Странный сон мисс Уитакер

Джой вымоталась. В ту ночь тело ныло от странной усталости, похожей на отравление. Джой долго ворочалась в тёплой, но равнодушной постели. Она дважды вставала закурить, но дым тоже не успокаивал. На третьей попытке Уитакер открыла ящик, достала фляжку с виски и сделала три уверенных и привычных глотка. Горло мгновенно обожгло, а на сердце разлилось то самое тягучее тепло. Затем снова постель. Хлопковая простыня казалась холодной. Джой натянула одеяло до подбородка и позволила сну обрушиться на неё. Первое, что она почувствовала — это запах, знакомый до боли в позвоночнике: мыло, чёрный чай и выстиранный, выглаженный до жесткости хлопок. Только один человек мог нести его на себе. Леви. И сразу — голос. Тот самый: глуховатый, чуть охрипший, как после долгого молчания или желания, сдержанного до спазма. — Смотри на меня. Только на меня. Джой распахнула глаза. Или ей только так казалось? Она лежала на боку, Леви — перед ней. Он был так близко, смотрел на неё, как будто пытался запомнить всё — и лицо, и мурашки на шее, и изгиб ключиц. Его пальцы коснулись её скулы, потом — подбородка. Поцелуй оказался почти невесомым, таким осторожным и бережным, словно был последним, что оставалось у капитана. И в тот же миг — другой запах. Резкий, грубый, но знакомый до тошноты: табак, дешёвое, терпкое красное вино, кислое, как вина за измену. Джой узнала ещё кое-что — тот специфический привкус власти, который не спутать ни с чем: горечь на языке, тяжёлая ладонь на затылке, холод за шиворотом. Зик. Он был у неё за спиной. Такой уверенный и спокойный, в общем, как и всегда. Ладонь уже покоилась на её бедре, а пальцы — на позвонках. Он считывал её, как по брайлевским точкам: от основания шеи до копчика. И всё это было реальным, ощутимым, словно она и не спала вовсе. Но именно тут Джой прекрасно осознавала своё положение и каково это — жить одним телом между двух абсолютно разных мужчин. Один — тянет её в нежность, другой — в привычную боль. Один — ласкает, будто она хрупкое произведение искусства, другой — как будто она собственность, которую нужно снова и снова маркировать. Да, Джой была между, распятая на ощущениях, на пульсациях в каждой мембране тела, и страхе. На восьми годах, прожитых в затхлой клетке чужой любви. На одном взгляде, который смог её буквально достать из мёртвых. Для неё секс никогда не был ни про любовь, ни про нежность. Он был инструментом, эдаким средством обезболивания и способом выбить из себя страх, агрессию и бессилие — все те три столпа её зависимости. Она занималась сексом потому, что не могла проживать свои чувства иначе. Или просто так прятала боль и чувство вины себе между ног, в надежде, что получится однажды выдолбить это из себя окончательно. Так и началась её зависимость и от алкоголя, и от Зика Йегера — с его насмешливой властью, с сигаретным дыханием и привычкой проникать в неё, будто это было его законное право. Так продолжалось, пока её не забросило на Парадиз. Пока она не увидела Леви. Человека, с которым было слишком много общего. Она видела у него точно такой же взгляд, как и у себя в зеркале: усталый, знающий уже всё об этой ёбанной жизни. Для него, ровно как и для неё, любовь — это болезнь, а близость — финальная и смертельная стадия заражения. Смерть дышала им обоим в затылок. И вот они лежали втроём на огромной кровати. Она — между ними, голая, живая и слишком чуткая к каждому из них. Зик целовал её правое плечо. Губы скользнули к лопаткам, запоминая рельеф каждой зажатой мышцы. Он двигался медленно, уверенно, будто наслаждался её беспомощностью. Зик много лет считал Джой своей. Навсегда. Без вариантов на другие развития событий. Впрочем, она тоже не представляла свою жизнь иначе. Тело Джой вздрогнуло от внутреннего короткого замыкания с лёгким налётом отвращения к себе. Но вместо того чтобы отстраниться и выйти из игры, она инстинктивно двинулась ещё ближе к Леви, почти вжалась в него, словно искала в нём защиту, в которой так нуждалась с самого детства. Зик тем временем уже скользнул ниже. Перевернул Джой на спину так, словно расставлял фигуры на шахматной доске. Леви выпустил её из рук, но его взгляд остался на ней. Он пристально и даже немного тревожно вглядывался в лицо Джой, будто не просто наблюдал, а контролировал и её, и Йегера. — Расслабься, — шепнул Зик прямо в кожу. Он вдыхал её запах между ног, как наркоман, разрывающий последнюю дозу. А потом начал лизать с голодной привычкой того, кто много лет ел из одной и той же миски. В его движениях не было любви, только зависимость и власть. Ну, может быть ещё капелька памяти о том, как когда-то она принадлежала ему целиком. Язык Зика скользил грубо, без внимания и какого бы то ни было уважения к её потребностям и сигналам тела. Казалось, что он просто пытался вылизать из неё не только остатки сопротивления, но и саму возможность иметь свою волю. Йегер царапал ногтями внутреннюю сторону её бедра, словно метил или вырезал на ней что-то своё. И при этом улыбался той своей полуулыбкой, которая обычно появлялась, когда он лгал или предлагал убить кого-нибудь «по-тихому». Потом он укусил её, прямо у клитора. Затем — пальцы. Два, три — слишком быстро и сильно, с тем самым насилием, которое он прятал за близостью. Джой дёрнулась, но Леви уже держал её лицо пальцами вдоль скул, как будто защищал. Не от Зика — от самой себя. — Если захочешь — остановлю его, — произнёс он. Это была своеобразная забота, но почти максимум того, что Леви мог себе позволить. — Сойдёт, — усмехнулась Джой. — Он тоже часть меня. А из песни, ты же знаешь, слов не выкинешь. Леви молча поцеловал её. И тогда Джой позволила руке соскользнуть вниз. К нему. К его бедру, к животу — ниже. Пальцы скользнули по влажной коже, нащупали напряжение, которое он до этого сдерживал почти с аскетической яростью. Леви чуть приподнял бровь, взглядом уточняя, уверена ли она. Она не ответила, но зато её ладонь всё сказала сама. Он медленно поднялся на колени. Поднёс член к её губам. Она привстала на локтях и подалась чуть вперёд, язык скользнул по головке — медленно, кругами, с предвкушением. Не просто лаская — впитывая вкус. Он был солоноватый, терпкий, с оттенком железа и чего-то почти стыдного, но уже родного. Леви шумно выдохнул. Он весь напрягся, но не двинулся ни на миллиметр, словно боялся разрушить это. Глаза его темнели, и пальцы легли на её затылок, мягко, но с нажимом. Не командуя, а, скорее, направляя, как будто просил: «ещё». И она взяла его глубже. Губы раскрылись, язык обвил ствол, и каждый его нерв дёрнулся внутри, отдаваясь жаром в животе. Она скользила по нему ртом, впуская всё глубже, с влажным звуком, со слюной, тянущейся от подбородка к его паху. Откуда-то изнутри разливалось ощущение нужности, правильности и смысла. И всё это время — между её бёдер — оставался Зик. Пальцы в ней двигались быстро, как будто он пытался выдолбить из неё остатки того, что больше не принадлежит ему. Его язык вновь нашёл чувствительное место и начал тереться с точностью, которую можно было бы назвать виртуозной, если бы за ней не стояла такая хищная, безжалостная жажда. — Ты у меня вся в рот течёшь, — усмехнулся он, как будто это достижение, и снова укусил, но уже ниже и жёстче. Она не ответила. Не могла. И не хотела. Только застонала... с членом Леви у себя во рту. Это был низкий, глухой, почти горловой стон, от которого тот едва не выругался сквозь зубы. Леви запустил пальцы в её волосы, в этот раз уже немного сильнее и крепче, на грани боли, и начал двигаться сам. Небольшими толчками, осторожно, но ритмично. Его дыхание участилось, мышцы на животе напряглись. Он входил в неё, и Джой позволяла, открывалась, замирала, будто забывая, где находится. А Зик между тем приподнялся. Его обнажённый торс — обжигающий и пахнущий сигаретным дымом. Он схватил её за грудь — одной рукой, сдавливая сосок сквозь ладонь. Второй — снова дотрагивался до клитора. В этот раз мягко, даже почти нежно. И это несоответствие — грубость в груди, ласка между ног, и член Леви во рту — ломало Джой изнутри. Её дыхание сбивалось, пальцы царапали бёдра Леви, а он только сжимал челюсти, глядя вниз. — Посмотри на меня, — снова сказал он. Голос был низким, почти срывающимся. — Смотри только на меня. И вдруг Джой поняла: она справляется. В этом сне, где один мучал её, доводил до боли, оставлял укусы на коже, на внутренней стороне бедра, на лобке — следы, которые невозможно было спутать с лаской. Если бы ему дали волю, он бы сожрал её всю. Целиком. А другой... держал её в руках так, будто она сама была сном. Тем единственным, что хоть как-то оправдало его существование. Как будто именно она, она, а не присяга, не человечество, не Эрвин, не стены — была его реальностью. Леви прикасался к ней с таким благоговением, будто боялся, что, если надавит сильнее — она проснётся. — Теперь ты, — сказал Зик, глядя куда-то на него. В голосе его звучал то ли вызов, то ли разрешение. Леви вышел из её рта медленно, почти с нежностью, как будто боялся порвать нитку между ними, ту самую, которую она натягивала вот уже два года. Слюна тянулась от головки к губам Джой, растекалась по подбородку, блестела в полутьме. Он вытер её пальцем. Леви действовал быстро, но не торопливо. Он взял край простыни и осторожно вытер Джой между ног. Он не брезговал ею. Даже несмотря на свою маниакальную чистоплотность, на своё омерзение к биологии и беспорядку. Но слюни Зика — это было другое, чужое, даже на её теле — это вызывало в нём раздражение. Брезгливость не к ней, а к следам, которые оставил тот, кто даже не знал, как это — беречь. А перед её лицом — член Зика. Ровно такой, каким она его помнила до отплытия на остров: толстый, пульсирующий, тяжёлый, с легкой кривизной. Ни грамма эстетики. Ни тени сомнения. Только суть. Только сила. Джой знала, что бежать ей некуда, даже если она больше не хотела быть сожранной. — Открывай рот, — сказал Зик. Он держал её за волосы — не больно, но властно. Она открыла. — Вот и умница, — прошептал он, и вошёл. До самого нёба. А в это же мгновение — Леви. Его рука легла на её живот. — Я здесь, — сказал он почти неслышно, и в этот момент язык коснулся Джой. Это было не лизание. Это была музыка. Каждое прикосновение — как нота. Каждое движение — будто он знал, где именно её надо тронуть, чтобы разжечь в ней огонь. Но не тот, который сожжёт её к херам собачьим или разорвёт на мелкие кусочки. Он касался легко, чуть влажно, словно не ел её, а молился. Пальцы Зика уже держали Джой за щёку. Он трахал её в рот грубо, глубоко, не давая даже вздохнуть. Горло сжалось, в глазах потемнело от нехватки кислорода, или от той мерзкой уверенности, с которой он входил в неё: как будто всегда знал, что она проглотит. Зик стонал — низко, самодовольно, с хрипотцой. Джой хотела прохрипеть: «Заткнись». И она сказала бы. Но именно в этот момент Леви вошёл языком в неё глубже, словно чувствовал: сейчас. Сейчас она сорвётся, и всё закончится. Он подался чуть вперёд, и тёплая, влажная ласка пронзила её снизу — совсем нежно. И она вздрогнула всем телом. — Ты слышишь, как ты звенишь? — прошептал он ей в промежность. И она действительно звенела. Звук слышался в каждом стоне, что вырывался из неё сквозь член Зика. В каждом толчке пальцев, что входили в неё как благословение. Сначала — один. Потом — два. Леви не трахал её. Он играл. Аккуратно и точно, будто вёл мелодию по внутренним прожилкам и стенкам. Леви знал, где нажать, где задержаться, а где замереть на долю секунды, чтобы она захлебнулась в собственном звуке. Вторая ладонь легла на внутреннюю сторону бедра. Он словно хотел сказать ей: «Я здесь. Я с тобой. Я знаю, как больно тебе бывает». — Ты — моя, — произнёс он. Вот так звучит правда. И в этих двух словах было больше нежности, чем во всей жизни Джой. — Господи… — выдохнула она, наконец вытащив член Йегера изо рта. Губы были опухшие, подбородок блестел, а горло нехило саднило. Но сейчас — она была не в горле, а там, где пальцы Леви. Где его язык. Где всё её существование. Так уж вышло, что двое пересеклись в одной точке. И точкой этой стало тело Джой. Конечно Зик видел их странный дуэт, на что хрипло засмеялся. Это прозвучало даже немного неуверенно, почти завистливо. Дыхание у него уже сбивалось, в смехе была злость, завуалированная под насмешку: — Леви, ну ты, блядь, святой или что? Проповедь читаешь её вагине? — Заткнись, — спокойно ответил Леви. — А то порублю на кусочки. Джой терялась. Она была разорванной между ними, как пергамент, на котором кто-то писал двумя руками, двумя разными почерками. Один — рвал её. Другой — собирал по буквам. Один — насмехался. Другой — молился. Один — брал. Другой — отдавал себя. Леви поднял голову. Подбородок у него был мокрый, а губы — чуть припухли. Глаза — влажные, тёмные, полные того самого безмолвного, которое она никогда не слышала от него вслух. Он смотрел на неё так, как смотрят на самое важное. С благоговением, но и с болью. Просто он знал, был уже научен жизнью, что то, что ты любишь — может исчезнуть. Она может исчезнуть. — Перевернись, — тихо попросил он. И Джой подчинилась. Они сменили позиции. Леви лёг на спину, на влажную, скомканную простыню, пропитанную запахами тела, сока, слюны и чего-то древнего, первобытного. Его грудь поднималась часто. Он дышал так, как будто был на поле боя. Хотя, метафорически, он и правда был на нём. Его член всё ещё стоял. Гладкий, твёрдый, с тонкой синеватой жилкой, пересекающей его по всей длине. Он потянул Джой за руку. — Иди ко мне, — сказал Леви. Фраза прозвучала будто вопрос: «Можно я побуду в тебе?». Она перелезла через него. Колени — по бокам от его бёдер. Пальцы — на животе, на рёбрах. Глаза — на одном уровне. Она взяла его член в руку, направила в себя, приподнялась чуть выше, а затем медленно села. Леви смотрел ей в глаза. Спокойно, но так, будто там, в этих зрачках, было всё, что он когда-либо считал важным. Его ладонь мягко держала её за бедро. Без нажима, но крепко. И когда он вошёл в неё — медленно, глубоко — она едва не распалась на атомы от того, насколько точно он знал, как быть внутри неё. Он гладил её спину, будто впервые трогал что-то живое. Что-то своё. И в этот момент — сзади — она почувствовала Зика. Он не сказал ни слова. Просто встал сзади и раздвинул ей ягодицы. Его пальцы снова оказались между ними, но теперь — целенаправленно, жёстко и без прелюдий. Смазка была — достаточно. Он знал это. Знал, потому что доводил её до этой влажности часами, месяцами, теми восемью годами, что она была с ним. — Прогнись, — шепнул он, касаясь губами её шеи. Голос Зика был грубым, хриплым и пах страхом, но Джой подчинилась. Она опёрлась локтями на грудь Леви, вжимаясь в него всем телом, как в единственную поверхность, способную выдержать. Спина выгнулась. Бёдра дрогнули, но не от желания — от напряжения. Зик направил себя в неё с напором, почти с яростью, как будто всё внутри неё должно было принять его по умолчанию. Кольцо мышц не успело расслабиться — оно сопротивлялось, сжималось, дрожало, и когда он всё же вошёл, боль хлынула в живот, как раскалённый воздух. Она не возбуждала — парализовала, сжимая изнутри, туго, как удавка. У Джой брызнули слёзы от телесного шока. Боль встала в горле. Дыхание сбилось. — Зик… я тебя нахер убью сейчас, — прошипел Леви. Но тот даже не остановился. Только бросил ему, усмехаясь, с этой своей мерзкой псевдоиронией: — Странно слышать это от человека, который пытается мешать мне трахать мою женщину. Леви не отвёл взгляда от Джой. Пальцы у неё на бедре чуть сжались. Его член оставался в ней, а в груди поднималось желание защищать её до самого конца. — Она уже давно перестала тебя выбирать, — ответил Леви спокойно. И был абсолютно прав. Но Зик пропустил это мимо ушей. Джой задыхалась. Буквально. Внутри — двое. Член Леви скользил снизу — чуть мягче, чуть глубже, он двигался, ловя её спазмы, подстраиваясь под вибрации тела. Он входил под тем углом, который доводил до безумия — в самую чувствительную точку. Его ладони держали её таз, направляя, удерживая, как будто он был якорем в этом шторме. А Зик — сзади. Он брал её жёстко и резко. Боль отступила, но он продолжал трахать её, как хотел. Как умел. Как будто доказывал что-то — ей, Леви, себе. Его живот шлёпался о её задницу с каждым толчком, яйца ударялись о её кожу, стоны срывались на рычание. И всё это — в ней. Они с Леви двигались вразнобой — то синхронно, то по очереди, и тут Джой терялась. Тело гудело, как натянутая струна. Внутренние стенки сокращались, сжимались, вибрировали от давления двух сторон. — Блядь… Леви… я не могу, — выдох у неё оборвался. Он понял. Его рука скользнула вниз — между их телами, и пальцы нашли клитор. — Сейчас, — выдохнул он. И Джой сорвалась. Оргазм накрыл её, как взрыв — леденящий, проходя от крестца к затылку. Всё внутри сжалось — и Леви тихо застонал, когда почувствовал, как её влагалище стиснуло его до боли. — О, сука… — Зик зарычал, когда анус Джой начал пульсировать на его члене, как будто выжимая его, как вену. Он вцепился в её волосы, толкнулся раз, второй — и всё. В этот момент он резко вышел и с рвущим дыханием кончил ей на спину. Струи легли горячо, тяжело. Он вытер их ладонью — размазал. Как подпись или как пятно, которое не отстирается. И только Леви остался внутри. Он не трахал её. Он оставался в ней. — Леви… — прошептала она, задыхаясь, сдавленным, неровным голосом, в котором смешались все чувства: боль, облегчение, страх, надежда. — Я здесь, — отозвался он сразу, а затем потянул к себе, нежно запуская пальцы ей в волосы. Леви целовал её — где-то между плечом и ключицей. Ладонь шла по её волосам. — Ты… это ведь навсегда? — спросила она. Всё ещё слабо, но с последней надеждой, как ребёнок, который спрашивает: «Ты точно вернёшься?». Он не отвёл взгляда, не ускорился и не остановился. Он продолжал входить в неё ритмично, глубоко, но при этом невероятно нежно. И сказал: — Да. — Я хочу, чтобы ты закончил в меня, — отозвалась Джой, подняв на него глаза. Он понял, вошёл до конца, до самой сердцевины. И остался. Сжал её в объятиях — уже не из страсти, а из желания быть рядом, когда всё закончится. Леви медленно вышел из неё. Так осторожно, как будто не хотел причинить ей боль снова. Обессиленная Джой упала на подушку рядом с ним. Они лежали на кровати всё ещё переплетённые, всё ещё горячие, слипшиеся, настоящие. Она чувствовала, как сперма вытекает по внутренней поверхности бедра. Леви не сказал ни слова, только провёл пальцами — собрал, вытер, посмотрел. Как будто в этом был какой-то священный ритуал. Как будто он забирал её обратно. Себе. Из этого ада на троих. Рядом рухнул Зик. Голый, потный, но уже с сигаретой в зубах. Джой вновь лежала между ними. Он вздохнул и, не глядя, проговорил: — Ну вы и слюнтяи, блядь. Может, вам ещё колечки подарить на свадьбу? Они переглянулись. Леви и Джой. Она рассмеялась, он — лишь закатил глаза. Как будто весь этот ад, секс, боль — расплавились в каком-то абсурдном, живом освобождении, а следом и они — все трое. Зик дымил в потолок, а Джой повернула голову, уткнулась носом в шею Леви. От него пахло кожей, потом и слабым запахом мыла. А ещё чем-то таким, чего она боялась всю жизнь — чем-то уже родным. — Это всё сон, да? — шепчет она. Леви вздохнул. — Да, Джой. А теперь проснись...