Тринадцатая встреча

Гриша закидывает в рот одну из припасенных в кармане конфет. Карамель неприятно сладит, из-за чего появляется чувство легкой тошноты. Он хмурится. Какая же гадость. Спешно разгрызает уже немного подтаявшую сладость и без особой охоты проглатывает — ещё бы столько же не есть их, сколько не ел до этого. Однако — причина зайти сегодня в магазин именно за конфетами всё же была. Волгоград петляет по уже заученному маршруту. Поворот за поворотом, коридор за коридором, великое множество дверей. Всё так же, как и всегда — обыденно и повседневно. Даже скуч… Он резко останавливается. Поворачивает голову а стороны двери по левую руку от него. За ней глухо раздавались чьи-то голоса. Причем, один из них был знакомым. Даже слишком. Подслушивать, конечно, не очень хорошо, но никто и ничто ведь не запрещает ему просто дождаться своего хорошего знакомого, верно? Он подходит ближе к двери и подпирает стену спиной. Голоса за стеной стали громче. И что-то грохотнуло — ощущение, что кто-то в кого-то что-то швырнул. Но не попал. К счастью. Что ж, судя по обстановке, надо бы как-то разбавить её — нет, не вмешаться, просто немного утихомирить скандалистов, пока те окончательно не передрались. Он собирается было постучать, когда его чуть не сносят дверью, а мимо пролетает Вильгельм. Судя по его взъерошенному виду, он был немножко в бешенстве. Совсем чуть-чуть. Рука Волжского так и остаётся поднятой на уровне груди. Твангсте вдруг останавливается и рывком поворачивается обратно, крича своему, предположительно, собеседнику — если его вообще уместно так назвать — в комнату. — Я не вещь, чтобы швырять меня то в одну страну, то в другую. Спросил бы, хочу ли я вообще этого? — Willst du natürlich, wie du kannst… — Вот по этой причине ты вечно и получаешь по зубам. Всегда думаешь, что только ты прав, и другого мнения не существует. Но нет, не в сказке живём, представь себе. Я не хочу обратно, мне и здесь неплохо, ясно тебе? — Das sagst du, weil du nach dem Krieg noch nicht zu dir gekommen bist. Noch ein paar Jahre, und du wirst wieder in Gefühle kommen… — Вот и оставь меня в покое хотя бы до этого времени, ради всего святого, пока я в себя не приду. Он вдруг переводит взгляд на Гришу — резко, хищнически. Волжский, в свою очередь, успевает только открыть рот, чтобы хоть что-то сказать в своё оправдание, как его тут же перебивают. — А ты чего тут стоишь? И без тебя тошно, проваливай, — злобно кидает Твангсте, ощутимо ударяя Волжского в плечо. Гриша, цыкнув, закатывает глаза. Поджимает губы — только они начали разговаривать после последней ссоры, как на тебе, снова. Следом выходит Берлин. Он проходит было мимо, делая вид, что Волгограда и вовсе рядом нет, однако Волжский, хмыкнув, несильно, но настойчиво берёт его за плечо. — Тебе, кажется, не очень рады, — не без самодовольства тянет он, удерживая немца на месте. — А мне кажется, что это не твоё дело. Иди, куда шёл, — маска равнодушия с треском падает: Берхард пропускает через собственный голос бушующий внутри гнев. — К нему и шёл. Отстань от него. Берлин в ответ хочет было что-нибудь рявкнуть, однако чувствует, как на плече медленно, но уверенно сжимается чужая рука. Поднимает взгляд, щурясь — от былого весёлого расположения духа Волжского не осталось и следа. Шпрее фыркает — рывком освобождает плечо от чужого хвата и молча уходит. В противоположную от Вильгельма сторону.

***

— И кто это был? Вильгельм оборачивается, когда в спину прилетает вопрос, и видит, как с ним сравнялся Гриша. Тот, кажется, их с Берхардом скандалом остался доволен. — А то ты не знаешь. — Будешь? — он протягивает ему раскрытую ладонь, на которой лежало пару карамелек и ириска. Вильгельм на вопрос не отвечает, однако конфеты забирает. — Знаю, конечно. Просто проверял, разговариваешь ты со мной или нет, — Волжский пожимает плечами и закладывает руки за спину, следуя за немцем. — А почему не должен? Не ты же виноват, что Берхард такой... — Твангсте замолкает, подбирая нужное слово. — Нетактичный? — Мягко говоря. Ещё и жуткий собственник, к тому же. Волгоград какое-то время молчит, буравя задумчивым взглядом пол. — У вас с ним... что-то было? Калининград переводит взгляд на Волжского — на лице расцветает хитрая улыбка. — А ты что, ревнуешь, что ли? — Твангсте делает шаг в сторону, слабо стукаясь плечом о руку Гриши. — Нет, ни капли. Судя по тому, как вы встретились в этот раз, отношении у вас так себе. Мне бояться уж точно нечего, — Волгоград на это лишь пожимает плечами. Калининград весело цыкает. — Какой же ты самодовольный. — Какой уж есть. Вильгельм быстро оглядывается по сторонам — коридоры, к его облегчению, были пусты. Ловит Волжского за руку, останавливая его, и мажет губами, оставляя на щеке едва заметный поцелуй. Гриша переводит вопросительный взгляд на него. — Ты меня ненавидишь, помнишь? — усмехается он, пряча рвущуюся наружу улыбку. — Помню. До смерти ненавижу, — он заводит руки за спину, почти плывёт, а не идёт, явно довольный своей выходкой.

***

Волгоград встретится с Берлином взглядом в коридоре. Тот, видимо, шатался по всему зданию в поисках Калининграда. Собственно, он его и правда нашёл. Только в компании Волжского, к его большому сожалению. Он, очень даже уверенным, шагом было направляется к ним, но останавливается, когда ловит какой-то недобрый взгляд Волжского. Хищный. Он, без доли застенчивости, подходит к Калининграду ближе. Тот что-то увлечённо рассказывает, но когда Волгоград делает шаг навстречу, замолкает. Скорее всего, хмурится по своему обыкновению. Берлин лица его не видит, но предположить может — уж слишком долго он его знает. Волжский — Шпрее даже сказал бы, что обворожительно — улыбается Вильгельму и мягко берёт его за подбородок. Тянется — быстро, не даёт Твангсте ни опомнится, ни оттолкнуть его. Хотя Калининград, собственно, поцелую и не сопротивляется. Даже наоборот — как-то расслабляется в чужих руках, льнет ближе. Похоже, он... Не против? Волжский приоткрывает глаза — томно смотрит на Вильгельма, и кидает взгляд на Берлин. Нет, не кидает. Совершенно намеренно смотрит. С хитрецой, издевательски. Как на побеждённого. Ещё и улыбается довольно — прямо в поцелуй, не стесняясь Твангсте. Кусает чужие губы, углубляет поцелуй, утягивает его за собой. Так нагло. Ещё и рывком притягивает его за талию — Калининград от неожиданности, кажется, рвано выдыхает. Берлин возмущенно глотает воздух. — Чего это ты? — хмыкает Твангсте, когда Волжский, наконец, отпускает его, и жадно вдыхает, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Просто. Захотелось, — Волгоград отмахивается, оттягивая пальцем ворот одежды. — А если бы кто-то увидел? — Lass sie sehen, es tut mir nicht leid. Und es gibt absolut keine Angelegenheit für diese Leute, — пожимает плечами он и пропускает его вперёд. — Пойдём, иначе придётся ещё нотации Московского слушать. Вильгельм, не придав особого значения краткого перехода на родной язык, на это лишь кивает и скрывается за углом. Шпрее он так и не заметил. Зато Волжский исчерпывает ситуацию по полной. Провожает Калининград нежнейший взглядом, и снова смотрит на Берхарда. Чуть задирает подбородок и, подмигнув ему, спешит догнать Вильгельма. Поджигает фитиль — внутри Шпрее клокочет буря.

***

— Это из-за Берлина? — Из-за Берлина что? — Ты такой. — Такой какой? — Ты утащил меня с собрания, ещё и раньше времени, а потом увез к себе. А сейчас сидишь уже третий час и не отпускаешь меня. — Это плохо? — Нет. — Вот и сиди. — Сижу. Объясни только, с чего ты такой любвеобильный. — Соскучился. — Мне жарко. — Мне тоже. Твангсте замолкает, подбирая слова — в голову в аккурат приходит нужное воспоминание. — Ты меня ненавидишь, помнишь? — Помню. До смерти ненавижу. И своей болтовнёй ты ситуацию не спасаешь, — тихим, низким голосом тянет Волгоград и несильно, но неожиданно прикусывает его кожу на плече. Вильгельм, чуть дернувшись, хмыкает и отклоняется назад — книгу всё же приходится убрать. Да и читать одну и ту же страницу раз в пятнадцатый стало совершенно скучно. — Ты у меня тоже собственник, м? — он полностью прижимается спиной к груди Волжского и смотрит на него, пока тот уткнулся ему в плечо. — Ни в коем случае. Хочешь, иди, я не держу, — бурчит он куда-то в рубашку. Хватка на талии словам, однако, противоречит — становится крепче. — Тогда пусти, я пойду. В комнате повисает тишина — недолгая, скорее, раззадоривающая. — Ещё пять минуточек.