Тринадцатая встреча

В этот раз они поссорились надолго. Нет, не один из них так, разумеется, не думал, но вот окружающие, напротив, замечали это с некоторой тревогой — эти двое старались никак не пересекаться уже более полугода. А если как-то и встречались ненароком, то или кто-то сразу уходил, а если этого провернуть не получалось, то оба просто молчали. Даже не смотрели друг на друга. Что стало причиной столь долгой ссоры? Что ж, на этот счет здесь у каждого своя точка зрения — и, к большому сожалению, наблюдателям сией трагикомедии вряд ли когда-нибудь удастся узнать истину.

***

— Ты сейчас в нём дыру прожжешь, — Астрахань, не так громко, чтобы случайно не перебить Московского, который и так уже несколько раз шикнул на него, хитро ухмыляется. — Не прожгу, не переживай, — бурчит в ответ Волжский, явно не соглашаясь со словами друга, но отворачивается, будучи пойманным, буквально, на месте преступления. — Сиди, слушай лучше. — Знаешь, я бы вот никогда не подумал, что вы с ним сойдетесь. Волгоград хмурится и косо смотрит на Тарханова. — Что? — Ну, он, как по мне, немного твой типаж. — Типаж? — Мне казалось, что у тебя будет кто-то такой… более любящий, мягкий. — Подожди… — Да ты сейчас, в принципе, сам не свой. Я тебя не обвиняю, конечно, это, скорее, последствия войны, но… — Стой, тормози. Во-первых, мы с ним не сходились, а во-вторых, Рахим, с чего ты вообще взял, что я буду обсуждать это с тобой? — на лице Гриши даже мелькает задорная улыбка: он явно был в предвкушении ответа, который должен был дать ему парень. — Конечно, конечно. Знакомы всего ничего, а ведете себя как женатики. — Ничего подобного. — Я уверен, что вы ещё и… — Рахим.

***

— Он в тебе сейчас дыру прожжет, — как бы невзначай замечает Черняховск, не выпуская со рта спичку: курить на собраниях строго-настрого запретили, а частые перерывы и хождение туда-сюда не приветствовали, поэтому приходилось довольствоваться этим. — Не прожжет, — довольно резко отвечает ему Калининград, не отрывая взгляда от фигуры Московского. — Не лезь не в своё дело. Слышится глухой хруст сломанной спички. — А ты и рад. — Ни капли. — Да конечно. По тебе же видно. — И что же тебе по мне видно. Черняховск ехидно усмехается. — Что ты скучаешь, Wilhelm. Вот что по тебе видно, — он достает из кармана потрепанный коробок и вытягивает новую спичку. Твангсте недовольно фыркает — что ещё за ерунда? — Я смотрю, ты в провидцы подался. Посмотри тогда, снесут мне замок или нет? — Калининград открыто ёрничает, отпускает колкие фразочки. Черняховск это подмечает — не заметить, конечно, было бы трудно — он волнуется, пытается увести разговор в другое русло. — Морду бы твою противную снести, за твою язвительность. Может, добрее станешь, — он отзывается ему в тон, подстраиваться уж точно не собирается. — Не стоит из-за своих проблем злость на других срывать. Сами виноваты, что поговорить не можете. Только кулаками машете. — Зато у тебя всё замечательно. Если хочешь похвастаться, то можно это делать и менее изощренным способом, — Вильгельм от первоначального направления разговора совсем отходит, сводя всё к очередной перебранке. Упёртый как осёл. — Ещё бы я тебе хвастался. Это моё дело, никак не твоё. Не хочешь нормально разговаривать, не разговаривай. Настроение только портишь. — С кем угодно бы говорил, но только не с тобой. — Flegel. Калининград на это молчит — игнорирует, подтверждает собственные слова.

***

— Куда ты идëшь? — заметив впереди Калининград и Черняховск, Гриша, до этого смиренно следующий за Тархановым, наконец подаёт голос. — Я разве не говорил? У меня сегодня встреча, вот туда я и иду, — Рахим машет рукой, когда Черняховск поворачивает голову в их сторону. — Не говорил. Я бы тогда не терял времени, а сразу поехал бы на вокзал. — Ну вот с Вильгельмом и поедете, ему тоже надо. — Ещё чего не хватало. — Привет, чего такие хмурые? — довольного настроя Астрахани, кажется, хватило на все три кислые мины, однако, их владельцы исправлять своего расположения духа не торопились. — По душам поговорили, — сухо отзывается Черняховск, выкидывая сигарету под ноги, и затаптывает её. — Пойдём, у меня больше нет желания наблюдать эту противную морду. — Gehst du nicht nach Hause? — Вильгельм, видимо, о этих планах не знавший, выглядит по-настоящему удивлённым. — Sie haben ein Treffen, das sie sicher verschwiegen haben, — бормочет Волжский, чуть стискивая челюсть: уже как-то подзабытый голос Твангсте раздражал. Откровенно бесил — но хотелось услышать хоть ещё одно слово. — Ich glaube, ich spreche nicht mit dir. — Und ich denke, deine Meinung interessiert mich nicht sehr. — Общий язык вы быстро находите. Давайте, удачи, — Черняховск, скорее в насмешку, нежели из вежливости машет рукой, уводя Тарханова за собой. — Не дыши так громко. Раздражаешь, — бросает Калининград, убирая руки в карманы, и оглядывается в поисках такси. — Москва большая, иди другой дорогой, в чем проблема, — в тон ему отзывается Волгоград и идёт следом. Нет, не потому что хочет этого, — ни в коем случае, просто именно там собрались, кажется, все таксисты столицы. — Тебе надо ты и иди. Он прибавляет шаг. Куда угодно, лишь бы поскорее избавиться от столь неприятной компании. Уехать. Далеко. Пока внутри снова не взбушевала приятная буря гнева, ненависти, что заставляет сердце биться сильнее, быстрее. Что тащит обратно, словно какая-то зависимость. Зависимость, которую он никак не может победить. — На вокзал, — Твангсте садится в машину такси и захлопывает дверь буквально перед носом Гриши, не давая ему даже задать водителю вопрос.

***

Выходка безнаказанной не остаётся. Волжский в долгу тоже. Разве мог Вильгельм предположить, что после пары глухих стуков в дверь, он обнаружит на пороге Волгоград. Нет, ни растерянности, ни удивление — ничего из этого он не чувствует. Лишь сумасшедший триумф. Волжский не выдержал первым, приехал черт пойми куда, как-то нашёл его и теперь смиренно ждёт, пустят его или нет. Совершенно ясно понимая, что шансов больше именно на второй вариант. Закрыть дверь прямо перед ним, бросив язвительную насмешку в лицо, и этим растоптать все его старания, окончательно смешать пошатнувшуюся гордость с грязью — разве можно мечтать о более прекрасном поражении и более грандиозной победе? Вильгельм даже представить не мог столь замечательных обстоятельств. Только вот... Просто дать уйти? Не слишком ли просто? Можно ведь подразнить, распалить, а вот уже потом выгнать. При таком раскладе он ничего не теряет — уже неважно, что он сделает. Теперь ни в коем случае в этой войне не проиграет. Не он сорвался, не он приехал, не он сейчас дожидается — разве имеет значение то, что он пустил, не оттолкнул, поддался? Поддался — не сорвался следом за Волгоградом, утопая в омуте тоски, совсем нет. Только выиграл — и будет доказывать это себе раз за разом. Можно? Нельзя? Нет. Совершенно молча, не проронив не единого слова. Калининград молчит, а Гриша, кажется, понимает это молчание лучше всяких слов. Это не выглядит так, будто Вильгельм пустил; это не выглядит так, будто Волжский ворвался без разрешения — по крайней мере, они так успокаивают себя. Дверь не успевает толком закрыться, как Твангсте прижимают к стене чуть не со всего маха, выбивая томный, долгий стон. Счёт в новой битве открыт, и лидирует Волгоград. Вильгельм понимает это, понимает сквозь захлестнувшую пелену, пытается даже что-то думать, параллельно удерживая инициативу в поцелуе, пока голова окончательно не отказывается работать. Чужие руки свободно гуляют по телу — обнимают чуть не до хруста, прижимают ближе, щипают, царапают, заставляя рвано вздыхать. Господи, как же он соскучился по всему этому, ужасно соскучился — составленный ранее план окончательно сломать Волгоград теряется где-то там. В удовольствии от столь желанных прикосновений, от сладкой боли от очередного укуса. Волжский свою тоску тоже демонстрирует, причём демонстрирует по полной — голова идёт кругом, ощущение, что его руки везде и всюду. Нет, сейчас совершенно точно ломал далеко не Твангсте. Ломали его самого. План окончательно рушится, когда он сам тянет его в сторону спальни. Контроль над самим собой, над телом, над рассудком окончательно рушится, когда его подхватывают под бёдра, заставляя обвить чужой торс, покорно повиснуть. Гордость рушится где-то там — когда он буквально плавится под Волжским, открыто, громко стонет, содрогается от каждого нового движения. Царапает, кусает, бьёт в отместку, но проигрыша всё равно не признаёт. Это его награда, не более. В себя приходит лишь когда наконец слышит чужое тяжёлое дыхание у себя над ухом. Распахивает глаза, испуганно озираясь по сторонам. Волжский, пока всё ещё не совсем ясно соображая, хмуро смотрит на мечущегося под ним Твангсте. Освобождает руку из хватки немца и тянется к его лицу, чтобы заставить посмотреть на себя. Коснуться не успевает — руку с хлестким ударом отбивают, а сам Калининград, кажется, пытается выбраться. Перехватывает его за запястья, заводит их над головой, удерживая на месте. Просто дать уйти? Слишком просто. — Что-то не так? — Komm von mir runter, lass meine Hände los, lass mich gehen, — собрать мысли в кучу не получается, собрать свои мысли в кучу и сказать что-то по-русски оказывается совсем невозможным. — Что? Да что не так... — Ich sagte, geh von mir runter, — Вильгельм бы сорвался на крик, если бы не сорвал голос ранее, поэтому сейчас получается лишь болезненно хрипеть. И дрожащую, слабую ногу получается поднять — и ударить коленом куда-то под дых тоже получается. Волжский поднимается — нет, удар вышел слишком слабым, чтобы причинить какую-либо боль, но вот подтвердить этим серьёзность слов получается. — Geh weg, — он не успевает даже толком надеть попавшие под руку брюки, как хватает следующую вещь и бросает её Волгограду. — Verschwinde von hier. Гриша честно не помнит, как успевает оказаться перед дверью — лишь помнит, что торопливо застёгивал пуговицы, пока его настойчиво толкали в спину. А потом и за дверью. — Проваливай. Дверь хлопает перед лицом. Снова. Он поднимает было руку, чтобы постучать снова, зайти, потребовать объяснений — нормальных, а не беспорядочных воплей, да таких, словно он его силой взял. Но останавливается. Если подумать — он ведь своё получил, есть ли смысл требовать чего-то ещё. Чужое упрямство, наконец дало трещину, да ещё и не во время ссоры или драки, нет. Волжский точно может считать себя победившей стороной — Твангсте ведь согласился, не оттолкнул. Добровольно дался. Тяжело выдыхает — победа ощущается не так, как хотелось бы. Скорее, пустотой, нежели триумфом. — Ну и черт с тобой, — глухо бросает он в закрытую дверь и, развернувшись, спешно уходит. Места, где совсем недавно касались, покусывали, целовали, неприятно зудели, вынуждая чесать их до крови. Вильгельм сползает по двери, обнимая себя за плечи. Громко сглатывает. Сам, честно говоря, не понял, что сделал. Но ясно понимал одно — хотелось мыться. Смыть с себя всё — все касания, вынужденную нежность, никому ненужную, фальшивую, наигранную любовь. Содрать всю эту грязь вместе с кожей.

***

Ненависть, засевшая под кожей, от следующей подобной встречи не спасает. Вильгельм даже удивлён, когда снова видит Волжского на пороге. Тот, однако, в этот раз не ждёт — заходит сразу, не дожидаясь разрешения. Только вот действует уже не так напористо, как это было в первый раз. Калининград даже расстраивается, хоть и понимает, что это далеко не прихоть самого Волгограда. Приходится действовать самому — чуть не затягивает его, когда Гриша слишком, по его мнению, долго переступал порог квартиры, показывая, что здесь он желанный гость. Очень желанный. Несмотря на прошлый инцидент — Я ждал, — глухо срывается с губ, когда Твангсте снова уходит в омут, теряет контроль. Так глупо. Разочарованно поджимает губы, когда Волжский на его слова никак не реагирует — молчит, закидывая руку Вильгельма себе на плечо, и жадно целует. Только вот отступать не собирается — нет уж, не в его принципах. — Очень ждал,— он пытается от поцелуев уйти, чтобы успеть вставить хоть словечко. — Скучал, — шепчет, срываясь в конце на нормальный голос. — Даже больше чем... — он было отворачивается, подставляя щеку, но его хватают за подбородок, заставляя повернуть голову обратно. — Замолчи. Снова поджимает губы — нет, это не обида, задетая гордость. Но замолкает. Не отступает, нет, — окончательно сдаётся, позволяя всё, что ему заблагорассудится. Но не проигрывает. Лишь притупляет внимание врага — звучит абсурдно, но затуманенный рассудок ведётся. Правда, совсем скоро ясно понимает, что проиграл, как бы не обманывал себя. Когда тянется. Тянется сам. Как никогда и ни к кому не тянулся, требуя больше нежности, любви, касаний, поцелуев, укусов — чего угодно, лишь бы усмирить голод по ласке. Чего угодно, лишь бы он не ушёл. Лишь бы остался. Когда Волжский молча отстраняется. Совершенно не реагируя на чужие руки, что на мгновение, совсем короткое, попытались удержать — просто скидывает их с плеч. Молча находит одежду, молча одевается и также молча уходит. Не кинув даже самого холодного, самого ненавидящего взгляда. Чуть слышно хлопает дверью — внутри что-то неприятно щемит. Становиться холодно. Пусто. Хах. Твангсте усмехается. Зачесывает волосы, запрокидывая голову назад, довольно посмеиваясь — зато не первый сорвался, да? Зато не первый истосковался, верно? Он ведь так и хотел, быстро, не привыкая, без обязательств. Случилось, и разошлись, забыв друг о друге ещё на месяц. На долгий, мучительный месяц. Так почему теперь сердце ноет, словно от него оторвали кусок — разве не такого исхода он хотел? Он кутается в одеяло — из-за того что холодно. Совершенно точно не из-за того, что хотелось сохранить угасающие ощущения чужих прикосновений.