову, как вы просили. Барбатос определённо не понял, с чем именно были связаны исчезновения (Сяо понятия не имел, как перевести имя этой твари на язык Мондштадта, поэтому назвал на родном), но заметил, как тот вскинул брови в лёгком недоумении. Возможно, это было лишь игрой уставшего сознания, но во взгляде Анемо Архонта мелькнуло что-то, похожее на слабое восхищение. Господин Моракс явно не был доволен, что Сяо только что подробно заговорил перед Архонтом из другого королевства о внутренних делах Ли Юэ, но ничего не сказал. А Сяо следовало сначала отоспаться, прежде чем приходить в Зал Центральной гармонии, ведь в любое другое время он бы и сам догадался, что при посторонних о таких вещах говорить не стоит. Более того, на родном языке этого самого постороннего. — Голову, в самом деле? — заинтересованно подал голос Барбатос, чуть склонив свою, но господин Моракс произнёс следующие слова не для него: — Я ожидал, что это задание займёт у тебя меньше времени. — Люди расходились во мнениях, — с готовностью принялся отчитываться уже на родном языке Сяо. — Думаю, я первый Адепт, посетивший их деревню, и они были готовы на всё, чтобы поговорить со мной. Даже солгать о собственных несчастьях. Мне понадобилось время, чтобы отличить в их рассказах правду. Он облизнул губы, перевёл дыхание. Господин Моракс смотрел на него, будто ждал продолжения. — Прошу… прощения за эту задержку, — неуверенно дополнил свой краткий рассказ Сяо, и господин Моракс вздохнул. — Мы как раз обсуждали с Барбатосом предстоящее собрание Семерых, — заговорил он, резко меняя тему и язык, и Сяо на пару секунд даже растерялся. — И раз остальные Архонты прибудут только к завтрашнему вечеру, буду благодарен, если ты найдёшь время показать Барбатосу город. Сяо вскинул голову, разомкнул губы — увидел непреклонный взгляд господина Моракса и закрыл рот. Очевидно, что будущей благодарностью тот прозрачно прикрыл приказ, но через несколько часов будет четверо суток, как Сяо не спал, да и кровь гэданя под левой лопаткой успела высохнуть. Он один из немногих Адептов, кто знает язык Мондштадта, и вполне возможно, что он говорит на нём лучше всех, однако сам Сяо предпочёл бы сначала хотя бы переодеться и вымыть руки, ведь под ногтями ещё виднелись волчьи кровь и шерсть. А ведь завтра ещё Праздник морских фонарей, и ему бы, по-хорошему, отдохнуть перед самой тяжёлой ночью в году. Барбатос, похоже, тоже не был особенно рад: — Моракс, разве ты не хочешь провести хоть один вечер со старым другом? Мы ведь не разговаривали ни о чём, кроме политики, уже лет тридцать, разве не так? — Боюсь, сегодня мне необходимо закрыть как можно больше требующих моего внимания вопросов, если я хочу провести с вами завтрашний день без перерывов на государственные дела, друг мой, — отозвался господин Моракс и вдруг поманил к себе Сяо одной ладонью. Тот приблизился и едва не рухнул мешком на пол, когда почувствовал давление руки на своих плечах. Он застыл, сверля немигающим взглядом одну точку, пока зачастившее сердце в груди наверняка уже успело переломать пару рёбер. Господин Моракс никогда не позволял себе так панибратски забрасывать руку другим, и особенно Сяо, на плечи. — Сяо, посмею выразить надежду, что ты понимаешь, насколько важно убедиться, что наш с тобой общий друг не скучает до завтрашней встречи Семерых, — обжёг его ухо едва различимый шёпот. Господин Моракс выставил перед ним вторую руку и степенно прокрутил ей — на ладони выросла горка моры, и Сяо понятливо подобрал её как можно тише и спрятал за пазухой. Другая рука исчезла с его плеч, и Сяо как можно тише издал глубокий вдох. — Конечно, — едва ли не одними губами ответил он и прочистил горло, хотя на самом деле слабо понимал, почему нельзя позволить Барбатосу скучать. — Если он опять со скуки что-то учудит на собрании Семерых, я не удержусь и сделаю что-нибудь крайне контрпродуктивное, — фаталистично пробормотал господин Моракс, отстраняясь, и эти слова так разительно отличались от его обычной манеры речи, что Сяо показалось, что рядом с ними заговорил кто-то третий. Похоже, Барбатос часто «чудил» на их встречах, и господин Моракс едва ли мог это терпеть. — Поэтому, прошу тебя, если он попросит о чём угодно, постарайся это сделать. Сзади раздалось тактичное покашливание. — Ваши таинственные перешёптывания уже становятся неприличными, — заговорил Барбатос, и оба повернулись к нему с одинаковым удивлением на лицах, будто не ожидали, что Анемо Архонт всё ещё будет стоять в этой комнате к концу их короткого разговора. На губах того промелькнула усмешка. — Приношу извинения, — сказал ему господин Моракс, но пересказывать их разговор не стал. — Полагаю, в случае необходимости вы всегда можете вернуться в Зал Центральной гармонии, однако я распоряжусь, чтобы тебе, Барбатос, подготовили покои в Шёлковом павильоне. Барбатос мягко улыбнулся ему, и Сяо через несколько секунд поймал себя на том, что засмотрелся. Конечно, он знал, что среди народа о Барбатосе ходила слава доброго Бога, но легко было забыть об этом, когда в памяти свежи видения смертоносных ураганов, украденных вздохов вражеских войск и гор разодранных ветряными лезвиями тел. Сяо легко было забыть, что о Барбатосе среди народа отзываются как о добром Боге, когда ни разу не видел его доброты. Поэтому и засмотрелся — увидеть мягкую улыбку, разглаживающую черты совершенного лица, было непривычно до скручивающих внутренностей. — Господин Барбатос, — подал голос Сяо, оправившись, и поклонился — не настолько глубоко, как своему Архонту, но достаточно, чтобы считывалось уважение, — прошу вас следовать за мной. — Не скучай, — попрощался с господином Мораксом Барбатос, лукаво улыбаясь, и тот ответил ему теми же словами, однако особого воодушевления в его голосе почему-то не находилось. На выходе из главного зала Сяо едва не запнулся о собственный холщовый мешок с головой гэданя и кое-как удержался, чтобы не потереть устало глаза. — Господин Моракс, — вновь обратился он, оборачиваясь, и на него перевели сосредоточенный взгляд, — куда мне положить этот мешок? Господин Моракс чуть склонил голову, не вставая из-за своего стола, и взглянул на лужу крови, наплывшую из-под мешка. Сяо ожидал увидеть на его лице с резкими чертами хотя бы долю отвращения, но порой он забывал в самые глупые моменты, что служит тысячелетнему Богу, прошедшему множество войн. — Попроси слуг принести лохань. Сяо отстранённо подумал, что тот разговор со служанкой на входе в Зал всё же не был абсолютно бесполезным. Покинули Зал Центральной гармонии они несколькими минутами позднее, когда старая, как само мироздание, служанка всё же понесла пустую квадратную лохань вверх по ярко-красной лестнице. Сяо молча наблюдал, как Барбатос останавливается посреди мощёной дорожки, выходящей на главную улицу столицы Ли Юэ, и потягивается. Его крылья мелко задрожали, перья слегка распушились — чем-то доволен, значит. Он смотрел, как Бог напротив него встал на цыпочки, заметил следы дорожной пыли на одном белом чулке и голой стопе; подумал, что следует спросить: — Господин Барбатос, вы хотите… ходить в таком виде? Барбатос обернулся к нему, вскинув бровью. Он продолжал держать руки высоко поднятыми, как если бы продолжал потягиваться, и Сяо невольно опустил взгляд на выступившие под кожей рёбра. Любая смертная пожилая женщина уже принялась бы откармливать, а Сяо показалось интересным, что, приняв близкий к человеческому облик, Барбатос даже позаботился о том, чтобы рёбра симметрично прилегали друг к другу. — Что с моим видом не так? — спросил он так, словно Сяо следовало подбирать следующие слова с осторожностью. В больших синих глазах напротив мелькнул недобрый блеск, Барбатос опустил руки и скрестил их на груди. — Люди любят хвастаться перед друг другом, — медленно и нерешительно заговорил Сяо. — Будут докучать вам пустыми разговорами, чтобы потом рассказывать друзьям, что знакомы с вами. Барбатос мягко улыбнулся ему, и пускай эта улыбка нисколько не отличалась от той, что Сяо уже видел под крышей Зала Центральной гармонии, всё равно засмотрелся. — Не думаю, что меня это пугает, — произнёс Барбатос, не стирая улыбки, и шагнул назад, почти тут же разворачиваясь лицом к главной улице. — Веди, Сяо, один из сильнейших Хранителей Якса. Пускай в его голосе сквозило что-то лукавое, а Сяо ещё под крышей Зала Центральной гармонии пообещал себе, что не станет обманываться нарочито беззаботными речами того Бога, который меньше века назад срубил пополам десятки высоких гор на бывших владениях Короля Северных ветров — всё равно щёки запылали от такого обращения, даже если Барбатос попросту повторил за господином Мораксом. Сяо поспешил вслед за Анемо Архонтом, лихорадочно раздумывая, куда его вести и что ему показывать. Другие Яксы частенько затаскивали его в город по самым странным поводам: отметить день рождения (и не надоело за несколько веков?), посетить открытие нового ресторанчика, пропустить по кувшинчику грушевого вина под сенью цветущих каштанов, послушать истории рассказчика на постоялом дворе или неловко потоптаться на месте во время вечерней сессии тайцзицюань, потому что Бонанас обожает заниматься этим искусством, Меногиас сделает для своей благоверной всё, что угодно, остальные подтягиваются уже за компанию, а Сяо не хочется оставаться в стороне. Постоянно кипящий жизнью город, как правило, довольно быстро изматывает его, ослабляет мысленные преграды от собственной кармы, поэтому Сяо старается здесь слишком часто не задерживаться. Однако господин Моракс попросил показать Барбатосу город, и если собрание Семерых назначено на завтра, то Сяо придётся развлекать Анемо Архонта весь вечер и весь следующий день, а если совсем не повезёт — то и всю ночь. — Вы бы хотели увидеть основные достопримечательности или посетить что-то конкретное? — спросил он, когда они почти спустились с главной улицы, а Барбатос молча и без особенного интереса принялся рассматривать государственные здания, которые наверняка уже видел. Барбатос тихо хмыкнул, и Сяо почувствовал лёгкое волнение в груди — кажется, Анемо Архонту стало скучно уже спустя несколько минут с момента, как они сошли со ступенек Зала Центральной гармонии. Если ему не удастся справится с задачей, которую ему дал господин Моракс, даже самому молча сложить с себя обязанности Адепта будет до смерти позорно. — Я никогда не успевал выбраться сюда на Праздник морских фонарей, — произнёс Барбатос, задерживаясь взглядом на одной из гирлянд, развешанной на балконе жилого дома, в виде небольших ярко-красных фонариков. — Но сам город видел со всех сторон. Сяо опустил взгляд, нахмурившись и прикусив изнутри губу. Собственная нерешительность начинала понемногу раздражать. — Тогда мы можем выйти на набережную, — предложил Сяо. — Там обычно проходят разные… события в честь праздника. И многие хорошие рестораны ставят свои шатры. Барбатос вскинулся и перевёл на него взгляд, в котором молниеносно промелькнули искры заинтересованности. Сяо неловко провёл рукой в сторону улицы, ведущей на набережную, и постарался идти вровень с Архонтом. Он негромко рассказывал ему некоторые истории о Празднике морских фонарей, которые Барбатос мог не знать, и тот внимательно его слушал, почти не отрывая странного, пронзительного взгляда. Постыдная жажда куда-то деться от этих глаз одолела его уже спустя несколько минут, и Сяо повернул голову в сторону, тут же замечая небольшую тележку. Немолодой мужчина за ней переворачивал деревянной лопаткой в чугунном котле одну из любимых уличных закусок Босациуса. — Вы когда-нибудь пробовали жареные каштаны? — спросил он, отчего-то чувствуя в груди странное воодушевление, и Барбатос сморщил нос. — Это они так ужасно пахнут? Едва-едва зародившееся в нём воодушевление тут же издохло, но он не спешил сдаваться: — Какая еда вам нравится? Кухня Ли Юэ самая богатая в Тейвате, мы можем… — Он запнулся, поняв, что именно только что сказал, и тут же сложил перед собой руки и поклонился. — Прошу прощения, я не хотел принизить вашу… Он вновь замолк на полуслове, когда услышал смешок. Несмело подняв взгляд, он почувствовал, как что-то в груди падает к пяткам, потому что Барбатос прикрывал ладонью растянутые в улыбке губы и бесшумно посмеивался. Его глаза сверкали в свете праздничных фонарей, а перья на крыльях вновь распушились. — Ты такой милый, Сяо, — сквозь тщательно контролируемый смех выдал Барбатос, и кто-то вновь приложил к щекам Сяо по горячему угольку. — Так и быть, я пропущу мимо ушей твои слова, но только потому, что ты очень стараешься мне понравиться. Сяо порывисто разомкнул губы, чтобы сказать, что он не «старается понравиться», а просто пытается добросовестно выполнить порученное ему задание несмотря на то, что уставшее сознание отчаянно сопротивляется любым попыткам следить за собственной речью. Он не стал ничего из этого говорить, потому что, очевидно, его знание мондштадтского языка ещё далеко от совершенства, и Барбатос сказал что-то другое. Или, может, это устойчивое выражение, которое означало нечто совершенно отличное от того, как звучит — Сяо просто никогда его не слышал. Он заметил краем глаза шевеление сбоку и резко выставил руку, ограждая Барбатоса от чего-то нежданного. Этим чем-то оказался тот самый мужчина, жаривший каштаны, и он едва не подскочил на месте от враждебного взгляда, который ему послал Сяо, и низко опустил голову, обеими руками протягивая бумажный кулёк с орехами. — Адепт Сяо, позвольте, пожалуйста, в честь этого славного праздника преподнести благородному господину Анемо Архонту лучшие каштаны в столице, — протараторил мужчина, продолжая держать перед собой кулёк, и Сяо поджал губы. — Что он говорит? — спросил Барбатос, и Сяо повернул к нему голову. Возможно, он медленно сходит с ума, но Бог Ветра за его спиной отчего-то сбился дыханием, хотя голос казался вполне спокойным и отчасти заинтересованным. — Хочет сделать вам подношение, — пробормотал Сяо и услышал удивлённый, заинтригованный вздох. — Прошу вас, не стоит… Барбатос протянул через него руку и забрал из ладоней торговца кулёк каштанов. Мужчина выпрямился и ослепительно улыбнулся, прежде чем рассыпаться в благодарностях. Всё время, что он говорил — и конечно, конечно же, он между делом упрашивал Барбатоса благословить его на долгую удачу, — Сяо держал руки вдоль тела, крепко цепляясь пальцами за ткань собственных одежд. Он даже не особенно утруждался переводить его слова Барбатосу, и тот, кажется, и сам догадался, что не следовало брать у торговца орехи, потому что мужчина всё никак не мог заткнуться. — Хорошо, — вдруг произнёс на языке Ли Юэ Барбатос, и Сяо резко повернул к нему голову. Он не успел даже сформировать у себя в голове мысль, что Анемо Архонт всё это время мог говорить на их языке, как вдруг тот произнёс ещё одно слово; вероятно, оно должно было обозначить благодарность, но… — Спасибо, спасибо, благородный господин Анемо Архонт, — после небольшой паузы затараторил вдвое быстрее торговец, с каждым словом кланяясь и пятясь к своей тележке, где новая партия жарившихся каштанов начала опасно дымиться. Сяо не сдержал тихого смешка, когда они остались стоять посреди улицы вдвоём. — Я что-то не так сказал? — протянул с сомнением Барбатос, и Сяо со всех сил постарался заключить собственные губы под чёткий контроль, ведь желание расплыться в улыбке было готово его пересилить. — Ну… — Сяо. Он всё же прикрыл ладонью нижнюю половину лица и низко опустил голову, прежде чем второй рукой пригласить Барбатоса продолжить путь к набережной — она как раз должна начаться за углом. — Вы хотели поблагодарить его, да? — всё-таки заговорил Сяо, успокоившись, и Барбатос медленно угукнул, явно начиная подозревать что-то неладное. — Извините, пожалуйста, но… Чтобы сказать «спасибо» на языке Ли Юэ, нужно произнести последний слог… нулевым тоном — кажется, вы его называете так. Барбатос, не сводя с него взгляда, явно неосознанно подхватил двумя пальцами каштан из кулька и откусил половину — чтобы тут же скривиться, бросить недоеденный орех обратно в кулёк и отдать его Сяо. Сяо сначала обхватил пальцами нижнюю часть бумажного свёртка, и уже потом задумался, зачем; однако ни одна более-менее порядочная мысль не посетила его голову, ведь он почувствовал тепло чужих пальцев — странно мягких. Он-то думал, Барбатос играет на лире — все ладони должны быть в мозолях, ведь так?.. — Что такое «нулевой тон»? — спросил Барбатос, когда над ними резко повисла тишина, и Сяо мысленно ударил себя по голове. — Это… — неожиданно сиплым голосом заговорил он и неловко прочистил горло. — Это лёгкий, нейтральный тон. Когда вы произносите слог в два раза короче и тише, чем любым другим тоном. — А я что сказал? Сяо поджал губы и мотнул головой. — Ничего такого. Мы в любом случае вас поняли. — Сяо, — с нажимом одёрнул его Барбатос. — Не моё дело тебе приказывать, но ты обязан мне сейчас же сказать, что я сказал тогда. Сяо помолчал немного. Глубоко вздохнул, чувствуя подступающую неизбежность. Прошло всего несколько секунд, пока он собирался с духом, и всё это время он ощущал нарастающее напряжение там, где шёл Барбатос. — Диарея, — всё же сказал он, и Барбатос довольно долго, неотрывно смотрел на него с явным непониманием, и Сяо выставил перед собой свободную от кулька с орехами ладонь, чтобы объяснить нагляднее. — Смотрите, чтобы сказать «спасибо», вам нужно последний слог произнести лёгким тоном, а первый — четвёртым, голос у вас должен резко пойти вниз, вот так: спаси-бо. — Спасибо, — повторил за ним Барбатос сосредоточенно, и в груди почему-то расплескалась странная нежность. — Верно! — самую малость громче обычного произнёс он и тут же замялся, не ожидая от себя такой реакции. — М-м, у вас же голос дважды пошёл вниз, поэтому это звучало вот так: диа-рея. И на языке Ли Юэ это означает «диарея». Сяо запнулся на полуслове, когда увидел, как лицо Барбатоса покрывается ярко-красными пятнами. Тот прикрыл глаза ладонью и издал близкий к истерическому смешок. — Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, — пробормотал он, и Сяо промолчал. — Селестия, как же это плохо. Это и правда плохо, но такое часто бывает, когда люди из других королевств пытаются говорить на языке Ли Юэ — не просто же так его называют в народе самым сложным из диалектов Тейвата. Именно это Сяо и сказал Барбатосу, когда они вышли на набережную, но его слова остались без ответа. Сумрачный вечер, окружавший их всю дорогу до этого места, растворился в десятке тысяч огней, фонарей, ламп и блестящих украшений. Между столбами трепало лёгким ветром разноцветные ленты, в нос забились ароматы эфирных масел из лавки неподалёку и запахи самой разной еды из множества шатров вдоль дороги. Какой-то старик за прилавком рядом вырисовывал жжёным сахаром узоры вокруг деревянной палочки, брал в оплату пару золотых монет от взрослых и вручал детям застывшие леденцы в форме драконов. Мимо них пробежали двое мальчишек с воздушными змеями, три маленькие девочки между двумя прилавками с украшениями раскручивали между ладоней палочки с двумя бумажными лепестками сверху — как только отпустят, они ненадолго взлетят в воздух. На Барбатоса оглядывались, в его сторону тыкали пальцами, о нём громко шептались, и Сяо, который никогда не был близок с народом Ли Юэ, сейчас отчего-то почувствовал жгучий стыд. — Простите их, пожалуйста, — пробормотал он, и Барбатос, всё ещё красный щеками, обратил к нему искрящийся взгляд. — Просто они впервые вас видят, вот и… Барбатос охнул и покачнулся, и Сяо резко обернулся, но через долю секунды заставил себя застыть на месте — это всего лишь врезалась Анемо Архонту в спину какая-то девочка с маской дракона в руках. — Простите! — воскликнула девочка лет девяти от роду, когда Барбатос обернулся. — Я в этой маске вас не увидела! Сяо, прикрыв горящее лицо ладонью, перевёл её слова Барбатосу, и тот слабо улыбнулся. — Скажи ей, что в этом нет ничего страшного, — отозвался он, и Сяо послушался. Он нахмурился, когда Барбатос наклонился к девочке, завёл руку за спину и вырвал из крыла одно перо, легко поморщившись. — Пускай хранит это перо, и оно принесёт ей удачу, передашь ей? Сяо кивнул, хотя Барбатос не смотрел в его сторону и трепал девочку по макушке, и с небольшим промедлением перевёл ей слова Анемо Архонта. Девочка пискнула от восторга, прижала перо к груди, несколько раз поклонилась, рассыпаясь в благодарностях, и растворилась в толпе. — Славный ребёнок, — протянул Барбатос, а затем повернул голову в сторону прилавков. — О, что это?.. Сяо не знал, как много времени они слонялись от прилавка к прилавку, но почти за каждым Барбатос с интересом разглядывал самые разные товары, начиная от узорных шпилек для волос и заканчивая ароматными маслами, а Сяо избирательно переводил разговоры, стараясь опускать фразы своего народа, от которых следовало краснеть и бросаться от позора в реку. Когда Барбатос разглядывал какую-то вещь дольше пяти секунд, Сяо тянулся за пазуху, где изредка позвякивали монеты, врученные господином Мораксом в Зале Центральной гармонии. Барбатос пытался откреститься, что и сам за себя может заплатить, но неизменно благодарно смотрел на него, когда Сяо молча качал головой и протягивал сверкающую новизной мору торговцам. Он же и нёс в руках свёрток с покупками, который к середине набережной стал довольно увесистым. Без позора не обошлось, ведь в какой-то момент они подошли к прилавку, заставленному здоровыми глиняными кувшинами с байцзю, и Сяо не придумал ничего лучше, чем перевести название этого алкоголя дословно: «Белое вино», — сказал он в тот момент, когда Барбатос спросил, что это такое, а потом расплачивался за последствия своего незнания этой лексики Мондштадта, когда Анемо Архонт обжёг горло от крепости этого алкоголя, раскраснелся, едва не зашёлся слезами и потом ещё несколько минут плевался. Пришлось заглаживать вину покупкой традиционных праздничных сладостей. — Сяо-Сяо, — выдохнул, улыбаясь, Барбатос, и вряд ли он знал, какое именно значение у такого повторения чьего-либо имени, наверное, он произнёс его дважды просто так, но на щеках опять рассыпались горящие угли, — спасибо! Сяо не сдержал улыбки. Было что-то особенное в том, как Барбатос говорил с ним на его языке, пускай даже одно слово — интересно, чувствовал ли Бог Ветра нечто похожее весь этот вечер? Господин Моракс хотел на предстоящем собрании Семерых поднять вопрос создания универсального языка, искусственного — такого, чтобы все люди в Тейвате могли говорить одинаково и понимать друг друга без необходимости много лет искать учителей. Сяо понимал, почему стоило бы ввести общий язык, но отчего-то лишаться такой маленькой радости, как чужеземец, говорящий на твоём родном языке, не хотелось. — Не за что, — сказал он негромко и повернул голову, когда торговец за прилавком с едой протянул ему два кулька из бамбуковых листьев с юаньсяо. Если у него не выветрилось из памяти, внутри должна быть начинка из ягод — он надеялся, Барбатосу понравится хотя бы ненамного больше, чем жареные каштаны. Если внутри него и оставалась боязнь навеять на Барбатоса скуку, то она была почти незаметной. Где-то под рёбрами, правда, вихрилось невнятное волнение, но он старательно делал вид, что не понимает, что оно означает. Они успели наткнуться на выступление уличных артистов в костюмах львов и драконов, посмотрели театрализованную сцену из «Путешествия на Запад» — Барбатос звонко смеялся от образа Сунь Укуна, — и с одухотворённым видом послушали отрывок из оперы «Прощай, моя наложница», хотя оба не поняли ни слова. — Сяо, — вновь позвал его Барбатос, когда они вдвоём отошли подальше от основной массы людей и оперлись локтями о деревянное ограждение на краю пирса. Слева от них виднелась лестница, уходящая к воде, и по вечерам там старики обычно ловили рыбу — сейчас это место почему-то пустовало. — Откуда ты знаешь язык моего народа? Сяо почувствовал, как в горле встал ком, и криво дёрнул уголком губ, протягивая Барбатосу его свёрток с юаньсяо. Тот с небольшим промедлением забрал его и настороженно наклонил голову. — Мой… Много лет назад я служил другому Богу, — как можно более обтекаемо принялся объяснять Сяо. — Он вёл дела с Декарабианом ещё до наступления Века Королей. Барбатос тихо охнул. — Я тогда ещё не был, эм, у него на службе, — поспешил добавить Сяо, борясь с желанием почесать голову. — А когда начал, вражда между Андриусом и Декарабианом стала известна всему Тейвату. Но мой, м-м, бывший господин посчитал, что мне будет не лишним выучить этот язык. Любая вражда ведь заканчивается. — Верно, — невесело протянул Барбатос, аккуратно подбирая двумя пальцами юаньсяо и откусывая совсем немного. Он жевал так медленно, что Сяо вновь почувствовал, как от тревоги под горлом всё сжимается, а в груди тяжелеет — если он и тут не угадал со вкусовыми предпочтениями Анемо Архонта… — У вас всё такое… не сладкое? Сяо тихо угукнул, сминая в пальцах край бамбукового листа. Барбатос так же негромко хмыкнул, но продолжил есть свои юаньсяо, хоть и явно из вежливости. Сяо сглотнул и разомкнул губы: — На Праздник середины осени принято есть лунные пряники и засахаренные фрукты, — поспешил сказать он, пока совсем не смутился. — Они, как правило, слаще. Барбатос расплылся в лукавой улыбке и чуть сильнее навалился локтями на окрашенное в ярко-красный ограждение, чтобы суметь перехватить взгляд Сяо. Тот хотел было отвернуться, но вовремя одёрнул себя — хватит, в самом деле, господин Моракс не просто так назвал его одним из сильнейших Хранителей Якса; по статусу ему не положено краснеть, как девица на выданье. — Это ты так приглашаешь меня на Праздник середины осени? — спросил со всё тем же лукавством Барбатос, и Сяо, подумав, облизнул губы и встретился с ним взглядом. Барбатос явно был в восторге. — Может быть, — ровно отозвался Сяо и собрал всего себя в недвижимую кучу, когда Барбатос скользнул кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. — Если у вас будет возможность. — Возможность у меня всегда найдётся, — с лукавой улыбкой произнёс Барбатос, наверняка сделав вид, будто не заметил напряжения в плечах Сяо. Они замолчали на некоторое время, под ними луна распадалась на крошечные серебряные монетки в отражении залива, и хотя традиционно все фонари города взмоют в холодный зимний воздух только завтра, кто-то запустил один свой из окна жилого дома над их головами. Сяо не отрывал взгляда с водной глади, и ему казалось, что это не одинокий фонарь пролетал под луной, а кто-то бросил в горку серебряных монет крошечную апельсиновую косточку. Он смял в кулаке теперь пустой бамбуковый лист, проглотил последнюю юаньсяо и метнул взгляд в сторону, не поворачивая головы, когда заметил движение. Барбатос слева от него выгнулся в спине, его крылья вытянулись и мелко задрожали, прежде чем встопорщить перья. Он издал краткий гортанный стон от потягивания, поудобнее оперся о перила и теперь легко касался своим плечом плеча Сяо — и только тогда последний заметил, как сильно замёрз. Ноги едва не подкашивались от усталости, а голова казалась тяжёлой, будто кто-то с размаха ударил его обухом по макушке. — Я провожу вас в Шёлковый павильон? — спросил Сяо, услышал тихий выдох со стороны Барбатоса и не до конца понял, почему в этом звуке слышалась тонкая печаль. — Хорошо, — отозвался Барбатос и украдкой взглянул на Сяо так, что у него в груди что-то укололо. Он смотрел так, словно боялся, что произнёс неправильно, но также помнил, как Сяо позволил себе аккуратно обрадоваться, когда услышал одно-единственное слово на его родном языке из уст чужеземного Архонта. — Вы немного говорите на языке Ли Юэ? — всё же решился спросить он и первым оттолкнулся от ярко-красных перил. Они свернули с постепенно пустеющей набережной и вновь оказались на главной улице. В большинстве окон не горели свечи, лёгкий ветер продолжал трепать разноцветные праздничные ленты между домами и декоративные фонари на тонких нитях. Шёлковым павильоном назывался постоялый двор неподалёку от Зала Центральной гармонии — там обычно останавливались особо важные гости господина Моракса, будь то послы из других королевств или сами Архонты. Сяо бывал там лишь однажды, но слабо помнил, зачем. Шёлковый павильон уже показался из-за поворота, и только тогда Барбатос решил ответить на его вопрос: — Совсем немного, — сказал он. — Знаю пару-тройку слов. Ну, сегодня выучил ещё одно, к сожалению… Сяо против воли фыркнул и пересёкся взглядом с Барбатосом — тот не стирал с лица мягкой улыбки, той самой, которую показывал в самом начале вечера. Пожалуй, из всех выражений, которые проскальзывали на лице Анемо Архонта сегодня, Сяо больше всего нравилось именно это; оно так естественно застывало в легко изогнутых уголках губ, в сверкающих теплотой глазах, в едва заметной ямочке на левой щеке. Благодаря этой мягкой улыбке Сяо забывал, сколько крови осталось на их руках после той войны — а если приходилось вспоминать, то сразу же думал, что, быть может, ему тоже стоит перестать так часто об этом думать. Что если Барбатос, который крал воздух из лёгких врагов, срывал с них кожу потоками ветра и сворачивал пополам горы, сейчас улыбается так ласково, то и Сяо может так же. В конце концов, ему предстоит прожить на этой земле ещё несчётное число лет, и любая кровь на его руках, даже самая въевшаяся, рано или поздно обратится смутным воспоминанием. — Сяо, — позвал его Барбатос, когда они замерли у веранды Шёлкового павильона. Изнутри лился яркий свет десятков, а то и сотен свеч — постоялый двор ждал прибытия своего гостя, который успел забрать свой свёрток с сувенирами и сейчас прижимал его к груди. — Спасибо. Ещё раз. — Не за что, — мягко отозвался Сяо, и Барбатос отразил его улыбку. — Ещё я знаю, как здороваться — привет, — заговорил он чуть более уверенным голосом. — И как попрощаться — до встречи. М-м… Очень вкусно. И… В голове Сяо стремительно пронеслась мысль, что если Барбатос сейчас же не перестанет, то он потеряет остатки самообладания. Быть может, всему виной влияние теперь уже четырёх суток без сна, или сегодняшний вечер совсем его расслабил, но за этой мыслью не последовало внутреннего волнения, а внутренности не перевернуло вверх тормашками от тревоги. Только тепло разлилось по груди и щекам. — Ты мне нравишься, — произнёс на языке Ли Юэ Барбатос, и Сяо едва не поперхнулся воздухом. Его глаза широко распахнулись, а в груди стало даже немного больно, словно эти три слова раздавили рёбра и расплющили сердце. Он уже почти собрался откреститься, промямлить что-то, попрощаться и раствориться в воздухе, чтобы поскорее оказаться рядом с Хранителями Якса, а лучше под боком Индариас, которая доходчиво объяснит ему, что к чему — но он вовремя увидел лукавую улыбку, расчертившую губы Барбатоса. И Сяо чуть опустил подбородок, отражая выражение его лица. В эту игру могут играть двое — так говорят смертные? — Если вы пытаетесь меня соблазнить, — произнёс он на одном дыхании и к своему удовольствию увидел, как сверкнули глаза Барбатоса, — то делаете это слишком прямолинейно. — Менее прозрачных намёков ты за весь вечер не понял, — не остался в долгу Барбатос, и Сяо понятия не имел, были ли произнесены эти слова всерьёз, но уже долю секунды спустя его растерянность перестала казаться хоть сколько-нибудь важной. От Барбатоса пахло ароматическими маслами, какие он пробовал у одной из лавок на набережной: сандалом на правом запястье, мускатом — на левом, чайной розой под правым ухом и миндалём — под левым. Его губы на вкус как горечь байцзю и призрачная сладость юаньсяо, а кожа мягче десяти тысяч одеял из гусиного пуха. К груди он всё ещё прижимал свёрток с покупками, пока второй рукой мягко оглаживал худые от нерегулярного питания скулы — Барбатос играет на лире, где же хоть одна мозоль от железных струн на его пальцах? — и придерживал подбородок, зарывался в волосы и притягивал к себе ещё ближе за шею. Его крыло легко огладило прикрытое одеждами плечо, и Сяо вздрогнул от неожиданности. Барбатос тихо рассмеялся, отстранившись на жалкий цунь — и для Сяо это расстояние вдруг показалось ещё большим, чем десять тысяч ли. Он стремительно приник к его губам и всё же набрался смелости мягко сжать пальцами худые бёдра — и как же идеально легли ложбинки его ладоней на подвздошные кости Барбатоса. Тот чуть подался грудью назад, вытянул в сторону руку с бумажным свёртком, и тот с помощью ветров мягко опустился на тёмно-фиолетовую балюстраду Шёлкового павильона — и в следующий миг Сяо не сдержал оборванного вздоха, когда к нему прижались всем телом, и поперхнулся собственным стоном, когда поцеловали ещё глубже, увереннее, требовательнее, когда нижнюю губу сжали зубами чуть ли не до боли, а щеку обожгло чужое дыхание. Он вздрогнул, когда слишком мягкие для покровителя музыкантов ладони скользнули по его спине ниже и с силой притянули ещё ближе, хотя уже и без того было совершенно некуда. — Тихие воды глубоки, однако, — горячо шепнул Барбатос ему на ухо, и у Сяо постыдно подкосились ноги. Его прижали к балюстраде, с неожиданной, но в то же время совершенно ожидаемой силой подхватили под бёдра и усадили на перилину, отбросили по сторонам полы двух слоёв ханьфу и стиснули холодными ладонями талию, и Сяо кое-как собрал по углам сознания жалкие крупицы самообладания и надавил на обнажённые плечи, отстраняясь. — Господин Барбатос, — разгорячённо выдохнул он и едва не растерял понимание, что собирался сказать, когда услышал тихое «можно просто по имени». — Извините, но я знаком с владельцем этого павильона. Если мы не перестанем, то к утру про нас будет знать весь Тейват. — Тебя это смущает? — проговорил не слишком разборчиво Барбатос, не отрывая взгляда с его шеи, и что-то внутри Сяо только что умерло. — Нет, но… — Вот и славно, — выдохнул Барбатос и прижался губами к тонкой коже под изгибом челюсти. Сяо едва не вскрикнул. — Давайте хотя бы пройдём к вам в покои, — попытался произнести как можно более внятно и членораздельно он, и Барбатос кратко прижался к его губам ещё раз, прежде чем отстраниться и кивнуть. Дорога в комнаты Барбатоса в Шёлковом павильоне прошла, как в тёмном коридоре — ещё с долю секунды назад Сяо сползал с балюстрады и готовился встретиться с хозяином постоялого двора, и после доли секунды темноты перед глазами его уже вновь прижимают всем телом, но к стене просторных покоев — никто из них даже не удосужился рассмотреть внутреннее убранство. Барбатос шептал ему на ухо какие-то приятные слова, но Сяо едва ли понимал сейчас хоть что-то — не когда его касаются так, словно хотят вытащить и разложить в ряд весь спектр звуков, которые он может издать. Тогда же где-то на задворках сознания промелькнула мысль, от которой захотелось истерически рассмеяться: вряд ли именно это господин Моракс имел в виду, когда говорил сделать всё, о чём Анемо Архонт его попросит. Не то чтобы Барбатос его о чём-то просил последние две палочки благовоний, если так рассуждать. Только касался его так, что под кожей жалились крошечные молнии, и целовал до белых пятен перед глазами. — Как тебе больше нравится? — спросил Барбатос, оторвавшись от его шеи — как же ярко она горела от касаний его губ и зубов, Сяо совершенно не понял, что протараторили ему под челюстью. — Пожалуйста, медленнее, — выдавил он, надеясь, что Барбатос повторит, но услышал что-то совершенно новое: — Ты идеален. Он едва открыл рот, чтобы всё-таки переспросить, но Барбатос вновь прижался к его губам, и без того болевшим от глубоких поцелуев, и вышло только издать совершенно неподходящее его статусу сдавленное мычание, когда его подхватили под бёдра и подняли на руки. Он чувствовал, как Барбатосу помогают удерживать его в воздухе тёплые ветра, и от каждого их касания обнажившейся между сбитых одежд кожи удавалось только мелко вздрогнуть. Барбатос одной рукой продолжал касаться его, но медленнее, гораздо более размеренно, будто под его контролем было само время, и Сяо чуть подался вперёд бёдрами, неожиданно понял, о чём его спрашивали ранее, но все слова застряли в глотке, на выходе размениваясь громкими вздохами и постыдными звуками. Зажжённые свечи скрылись по ту сторону спаленного полога, Сяо почувствовал, как его спину обволокли накрахмаленные простыни, пахнущие цветочным мылом, и ахнул, когда мягкая рука исчезла с него, почти сразу сменяясь бедром. Барбатос не оставлял без внимания ни единый кусочек его тела, от скольжения ткани собственного ханьфу по коже было чуть ли не больно, и Сяо обрывистыми движениями сбросил их с себя и выгнулся в спине, зажимая рот ладонью, когда почувствовал касание губ на внутренней стороне бедра. Он не успел даже толком зарыться пальцами в тёмные волосы, когда Барбатос вернулся к его лицу и мазнул кончиком носа по тыльной стороне ладони, которой Сяо всё так же зажимал рот. Барбатос перехватил запястье другой его руки и осторожно, медленно, почти мучительно поднёс её к краю изголовья кровати из тёмного дерева. — Держи её вот так, хорошо? — шепнул он, и Сяо мелко кивнул, чувствуя, как дыхание Барбатоса разбивается о его ладонь, и стиснул со всей силы изголовье постели. Его ногти едва не ломались о тёмное дерево, пока Барбатос покрывал горячими поцелуями его бёдра, икры, лодыжки; пока клал правую ногу Сяо к себе на плечо и тягучими касаниями губ возвращался вверх по напряжённому животу и груди; пока повторно сжимал зубы на шее, где и так словно горел бледный огонь. Сяо чувствовал, как по всему телу разливается жидкий костёр, но того, что с ним делали, было недостаточно. Он почувствовал, как с его рта отводят в сторону руку — Сяо без лишних просьб сжал изголовье кровати и второй ладонью, — как к опухшим губам вновь прижимаются, как в них безостановочно что-то шепчут, что-то мягкое и приятное. Он сомневался, что понял бы сейчас хоть что-то и на родном языке — слова Барбатоса казались беспорядочным набором звуков, и последние мысли рассыпались по холодному полу и застряли в деревянных стыках, когда его поцеловали вновь и сразу же прильнули бёдрами. — Хорошо, очень, всё хорошо, ты молодец, — шептал Барбатос ему на ухо, оставляя самые настоящие ожоги на коже от одного лишь дыхания, и Сяо мог бы сказать, что тот перепутал порядок слов, но и сам сомневался, что сумеет на самом деле выдать хоть одну связную мысль. Тёмное дерево жалобно скрипнуло под его пальцами, Сяо вскрикнул, вздрогнул всем телом, едва не потерял сознание, когда его слишком громкий звук поймали губами — и всё это время Барбатос уличал каждый свободный миг, чтобы похвалить его хоть как-нибудь, и Сяо всей душой желал, чтобы он уже замолчал и ускорился. — Сильнее, — выдохнул он на родном языке, и Барбатос, конечно же, не понял ни звука, но Сяо совершенно забыл, как произнести это же слово на мондштадтском. Он забросил вторую ногу Барбатосу на спину, стопой скользнул по изгибу поясницы и вложил остатки сил, чтобы резко притянуть его к себе. От этого действия у него перехватило дыхание, и в следующий миг его бедро пригвоздили к постели. — Ты сам просил медленнее, — выдохнул Барбатос ему в ухо, и по всему телу разошлась колотящая дрожь. — Тебя никто за язык не тянул. — Пожалуйста, Барбатос, пожалуйста… — Если это мольба, то я пока не могу её услышать, — шепнули ему в ответ и продолжили двигаться ещё медленнее, чем было до этого, и Сяо был готов умолять, пожалуй, впервые за всю свою жизнь — он по своей воле и на коленях ни разу не стоял, но сделал бы это сейчас, лишь бы Барбатос перестал уничтожать его каждой потраченной секундой. Поэтому он умолял — на всех языках, которые хоть как-то знал, путаясь в звуках, в произношении, в слогах, посреди слова перескакивая с одного языка на другой, не смея открыть глаз, но чувствуя, как горят щёки, и только тогда он почувствовал улыбку на губах Барбатоса, когда тот прервал его мягким поцелуем. — Прости, прости, — шепнул он, отстранившись на цунь. — Хорошо, потерпи ещё совсем немного, ты сможешь? — Нет, нет, не смогу, пожалуйста, Барбатос, быстрее, по… Он прервался на вскрик на полуслове, когда Барбатос наконец-то послушал его. Он кое-как отодрал заиндевевшие пальцы от деревянного изголовья, обвил руками его плечи, притянул к себе, спрятал лицо в изгибе шеи, сжал зубами слишком белую для этих земель кожу, почувствовал всплеск жара во всём теле, когда услышал сдавленный стон под ухом. Барбатос едва ли коснулся его дольше, чем на несколько секунд, как всё тело охватила обжигающая дрожь, как внизу разлилось тепло — и он безвольно растёкся по постели, не находя в себе сил даже на дыхание. Он кое-как оттолкнул от себя Барбатоса, опустил руку, коснулся его и через несколько движений ладонью почувствовал влагу на пальцах. Развернув испачканную кисть ладонью вверх, он прижал Барбатоса к себе обеими руками; они сплелись, почти как змеи летом в попытке согреться, и Сяо оставалось только ленно поворачивать голову, когда чувствовал лёгкие поцелуи и скольжение мягких перьев на раскалённой коже. — Я думал, вы, Адепты, отказываетесь от такого рода людских удовольствий, — глупо пробормотал Барбатос ему в щёку, и Сяо слабо фыркнул. — От этого отказываются люди, которые хотят к нам приблизиться. Которые хотят обрести бессмертие. Но… тело просит. Он не знал, как долго они лежали в мокрой постели, обмениваясь лёгкими поцелуями и ленивыми фразами, но к моменту, когда они всё-таки решили дойти до лохани и умыться, за окном начало светать. — Останешься? — странным голосом спросил Барбатос, садясь на край своей постели, и Сяо послал в его сторону многозначительный взгляд, прежде чем оставить на краю лохани мокрую тряпку, просунуть в железную ручку мыльный корень и вернуться в кровать. — До заката я с места не сдвинусь, — обессиленно пробормотал он, укладываясь удобнее, и позволил Барбатосу уткнуться носом в свою шею, наверняка искусанную до синяков. Нос щекотал сладкий запах перьев. — Как сказать на языке Ли Юэ, что я очень рад этому? — не слишком внятно спросил Барбатос и повторил за Сяо, от усталости растеряв совершенно все тоны. Так крепко Сяо не спал многие месяцы.