Там, где плачет павлин

Салиха Султан была младшей дочерью Султана Селима Явуза — правителя, имя которого вызывало благоговейный трепет даже у самых отважных правителей. Но для неё он прежде всего был отцом. Суровым, непредсказуемым, неприступным. И тем, кто однажды, не дрогнув, подписал указ о казни её мужа. С тех пор время застыло. В стенах каменного дворца, выстроенного сербскими правителями задолго до османов, текли дни, похожие друг на друга, как капли воды на сером подоконнике. Ветер с Дуная стучал в окна даже летом, и иногда ей казалось, что крепость сама шепчет молитвы вместе с ней. Тело её жило — она ела, ходила, дышала. Но душа умерла в тот день, когда её мужа повели во внутренний двор, где безмолвные стражи уже держали обнажённый меч. Она не плакала. Ни тогда, ни после. Только в ночи, когда дворец засыпал, Салиха открывала глаза и молча смотрела в потолок, ощущая, как под сердцем стучит что-то живое. Что-то, что не должно было выжить. Иногда ей казалось, что всё, что было с ней до казни, принадлежало не ей, а другой женщине. Девушке с ясными глазами, верящей в то, что её, дочь султана, может ждать покой в браке. Что у любви может быть лицо. Что руки мужа могут быть не тюрьмой. Но теперь она знала. Султанская кровь слишком дорога, чтобы принадлежать самой себе. Она жила в глубоком затворе, не выходя за пределы восточного крыла. Слуги обращались с ней почтительно, но без тёплого слова. Даже наложницы, охранники или евнухи, боялись встречаться с ней взглядами. Они видели в ней проклятую женщину, чьего мужа казнил собственный отец. Салиха не винила их. Она и сама боялась своего отражения. Султанша так и не полюбила своего мужа. Не потому, что он был недостоин — наоборот. Бей Семендире, Мехмед Паша бин Исхака, был человеком мягким, утончённым, сдержанным, каким редко рождаются в провинциях. В его лице Салиха впервые увидела мужчину, который не стремился сломить, подчинить, покорить. Он не касался её без спроса. Не повышал голос. Он, наверное, и любил госпожу по-своему, безмолвно, с тем тихим уважением, что обычно испытывают учёные к редкой книге. Она помнила, как он заходил в её покои, чуть склонив голову. Высокий, в светлом кафтане, с тёплыми, печальными глазами. Его борода была аккуратно подстрижена, он пах ладаном и пергаментом, а на большом пальце всегда носил кольцо с агатом. — Прошу вас, не бойтесь меня, султанша… — так он называл её в первые дни, не как «жёнушку», а как благородную, достойную почтения женщину. — Я не приближенный вашего отца, не паша при его дворе. В первую очередь, я ваш супруг. Он был старше её на десять лет, и, возможно, потому был так терпелив. Он вызывал в ней уважение. В какой-то иной жизни она, может быть, и смогла бы быть ему любящей супругой. Но сердце Салихи оставалось глухо к браку. В свои шестнадцать она была слишком испуганной, слишком хрупкой, чтобы чувствовать. И всё же, когда спустя год их брака Селим Явуз подписал его приговор, Салиха не могла простить отцу. Не могла и себе тоже. Потому что не рыдала. Потому что не кинулась на колени. Потому что стояла за занавесью во дворце и смотрела, как тело мужа уносят в погребальные одежды, и в груди было только пусто. А потом ей передали его кольцо. С агатом. Она хранит его до сих пор. Она не понимала, как могла стать вдовой в свои семнадцать. Всё казалось странным, ненастоящим, как будто её жизнь вдруг сжалась до нескольких слов, брошенных евнухом у порога: — Пашу казнили, госпожа. Салиха стояла в холодном зале старого дворца, босая, с распущенными волосами, в простом тёмном халате, который наложницы, дрожащими руками, перекинули через её плечи. Она не плакала. Даже когда рухнула на колени. Даже когда невнятным голосом спросила, правда ли. Они молчали — все. В мире, где смерть была такой же обыденной, как выстрел пушки на заре, никто не умел утешать. В семнадцать лет у неё не осталось мужа. И хуже — у неё не осталось никакой роли. Она была уже не невеста, не супруга. Она стала вдовой, и это слово будто выбивало воздух из лёгких. Покойный муж был для неё, быть может, единственным, кто относился к ней с настоящей добротой. Он не был жестоким. Он не был старым. Он не был неопрятным, как многие прочие, наоборот, изысканный, тонкий, часто читал стихи по вечерам и, бывало, приносил ей из сада апельсины, надрезанные острым кинжалом. Но она не любила. И всё равно теперь внутри неё было пусто. Они прожили почти год. Без страсти, но и без боли. Он ни разу не ударил её. Ни разу не оскорбил. И всё же она осталась с ощущением, что ни на день не была живой при нём. Как будто всё это время сидела за ширмой, играя роль, которая ей не шла. Когда отец, Султан Селим, подписал указ о казни, она не пыталась его остановить. Не потому что хотела смерти Мехмеда. А потому что уже тогда перестала понимать, как жить. Теперь, в тишине покоев, она впервые за много месяцев посмотрела на себя в зеркало. Семнадцать. Уже вдова. И уже не девочка. С зеркала на неё смотрела юная девушка. Такая юная, что самой себе она казалась чужой. Лицо, тонкое и почти прозрачное, словно вырезанное из холодного мрамора, сияло в отблесках масляных ламп. Светлая кожа, чистая, как весенний снег в горах Анатолии, не тронута ещё временем или заботами материнства. Волосы — золотистые, мягкие, как шёлк, спадали с плеч, струились вдоль тонкой спины, и наложница, стоявшая позади, осторожно плела их в косу. Она была очень красива. Красивее многих женщин гарема. Но в её глазах не было радости. Большие, ясные, серо-голубые глаза смотрели на отражение не с восторгом юности, а с той печалью, что бывает у тех, кто слишком рано узнал, как вкусна и горька боль. После казни супруга Салиха осталась во дворце в Семендире. Ей не разрешили вернуться в столицу. Возможно, отец счёл, что траур и тишина приграничной провинции — лучший покров для позора, который, по его мнению, принесла ей судьба. Или, быть может, просто забыл о ней, как забывают о ненужной вещи, оставленной в сундуке. Прошёл год. Год молчания. Год одиночества. Холодные мраморные стены дворца, некогда наполненного жизнью, эхом отдавали каждый её шаг. По залам больше не звучал голос мужа, не проносились евнухи с вестями, не шептали слуги о государственных делах. Гарем опустел. Остались лишь несколько служанок, да старый садовник, что бережно ухаживал за апельсиновыми деревьями во дворе. Салиха почти не выходила из покоев. Она писала письма, которые не отправляла. Молилась. Долго стояла у окна, глядя на реку, за которой начиналась чужая, немусульманская земля. Чужбина пугала её меньше, чем родной двор, в котором ей запрещалось даже чувствовать. Она плакала только ночью. Днём её лицо было безмолвной маской. Ни одна слезинка не должна была выдать боль принцессы. Она всё ещё была султаншей. Дочерью Падишаха. Временами ей казалось, что этот дворец стал её гробницей. Она жила, но не жила. Дышала, но не чувствовала. Иногда по вечерам она сидела в саду, у старого фонтана, где прежде муж читал ей стихи и рассказывал о южных странах. Она помнила его голос. Помнила, как он смотрел на неё. Не как на дочь султана, а как на женщину. С теплом. С уважением. Она не любила его. Но теперь ей не хватало даже той любви, которой не было. Весна в Семендире выдалась холодной. Снег уже сошёл, но ветер с Дуная всё ещё был пронизан сталью. В тот день небо было мутным, как вода в омуте, и солнце не могло пробиться сквозь серую пелену облаков. Салиха сидела у окна, завернувшись в шерстяной шаль. Перед ней стоял медный поднос с недопитым шербетом, но она не чувствовала вкуса. Мысли блуждали где-то далеко, в Стамбуле. Может, там уже цветут розы? Может, во дворце Хафса-султан читает молитвы перед сном, как делала всегда? Может, её брат, шехзаде Сулейман, всё ещё в Манисе? Тишину нарушил скрип ворот. Потом тяжёлые шаги в коридоре. Слуга вошёл в покои без обычного церемониала. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты. — Госпожа, — проговорил он, опустив голову, — пришло письмо из Эдирне. От великого визиря. Она даже не взяла послание. Только посмотрела. Взгляд был тяжёлым, как свинец. — Говори. Евнух дрогнул, как от удара. — Его Величество, Султан Селим Хан, ваш отец скончался. Тишина, наступившая после этих слов, была глухой и вязкой. Даже ветер за окном вдруг утих. Салиха не закричала. Не упала. Не уронила ни одной слезы. Просто побледнела ещё больше, если это было возможно и сжала пальцы так крепко, что ногти впились в ладони. — Когда? — только и спросила она. — Четыре недели назад. В Чорлу. От тяжкой болезни. Его тело доставлено в Константинополь. Престол перешёл к вашему брату, шехзаде Сулейману. Она кивнула. Медленно встала. Подошла к зеркалу. Смотрела на своё отражение долго. Казалось, что перед ней уже не молодая девушка. Женщина. Осиротевшая. Опустевшая. — Я должна помолиться, — произнесла она наконец. Пламя свечей дрожало, отбрасывая тени на стены, когда Салиха Султан сидела на коленях в покоях. Перед ней лежал раскрытый Коран. Драгоценный, в золотом окладе, с каллиграфией, выведенной рукой персидского мастера. Этот экземпляр когда-то подарил ей отец, Султан Селим, в день, когда достигла совершеннолетия по исламу. Она хранила его, как самое ценное из того, что у неё осталось. В тишине дворца слышен был только её тихий, мерный голос. Салиха читала суры не торопясь, с почтением, словно каждое слово становилось ступенью, ведущей к прощению. Слёзы не лились, но они были где-то внутри. Тяжёлые, глубокие, не отпускавшие ни сердце, ни разум. — (Воистину, мы принадлежим Аллаху и к Нему возвращаемся.) Она повторяла это снова и снова. Дуа за душу отца лились из её уст с искренностью, которой не может быть у притворства. Как бы суров ни был Селим, он был её отцом. Единственным, кто в раннем детстве поднимал её на руки, когда у неё случались кошмары. Единственным, чей голос она боялась и уважала одинаково. — О, Аллах. Прости ему прегрешения, даруй свет в могиле, и пусть Рай будет пристанищем его души… На подносе рядом тлели благовония. Из окна виднелся сад, уже пустой, без цветов. Ветер ронял последние листья гранатового дерева, как будто сама природа склоняла голову в трауре. В тот вечер Салиха не ужинала, не разговаривала, не принимала никого. Она сидела до самой утренней зари, читая страницу за страницей, молитву за молитвой. Её траур был молчаливым, но глубоким. И, быть может, именно в эту ночь её сердце изменилось. Стало твёрже, взрослее, готовым встретить новый поворот судьбы.