вкус долга

      В таверне было тепло и шумно. В воздухе витали пары сидра, табачный дым, из углов доносился приглушенный смех, гаснущий в кубках и кружках. Кто-то пел, плохо, но с жаром, кто-то ругался, требуя что-то невнятное, у окна хрипло спорили офицеры.              А за столом у дальней стены играли бывшие унары, ставя на кон свою совесть и честь.              Эстебан сидел, откинувшись назад. Пальцы его лениво крутили кость — он подбрасывал её и ловил ловко, крутил между пальцев, выделывая какие-то немыслимые трюки. Ни один мускул на лице не дрогнул, когда Арно пораженно вздохнул от первого проигрыша Ричарда. У самого Ричарда все было иначе — он сидел прямо, плечи его были напряжены, взгляд прикован к столу, губы сжаты.              Он уже проиграл нечто большее, чем деньги. На деньги с Колиньяром он бы и играть не стал, кошки его забери! Но здесь было другое дело — подарок королевы. Подарок… Катари.              Он не стал уточнять, кто передал ему красивую вещицу, но Колиньяру и не надо было знать, достаточно будет, если он похвастает добычей при дворе. Что если это дойдет до самой Катари? Будет ли она огорчена, что ее подарок попал в руки недостойного потомка навозников? Или устыдится, что доверилась Ричарду, а он не сберег даже столь малое?              Ричард бросил на Колиньяра взгляд — острый, исподлобья. Между ними с тех пор, с той самой сцены в Лаик, была словно натянута струна. Он помнил вкус собственной крови и то, как поддался на миг, и как это было невыносимо — не от слабости, но из-за желания. Всего на секунду случившийся, но тот поцелуй со вкусом крови преследовал его до сих пор.              Арно наклонился к нему, шепнул:              — Не ставь больше. Забудь эту безделицу, прошу тебя. Он тебя только и дразнит.              — Я не проиграю, — прошипел Ричард, не поворачивая головы.              Он хотел бросить кости снова, чтобы утереть Колиньяру нос.              У него не было больше денег. Те немногие, что он, скрепя сердце, взял у монсеньора — «Юноша, если мне продолжат говорить, что я держу своего оруженосца взаперти, мне придется кого-нибудь убить… Идите-идите, возьмите денег из тех, что вам выделены, и развлекитесь!» — закончились, и Ричард оказался в безвыходном положении.              Можно было поставить на кон фамильный кинжал. Тонкий, изящный, слишком личный, но такой подходящий сейчас, чтобы доказать, что ему нечего бояться какого-то Колиньяра.              — Фамильный кинжал, — он бережно, как величайшую ценность, положил оружие на стол, взмолившись Создателю, чтобы никто кроме них не узнал об этом позоре. — Ставлю его.              — Забирай, — сказал Эстебан, даже не взглянув. — Неинтересно.              Ричард вспыхнул. Не хочет? Брезгует его фамильной реликвией? Да что он о себе возомнил!              — Тогда что ты хочешь? — голос Ричарда прозвучал резко, с вызовом.              Эстебан посмотрел ему в глаза, и что-то в его взгляде едва заметно изменилось. Он сжал кость в ладони и бросил небрежно:              — Желание.              Ричард вскинул бровь в непонимании. Арно выдохнул сквозь зубы:              — Нет. Только не это.              Ричард медлил. Он будто пытался определить, насколько гадкую вещь может пожелать Колиньяр в случае победы, тянул, словно мог выторговать другой вариант. Но ничего не сказал, только коротко кивнул, стиснув зубы.              Кости были брошены, Ричард — проиграл.              Он смотрел на точки, как на приговор. Арно сжал его плечо, зашептал ему на ухо:              — Ричард, послушай… Я сам заплачу. Просто не соглашайся на его просьбы. Это же Колиньяр, у него нет чести.              Эстебан рассмеялся приглушенно. Откинулся на спинку стула снова, посмотрел на Арно, как на глупого ребенка.              — Не принимаю подношений от третьих лиц, — произнес он лениво. — Долги — личное дело. Особенно такие.              Ричард с трудом поднялся. Он не чувствовал ног, как будто проиграл не желание, а себя и свою честь. Всё это выглядело как издевка, но он стоял, не отводя взгляда.              — Что ты хочешь? — слова дались ему с усилием. Он смотрел на Колиньяра пристально, словно боялся, что тот скажет что-то жестокое, унизительное на потеху наблюдателям.              Эстебан медлил. Он поднялся, подошел почти вплотную — слишком близко, как он это умел — склонился вперед. На таком расстоянии был ощутим жар его тела.              — Хочу, чтобы ты меня поцеловал, — обжег он шепотом ухо Ричарда. И, после паузы, еще тише выдохнул: — Или боишься, Окделл?              У Ричарда заложило уши. Он не отшатнулся, но будто бы окаменел — кровь к щекам прилила горячо и резко. Не сказав ни слова, развернулся и вышел, едва сдерживая себя от того, чтобы не ударить Эстебана.              Кости остались на столе. Вкус поражения засел глубоко внутри, под ребрами, мешая свободно дышать.       

***

             Ужины с Алвой всегда ощущались некой формой наказания. Не так страшно, как с матушкой в Надоре — не было хотя бы молитв и пинков Айрис под столом, — но по-своему утомительно и тяжело, удушающе неловко, словно бы делить трапезу приходилось не с монсеньором, а с самим Леворуким.              Ричард сидел с прямой спиной, молчал и ел, почти не чувствуя вкуса.              Алва сидел напротив.              Монсеньор сегодня был в хорошем настроении. Это выражалось не в улыбке, а в его утомленно-благожелательной сосредоточенности на бокале и в небрежно оброненных репликах. Он зачем-то решил поделиться деталями визита во дворец — может, надеялся, что Дикон запомнит все эти имена, а может, пытался обмануть его, обвести вокруг пальца, как делал со всеми, стоило ему открыть рот.              — Вы весь вечер выглядите так, будто проиграли в кости фамильный замок, — сказал Алва вдруг негромко, не удостоив его взглядом.              Ричард сжал зубы и сделал вид, что не расслышал. Хотел было взять бокал, но передумал. Рука опустилась обратно на колено, сжала нервно ткань. Рассказать Ворону о своих проблемах? Он же поднимет его на смех…              — Если у вас проблемы, юноша, которые могут породить двусмысленные сплетни, — добавил Алва после паузы, — я бы хотел узнать о них раньше прочих. Даже интересно, во что вы успели ввязаться за столь короткий срок.              Теперь уже игнорировать было невозможно. Ричард поднял взгляд на герцога от своей тарелки, замялся, подбирая слова.              — Все не так драматично, — буркнул он. — Просто… неудачный день.              Алва покосился на него и отпил вина. Лицо его отразило нетерпеливое недоумение, и Ричард понял, что у него не получится выкрутиться. Он мог молчать, мог хмуриться, но Алва всегда знал больше, чем говорил, и никогда не спрашивал дважды — только ждал, когда Ричард признается сам, или когда признание выйдет из него невольно.              Ворон ли? Нет, скорее змей. Кошка проклятая.              — Я проиграл, — сказал Ричард глухо. — В кости. Желание.              Алва кивнул, как будто это все объясняло.              — А, — сказал он равнодушно, теряя сразу большую часть интереса. — Ну, тогда, конечно, все ужасно.              — Я проиграл Колиньяру, — добавил Ричард чуть громче, и тут же пожалел.              Алва вскинул бровь, повернулся к нему. На губах его появилась та самая легкая усмешка, от которой хотелось что-нибудь швырнуть в стену.              — Это, конечно, хуже, чем проиграть целый замок, — сказал он, — но все равно не самый страшный игорный долг, поверьте мне, юноша.              Щеки Ричарда вспыхнули. Он знал, что тот пытается его приободрить, даже был готов поверить в его искренность, но злоба на себя, на Колиньяра и на монсеньоровы насмешки переполнила его, и Ричард не успел подумать, прежде чем у него вырвалось грубое:              — Для вас, наверное, нет.              Алва замер на секунду, а потом снова улыбнулся. Не шире — глубже, проникая этой улыбкой и сопровождающим ее прищуром в самое нутро Ричарда.              — Хочешь поговорить об этом? — обманчиво мягко уточнил он, не церемонясь больше.              Ричард выдохнул, потянулся к своему бокалу. Он не собирался пить в этот вечер, но выпил. Вино оказалось крепче, чем он ожидал. Он поставил бокал обратно и посмотрел на Алву в упор.              — А вы… — начал он и запнулся. — Целовали мужчин, монсеньор?              Фраза прозвучала тише, чем он хотел, и глупее, чем он надеялся, но достаточно четко, чтобы Алва услышал. Ричард смущенно отвел глаза тут же. Не хотелось выглядеть перед Вороном — особенно перед ним! — досужим сплетником, коих тот, судя по наблюдениям Ричарда, сдержанно терпел, но презирал.              Алва отпил своей «Крови». Посмотрел на Ричарда прямо, не отводя взгляда, с той самой, невозможной невозмутимостью, за которой всегда пряталось больше, чем можно было понять.              — Что же ты так смущаешься? — весело спросил он. — Такое тебе желание загадал твой… оппонент?              Он качнул бокалом, словно припоминая имя, хотя Ричард знал — Алва прекрасно понимал, о ком речь. В чем, а в невнимательности он Ворона упрекнуть не мог, тот чудесным образом умудрялся быть в курсе почти всех его дел, кроме, разве что, встречи с Ее Вели… Катари.              — Это не связано! — отрезал Ричард, борясь одновременно с раздражением и смущением.              — Целовал, — сказал вдруг Алва просто.              Ричард моргнул. Он не был уверен, чего ждал — шутки, молчания, уклончивого полутона, но не этого.              Алва, не давая ему опомниться, добавил насмешливо:              — И очень надеюсь, что в этом тебе не понадобятся мои уроки. Со своим Колиньяром ты, я думаю, справишься сам.              Ричард вскочил с грохотом и вышел из обеденного зала.              У него пылали уши, пекло в груди и горели глаза. Он чувствовал, как в горле встал тугой комок, и хотелось закричать или сломать что-то.              Единственное, за что он был благодарен Алве — тот его не остановил.       

***

             Прием устраивала одна из жен навозников, имя которой не имело значения — по крайней мере, не в эту ночь.              В зале, наполненном светом и золотом, было все, что должно быть на таком событии: ароматное вино, высокие голоса, заливистый смех и вкрадчивые тени, скользящие вдоль стен.              Для Ричарда все подобные приемы были одинаковыми. Он шел за своим монсеньором, не пытаясь даже сделать вид, что ему интересно. Долг есть долг. Появиться, улыбнуться, сказать нужное количество пустых слов, исчезнуть.              — Ваша компания мне сегодня без надобности, юноша, — Алва склонился к нему и тише добавил: — Постарайтесь не лишиться вашего коня в каком-нибудь споре. Я планирую добираться домой верхом, и вы должны меня сопровождать по правилам этикета.              Ричард проглотил его ехидство и кивнул:              — Слушаю монсеньора.              — Отлично. Развлекайтесь. К концу ночи будьте готовы отбыть, — Ворон поправил манжеты изящным движением и исчез в пестрой толпе.              Ричард заметил Эстебана почти сразу. Тот стоял с группой молодых людей, говорил негромко, улыбался всем, источая благожелательность. Он выглядел безупречно, как всегда. Ни одного небрежного жеста, ни капли неряшливости. Эстебан Колиньяр знал, как удерживать внимание, и пользовался этим, как оружием.              И, конечно, он тоже увидел его. Хищный взгляд — ни улыбки, ни жеста, лишь укол глазами.              Этого хватило, чтобы кожа на шее у Ричарда пошла мурашками.              Они не разговаривали после того дня. Сцена в таверне будто растворилась в памяти.              Ричард чувствовал себя неправильно, как будто был в чем-то слишком откровенным, хотя за вечер никому не сказал ни слова. Он не знал, чего ожидать, и не знал, чего хочет.              Когда он все-таки оказался рядом, все произошло быстро. Ричард не заметил, в какой момент их окружение рассеялось. Просто в какой-то момент Эстебан уже стоял у него за плечом, слишком близко, и сказал ему на ухо:              — Если ты планировал весь вечер смотреть на меня, Окделл, мог бы хотя бы не делать это с выражением побитого щенка.              Ричард обернулся резко.              — Не стоит стоять так близко ко мне, маркиз Сабве. Могут пойти дурные слухи.              — Дурные слухи ходят обычно о должниках, герцог Окделл. Пристало ли главе дома носить на плечах такой позор? — Колиньяр с притворным сожалением вздохнул.              — Дурные слухи так же ходят о тех, кому Леворукий помогает одержать победу.              — О, так ты все еще считаешь, что проиграл по случайности? — Эстебан наклонил голову вбок, отбросил формальный тон. — Это даже мило… Окделл, не позорься, признай поражение.              — Нет, — отрезал Ричард. — Я ошибся, предположив, что ты будешь играть честно.              — Ошибся ты много где, Окделл. Я, например, до сих пор не получил свой выигрыш — вот в чем главная твоя ошибка.              Ричард вспыхнул и поднял на Эстебана глаза.              — Мне тебя вызвать на дуэль? — спросил он тихо, давя в себе тревожный испуг и что-то еще, невыразимое, но пугающее.              — А ты хочешь? — Колиньяр ухмыльнулся, — Решил меня убить, лишь бы не исполнять должное? Весь в отца, о чести и о долге не слышал явно…              Ричард серьезно сдерживался. Он очень старался, но с Колиньяром рядом всегда стоило держать кулак наготове — его холеное лицо так и напрашивалось каждый раз, когда он открывал рот.              Было бы очень славно сейчас накормить его парочкой ударов, но Колиньяр вдруг переменился в лице, посмотрел на Ричарда проницательно, как-то… глубоко, и дернул подбородком в сторону сада.              — Пойдем в сад. Здесь слишком много ушей, — он улыбнулся приторно какой-то леди, уже отходя от Ричарда, и скрылся за чужими спинами.              

***

             Сад был пуст. Где-то вдалеке, очевидно в зале особняка, играл струнный дуэт, звуки едва долетали до аллей и дальних уголков сада.              Они с Колиньяром дошли до беседки, выложенной камнем, с виноградными лозами, оплетающими колонны, и остановились в полумраке.              — Ты собираешься отдать долг? — спросил Эстебан, все еще не глядя прямо, будто спрашивал о чем-то незначительном.              — Давай покончим с этим, — раздраженно сказал Ричард. — Или ты серьезно говорил о чести? Если да, то я тебя просто вызову, и на рассвете уже по-другому поговорим.              — Нет. Я думал, ты предложишь мне откуп, как твой неотразимый Савиньяк.              — Колиньяр, ты!..              Тот поднял руки в миролюбивом жесте. Сейчас, здесь, когда они были наедине, он словно переставал играть в ублюдка, и это невольно тушило диконовы порывы врезать ему.              Колиньяру повезло, что он вел разговор не с Айрис. Та, даром что леди, имела куда меньше терпения, чем ее брат, и давно бы уже наградила этого наглеца пощечиной.              — Если ты надеешься, что я испугаюсь тебя — не дождешься, — сказал Ричард, и прозвучало это не особо убедительно.              Он сделал шаг вперед, Эстебан тоже — почти одновременно.              — Что, снова собираешься ударить? — спросил Колиньяр, понизив голос. — Или пока просто мечтаешь об этом?              Ричард молчал. Он смотрел на губы Эстебана, пытался успокоить бешено рвущееся из груди сердце, настроиться, но все спокойствие исчезло, когда тот снова заговорил.              — Молчишь? Тогда давай, не томи меня ожиданием, Окделл. Я не собираюсь стоять здесь всю ночь.              — Заткнись, — сказал Ричард.              — Заставь, — ответил Колиньяр.              Ричард задержал дыхание, потом кивнул коротко, напряженно.              Эстебан больше ничего не говорил, и это молчание было тяжелее спора. Ричард знал, что сейчас будет, и не понимал, что с этим делать. Он смотрел на него, на мягкие линии его лица, на губы, и пытался представить королеву, Катари, лицо, которое он обязан был держать в сердце, имя, которое должно было вызывать дрожь.              Но ничего не всплывало. Ни образа ее, ни нежного голоса, ни желания. Перед глазами, как назло, стоял только Колиньяр.              Он был красивым. Не таким ослепляюще ярким, как Рокэ Алва. Не таким нежным и утонченным, как Ее Величество. Он был красив по-своему, даже скорее дьявольски обаятелен, настолько, что у Ричарда что-то внизу живота скручивалось все в узел от мысли, что он сейчас поцелует эти губы.              Эстебан поднял руку медленно, как будто давая ему шанс отстраниться. Ричард им не воспользовался, и ладонь Эстебана легла на его лицо — не властно, а мягко.              Пройдясь пальцами по щеке Ричарда, по его скуле, он посмотрел ему прямо в глаза и, не говоря больше ни слова, поцеловал.              Поцелуй этот был нежный, но настойчивый. Совсем не похожий на тот, что был в Лаик, без ярости и крови.              Ричард дернулся в первый миг рефлекторно, но не отстранился. Замер, позволил этому просто происходить.              Эстебан целовал его сдержанно, как будто ждал этого очень долго. Он держал его лицо в ладонях, гладил пальцами, будто нащупывал границы.              Ричард в какой-то момент хотел сказать что-то резкое, ударить, отстраниться, но не смог. Он не знал, как снова начать шевелиться, куда деть себя. Все его тело напряглось, но потом сдалось, и он потянулся ближе сам, теряясь в этом поцелуе.              Ричард, впервые за все время, позволил себе не думать.              Он чувствовал пальцы на лице, чувствовал тепло, дыхание, и вдруг — впервые — понял, как мало его касались с тех пор, как умер отец. С тех пор, как с ним начали обращаться, как с юным главой дома. С тех пор, как вся близость осталась в прошлом, как непозволительная роскошь. Эстебан же заполнил его пространство, мягко и горячо вторгаясь языком в его рот, касаясь Ричарда, делясь с ним своим сбитым дыханием. Он был такой невозможно горячий, такой… доступный для прикосновений, такой желанный, что Ричарду хотелось, чтобы этот поцелуй не прекращался никогда.              Через некоторое время Эстебан отстранился ровно настолько, чтобы перестать его касаться. Его рука медленно соскользнула с лица Ричарда, оставив за собой еле уловимый след тепла. Он не отступил, стоял по-прежнему близко, но будто замкнулся внутри, закрылся, погрузившись в себя.              В его взгляде не было ни торжества, ни привычной насмешки. Он смотрел исподлобья настороженно, будто ждал чего-то неприятного. Как будто готовился к новому удару, к отвращению, к резкому слову — к тому, что случалось раньше, и к чему он, похоже, уже привык.              Ричард, все еще не двигаясь, смотрел на него. Он чувствовал, как внутри все сжалось — не от страха, не от боли, а от чего-то, что невозможно было признать вслух. Он стоял, растерянный, с горящими щеками, гулко стучащим сердцем и какой-то странной уверенностью, что если сейчас ничего не сделать — все исчезнет. И этого хотелось меньше всего.              Он выпалил прежде, чем успел передумать:              — Кажется, ты сказал: «Хочу, чтобы ты меня поцеловал».              Голос его дрогнул.              Он смотрел на Колиньяра, почти не мигая, и надеялся, что в этом взгляде были все чувства, что он мог собрать: страх, злость, смущение, но главное — решимость.              Эстебан молчал. Ни усмешки, ни слов, только внимательный взгляд. Он замер, прикидывая будто, как реагировать — обрадоваться, растеряться?              Ричард сделал шаг вперед и, не дожидаясь ни разрешения, ни движения навстречу, сам подался ближе и поцеловал его.              По-другому.              Он не умел делать такие вещи, не умел касаться первым. С детства его учили быть сдержанным, держать дистанцию, думать прежде, чем открыться.              Ричард целовал Эстебана неуверенно, неловко. Он не знал, куда деть руки, не знал, как держать голову, как дышать. Его губы коснулись губ Эстебана несмело, осторожно, как будто он пробовал на ощупь что-то незнакомое и неизведанное им.              Он не знал, понравится ли это тому. Не знал, будет ли отстранение, насмешка, что угодно. Он только надеялся, что тот не оттолкнет, чтобы избежать позора.              Эстебан не оттолкнул.              Он ответил. Не сразу, словно прошел через свой собственный пласт замешательства. Руки его снова коснулись лица Ричарда, подушечками пальцев Эстебан прошелся по скуле, по линии челюсти, вплел пальцы в волосы Ричарда и коснулся его затылка. Он целовал в ответ мягко, больше ничего не требуя, и в этом было что-то новое. Что-то, что Ричард не знал, как назвать.              Ни один из них в этот момент не играл в сильного.              Ричард не сразу понял, что ответил телом — подался ближе, склонил голову, задержал дыхание и сам себе позволил коснуться Эстебана руками, положил одну ему на плечо, а другой потянулся к его волосам, тронул мягкие кудри, позволяя удовольствию пронзить его.              Все остальное — музыка, шум зала, гости, лампы, долг, память — оставалось где-то снаружи. И только это имело вес — то, что наконец не нужно было притворяться.       

***

      Шорох был несвоевременным. Мягкий скрип гравия в этот момент, когда все между ними и без того висело на грани, прозвучал, как предупредительный выстрел.              Они отстранились одновременно. Эстебан — резко, будто опомнившись, возвращая себе прежнюю роль. Он выпрямился, отступил, выставил подбородок вперед, застывая в позе слишком правильной, чтобы быть естественной. Красные уши, быстрый взгляд в сторону, сбивчивое дыхание — все это он попытался спрятать за привычной надменной осанкой.              Ричард, наоборот, остался стоять. Не двинулся ни на шаг, хотя сердце билось где-то в горле. Он не знал, кто там, но знал, что момент разрушен, и это его злило.              Фигура, появившаяся из тени, оказалась вполне реальной. Ни садовник, ни случайный гость.              Ворон.              Он не спешил. Прошёл по дорожке, чуть осматриваясь, как будто и правда случайно оказался в нужном месте в ненужный момент. Его лицо, как всегда, не выдавало его истинных чувств, только легкий, ленивый интерес в глазах, да тонкая складка у губ — не то насмешка, не то раздражение.              Ричард сделал шаг вперед — встал между Эстебаном и Алвой. Глупо. Необъяснимо, но он сделал это, словно пытаясь Колиньяра защитить, и теперь ему предстояло жить с этой информацией.              — Господин комендант, — сказал Алва негромко, обращаясь скорее к пустоте, чем к ним, — ищет своего оруженосца.              Эстебан вздрогнул, развернулся, будто кто-то сдернул с него маску, и он вспомнил, кто он, где он, и почему вообще не должен был быть здесь, и оставил их.              Они остались вдвоем.              — Вы, — сказал Алва наконец спокойно, — делаете очень интересные выборы.              Ричард промолчал. Он не знал, что должен говорить, да и не хотел оправдываться. Тем более — перед ним.              Алва подошел ближе, вытащил из внутреннего кармана что-то до боли знакомое, бархатное и протянул на ладони Ричарду без комментариев. Ричард не сразу взял, будто ждал подвоха, но все же принял подношение.              — Вот, — добавил Алва, уже разворачиваясь, — ваш выигрыш. Или проигрыш, смотря как считать.              Ричард сжал подарок Катари слишком крепко. Алва отвернулся от него и направился в сторону особняка, явно ожидая, что Ричард последует за ним. Тот покорно догнал его.              — Это все, монсеньор? — спросил он.              Алва улыбнулся ему беззлобно.              — Это только начало, — сказал он. — И, юноша… вам стоит быть осторожнее с выбором покровителей. И покровительниц тоже.              Он помолчал, и после добавил.              — До конца ночи еще есть время. Развлекайтесь.              И ушел, не торопясь, просто растворился в темноте, будто знал эти тропинки наизусть.              Ричард остался один. Просто стоял, держа дар Катари в руках, чувствуя, как от горячих пальцев нагревается бархат, и не зная, то ли выкинуть его, то ли спрятать у сердца.       

***

             Ночь близилась к завершению. Сад опустел, фонари догорели. Зал еще шумел, но уже вполголоса. Слуги собирали пустые кубки, гости ждали свои кареты. Все двигалось к финалу медленно, как будто неохотно.              Ричард стоял у боковой арки. Монсеньор за его спиной переговаривался лениво с кем-то, и Ричард знал, что придется подождать. Он не торопил, просто смотрел сквозь сад, туда, где дорожка вела к другой стороне особняка.              Эстебан был там.              Своего эра он тоже ждал, стоя в стороне от остальных оруженосцев, пьяно прощающихся друг с другом. Стоял спокойно, руки сцеплены за спиной, лицо без выражения.              Они встретились глазами.              Эстебан едва заметно кивнул. И вдруг — улыбнулся ему. Почти неразличимо, уголком губ, но по-настоящему.              Ричард кивнул в ответ. Не успел обдумать или смутиться, и улыбнулся тоже. Колиньяр улыбнулся ему шире, и в этот момент его эр окликнул его, судя по тому, как улыбка вмиг сползла с лица Эстебана, и тот повернулся к коменданту, кивнул ему в ответ на какие-то слова, а после направился за ним в сторону повозки.              Ричард же не мог никак стереть улыбку со своего лица, а стоило ему только вспомнить, какие у Эстебана глупые, едва заметные веснушки под глазами, и как тот потянул его за волосы, когда Ричард во время поцелуя неловко его укусил, улыбка невольно расплылась только шире.              Матушка бы назвала это страшным грехом. Извращением. Грязью. Как хорошо, что матушка осталась в Надоре, и в письме получит лишь заверения, что все хорошо.              И это было бы даже… Отчасти правдой?