Там, где плачет павлин

1519 год. Мехмед Паша ибн Исхака занимал особое место в структуре османской власти. Родом из уважаемой семьи, он с ранних лет проявил выдающиеся способности к военному делу, риторике и государственному управлению. К двадцати шести годам Мехмед уже стоял на твёрдой ноге в политике. Его имя произносили с почтением в диване, а его мнение учитывали даже более опытные визири. Когда он взял в жёны дочь султана, многие в гареме и при дворе говорили о союзе не иначе как о честном возвышении за заслуги. Да, ему было всего двадцать шесть, но взгляд у него был, как у человека, повидавшего немало — острый, проницательный, спокойный. Он умел говорить ровно настолько, насколько требовала ситуация, и всегда знал, когда лучше промолчать. Несмотря на юность, Мехмед Паша внушал уважение. И совсем не положением, а тем, как держал себя, как вел беседы, как действовал. Он не был холоден, но и не бросался в излишнюю мягкость. Его уравновешенность и способность быстро принимать решения были редки даже среди старших по чину. Этот брак с султанской дочерью стал не только его личным триумфом, но и напоминанием о том, как власть может соединяться с достоинством. Сразу после заключения никяха, султан Селим Явуз, довольный союзом и уверенный в мудрости выбора, назначил Мехмеда Пашу новым санджакбеем Семендира стратегически важного края, что не так давно пал под власть османов. Земли эти были плодородны, но неспокойны: там еще витал дух старого правления, а народ с недоверием смотрел на новых хозяев. Но именно такое назначение было признанием заслуг. Селим, как человек военной воли и холодного расчета, доверил Мехмеду не просто должность. Он вручил ему судьбу важного региона, в котором требовалось не только удержать власть, но и установить порядок, создать систему и обеспечить лояльность подданных. Мехмед Паша принял назначение с привычной сдержанностью, но те, кто знал его ближе, заметили, как крепче сжались пальцы на эфесе меча. Он понимал, какая ответственность ложится на его плечи и за эти земли, и за имя, что он теперь носил в союзе с дочерью султана. За удивительно короткий срок Мехмед Паша сумел преобразить Семендире. Там, где ещё вчера царили разруха и неуверенность, возник порядок и благополучие. Он укрепил оборону, навёл дисциплину среди стражи, наладил сбор податей, не обременяя народ. Торговые пути стали безопасными, рынки оживлёнными, а ремесленники вновь обрели смысл в труде. Местные жители, сперва смотревшие на него с опаской, со временем начали кланяться с искренним уважением. Он говорил с ними без высокомерия, интересовался нуждами, искал разумные пути решения. Он не стремился подчинить. Он стремился убедить, выслушать, быть справедливым. Султан был доволен, а донесения из провинции становились всё более радужными. В Топкапы начали говорить: «Семендире теперь крепче многих старых вилайетов*». И заслуга в этом целиком принадлежала Мехмеду ибн Исхаку — человеку, что не громко обещал, а тихо делал. Он определённо был влюблён в свою супругу. С первого дня их брака, с того самого момента, как Салиха Султан, юная и робкая, переступила порог их покоев, в его взгляде поселилась особая мягкость. Не та страсть, что ослепляет, а та, что оберегает. Он смотрел на неё с уважением и бесконечным терпением, словно понимал: эта любовь не должна требовать — только ждать. Он никогда не повышал голос, даже в те редкие минуты, когда она отвечала ему холодом. Салиха, потерявшая детство в раннем возрасте, воспитанная в тени великих и строгих женщин династии, не знала, как быть любимой. Но он не торопил. Он приносил ей свежие цветы из садов, просил слуг подавать еду так, как она любила, и каждую молитву завершал просьбой о её спокойствии. В разговоре с приближёнными он редко упоминал свою жену. Не из равнодушия, а из желания сохранить её образ только в своём сердце. Но каждый, кто был рядом, видел: любовь его была тихой, но глубокой. Любовь мужчины, нашедшего в своей юной жене смысл, и хранившего этот смысл, как сокровище. И даже теперь, годы спустя, в воспоминаниях Салихи он оставался светом. Тем человеком, кто был рядом, когда она ещё не знала, как это быть нужной. Салиха впервые увидела его в ту ночь. В ночь их хальвета. Она сидела на подушках, в тонком шелковом наряде, застегнутом под горло, но всё равно чувствовала, как прохладный воздух касался обнажённой шеи. Сердце стучало глухо и часто. Её ладони дрожали, хотя она отчаянно старалась выглядеть спокойно. Слуги давно покинули покои, оставив только тусклый свет лампад. Дверь отворилась тихо, без громоздкой церемонии. Вошёл он. Высокий, с прямой осанкой, в простом, но безупречно чистом кафтане. Мехмед Паша ибн Исхака. Ему было двадцать шесть. Ей — шестнадцать. Он мог быть кем угодно — воином, судьёй, правителем. Но в тот момент он просто остановился на пороге, глядя на неё. И тогда она поняла: он не опасен. Он не приблизился сразу, не произнёс ни одной из дежурных фраз. Вместо этого он чуть опустил голову, словно прося разрешения быть ближе. Его глаза были глубокие, тёмные, но не жгли, а согревали. — Вы боитесь? — мягко спросил он. Салиха не знала, что ответить. Она только кивнула. Мехмед подошёл на шаг, сел рядом, не дотрагиваясь. — Вы больше не должны бояться, — сказал он, словно дав обет. — Я не требую ничего. Только вашего мира, султанша. Он не коснулся её в ту ночь. Остался рядом, но не перешёл границ. Его голос прозвучал низко, мягко, почти по-домашнему, будто он не был её мужем по воле султана, а просто человек, заглянувший в сердце испуганной девочки. — Я не дотронусь до вас без вашего желания, — тихо сказал он, глядя в её глаза с почти неловкой искренностью. Салиха затаила дыхание. Страх, холодом пронзивший её плечи, начал отступать. Она не знала, что сказать. Просто кивнула едва заметно, даже не в знак согласия. Скорее в ответ на эту редкую и странную для её положения нежность. — Я могу остаться, если хотите, или уйти, — добавил он, — только скажите. Он не пытался выглядеть героем, не играл роль, как это делают мужчины при женщине. Он был собой — уставшим, возможно растерянным, но добрым. И этого в ту ночь оказалось достаточно. — Останьтесь, — прошептала она, почти не слышно. Он не двинулся ближе. Просто остался в тишине, у края ложа. И всю ночь в комнате не было ни прикосновений, ни слов, лишь лёгкий хруст пламени в лампе и тихое дыхание двух незнакомых друг другу людей, которым суждено было стать мужем и женой. Это было их первое утро. И тогда Салиха впервые ощутила. Рядом с этим человеком она была в безопасности. Селим Явуз — имя, произносимое с трепетом и страхом не только в стенах дворца, но и далеко за пределами османских земель. Он вошёл в историю как один из самых беспощадных и жестоких султанов. Его правление было коротким, но кровавым. Каждый день в столице мог обернуться чьей-то гибелью, если слухи или донос намекали на нелояльность. Он не знал пощады даже к собственной крови. Трое его старших сыновей были казнены по его приказу ещё в пубертатном возрасте. Из-за одного только страха, что когда-нибудь они осмелятся взойти на трон без его благословения. Его лицо не дрогнуло, когда ему сообщили о смерти мальчиков. Его подозрительность стала легендой. Ни один паша, ага или визирь не чувствовал себя в безопасности. Недовольный взгляд, случайное слово, даже тень усмешки в неподходящий момент могли обернуться арестом. Многих забирали прямо из зала Дивана. Их участь была предрешена: если не петля, то яд. Если не темница, то изгнание. Слуги шептались, что сам Аллах отвёл взор от Явуза. Но несмотря на страх и кровь, он расширил границы империи, укрепил государственные институты и навсегда изменил ход истории Османов. Страх стал его оружием, и даже после его смерти тень Селима продолжала давить на каждого, кто носил саблю, тюрбан или мечтал о власти. И вот так, среди роскоши и мраморных стен, в густой тени дворцовых интриг, Мехмеда Пашу подставили. Он не стремился к власти. По крайней мере, не открыто. Его происхождение, честность и ум позволили бы ему и без брачных уз продвигаться по служебной лестнице. Но именно союз с дочерью султана стал тем, что окончательно настроило против него других пашей. Они видели в нём угрозу. Видели и боялись. Молодой, достойный, связанный с династией кровно. Кто, как не он, мог однажды занять место великого визиря? Зависть и страх вскоре обрели форму. Начались шепоты — осторожные, почти неслышные, но проникшие в уши тех, кто умел слушать. Его обвинили в самоуправстве, в сокрытии налогов, в излишней мягкости с христианами в Семендире. Доклады были поданы, слова приукрашены. Они знали, что Явуз Селим не станет проверять, если запахнет мятежом или предательством. Падишах выслушал обвинения молча. А потом отдал приказ. Без суда, без возможности защищаться. Тот день Салиха никогда не забудет. Дворец Семендире был окутан тревожной тишиной. Всё было слишком спокойно, будто сама природа затаила дыхание перед надвигающимся кошмаром. Утро началось с молитвы. Она стояла на ковре, подняв руки к небу, прося у Аллаха покоя для мужа, мудрости для себя. В тот момент она ещё не знала. Или не хотела знать. В полдень ворвались янычары. Их сапоги гремели, как молоты казни. Впереди шел евнух со свитком в руках, он не смотрел ей в глаза. Рядом были палачи в чёрных чалмах. Один нес верёвку. Второй — пергамент с печатью падишаха. Султан Селим не приехал, не прислал гонца для прощания. Он отдал приказ, как отдавал сотни других. Холодно. Бесстрастно. Без суда. Без объяснений. “Подозревается в измене и излишнем влиянии при дворе” — значилось в указе. Она бросилась между ними и Мехмедом. — Я дочь султана! — кричала она. — Я требую объяснений! Мехмед не сказал ни слова. Лишь взглянул на неё. Взглядом, полным любви и прощения. Он всё понял раньше неё. Он знал, что спасения не будет. Его руки сами отвели её в сторону. Мягко, но решительно. — Уведите госпожу, — прозвучал голос Мехмеда. — Нет! Нет! — рыдала она, когда слуги, державшие её за плечи, тянули прочь. Она упала на колени и вырвалась. Вернулась в обратно, как раз в тот миг, когда они накинули на его шею шёлковый шнур, туго, крепко. Как на животное — одним движением. Мехмед не сопротивлялся. Он умер с молитвой на губах. Он не издал ни звука. А она стояла. Без крика. Без слёз. С каменным лицом, словно внутри что-то оборвалось, умерло вместе с ним. Потом она кричала — позже, в своей комнате. Кричала так, что стены дрожали. Но тогда, в тот миг, Салиха молчала. И смотрела, как палачи делают свою работу.

***

Дворец Семендире, 1520 год. Солнце плавно поднималось над садом дворца, заливая его мягким утренним светом. Листва деревьев дрожала от лёгкого ветра, и в тенистом уголке, на вычищенной от росы траве, Малкочоглу держал слово, данное маленькому султанзаде Орхану. Рядом, присев на низкую скамью, стоял Искандер. Он наблюдал, едва заметно улыбаясь, как его давний друг, не склонный к сентиментальностям, вдруг становится терпеливым наставником. — Ты держишь меч, как будто он может тебя укусить, — негромко сказал Малкочоглу, обойдя мальчика сзади. — Расслабь локоть, но не теряй твёрдость. Вот так. Да, теперь стойка правильная. — А теперь — защищайся! — неожиданно для Орхана добавил он и сделал стремительный выпад. Орхан с коротким вскриком вскинул меч. Звон металла эхом отдался под кронами деревьев. Искандер хмыкнул. — Ты решил его распугать, Малкочоглу? Он ведь ребёнок. — Он — сын Бейхан Султан, племянник Падишаха, — не оборачиваясь, ответил Малкочоглу. — Он не должен бояться. Ни меча, ни удара. Только тогда оружие его послушается. — Я не боюсь! — выкрикнул Орхан, пылая от гордости и азарта. — Я буду сильным! И снова — бой. Конечно, тренировочный, осторожный, но в каждом движении Малкочоглу чувствовалась сдерживаемая мощь, а в Орхане — врождённое упрямство, присущее османским принцам. На верхнем этаже, в тени мраморной колоннады, на балкон вышла Салиха Султан. Белый лёгкий яшмак слегка колыхался на ветру, а её взгляд — полный какого-то невнятного тепла скользил за происходящим в саду. — Они уже почти час в саду, — прошептала Эсме, которая стояла рядом, чуть позади. — Бали бей сдержал своё слово. Султанзаде счастлив. Салиха не ответила. Она смотрела только на одного. На Малкочоглу. В его стойке, в каждом точном движении меча, в лёгком кивке, которым он хвалил мальчика, было нечто большее, чем просто воинская выучка. Он был сосредоточен, строг, но в этом молчаливом присутствии ощущалась удивительная забота — сдержанная, скупая, как всё, что касается Бали-бея. Маленький Орхан вёл себя с ним как с героем, и тот не отталкивал этого восторга. — Он был бы хорошим отцом, — вдруг проговорила Эсме. Салиха обернулась к ней. Улыбка была почти невидимой. — Он, быть может, и не думает о семье, — сказала она тихо. — Но в нём слишком много благородства, чтобы когда-либо не стать защитой для тех, кто рядом. И, чуть наклонившись над балюстрадой, добавила: — И тебе не стоит думать о том, каким он станет отцом, Эсме. Солнце продолжало подниматься над садом. А внизу Малкочоглу и Орхан снова схлестнулись мечами. На этот раз, с восторгом и смехом в глазах мальчика, и с редкой мягкой улыбкой в глазах того, кто когда-то поклялся не привязываться ни к людям, ни к местам. Салиха всё ещё стояла у балюстрады, когда в покои, словно весенний ветерок, влетела маленькая Гевхерхан — её племянница, дочь Бейхан. Девочка была без платка, с растрёпанной тесьмой в волосах, босые пятки звучно шлёпали по прохладному мрамору, а в глазах светился восторг. — Тётушка! — с порога крикнула она, широко распахнув руки. — Он согласился! Он сказал, что научит меня ездить на лошадке! Салиха обернулась, её лицо озарилось улыбкой. Она присела, чтобы обнять племянницу, и девочка с разбегу влетела в её объятия, словно в крепость, где всегда тепло. — Кто же согласился, красавица моя? — спросила Салиха, убирая тёмный локон с лба девочки. — Мальчоглу! — с гордостью выпалила Гевхерхан, слегка переврав его имя. — Он очень сильный. И очень красивый! Салиха сдержанно рассмеялась, прижимая её к себе. — Малкочоглу, дитя. Его зовут Малкочоглу. Но ты молодчина, что запомнила. — А ещё он улыбнулся! Правда-правда! У него была такая красивая улыбка, — девочка прищурилась, как будто хранила этот образ в себе, как драгоценность. — А Орхан всё время говорит, что станет как он, когда вырастет. Салиха посмотрела за окно. В саду мужчины как раз подходили к беседке. Малкочоглу держал меч за поясом, легко шёл, что-то говоря Искандеру. Орхан шагал рядом, стараясь подражать его походке. Уверенной и прямой. — Ты довольна, Гевхерхан? — спросила Салиха, гладила тонкие плечики девочки. — Очень. У тебя так красиво, тётушка. А ты — самая добрая. Когда я вырасту, хочу быть как ты. Сердце Салихи дрогнуло. Она легко коснулась губами лба племянницы и сказала почти шёпотом: — Лучше будь счастливой, душа моя. Остальное — придёт. — Обещаю, — с серьёзным лицом ответила Гевхерхан и снова рассмеялась. — Ступай, скажи Фатьме калфе, чтобы накормила тебя. И поосторожнее на поворотах, ты словно стрелой летишь по коридорам. — Я не хочу есть. Пойдём кататься на лошадках! — выпалила Гевхерхан, словно боялась, что если не скажет это быстро, желание исчезнет. — Он ведь обещал! Ты слышала! Ну, тётушка! Салиха улыбнулась уголками губ, не поворачиваясь сразу. Она знала, о ком идёт речь. И будто предвкушая, сердце её чуть дрогнуло. — Разве прилично султанше вот так внезапно вскакивать и нестись верхом, словно она не знает ни грации, ни осторожности? — тихо пошутила она, глядя на отражение Гевхерхан в зеркале. — Прилично, если султанша хочет быть счастливой! — бойко ответила девочка, — А ты ведь хочешь! Салиха, уже повернувшись к ней, не сдержала лёгкий смех. Племянница была не только пронзительно искренней, но и порой поразительно точной. — Эсме, — мягко сказала она, — принеси мне накидку. Кажется, сегодня у нас будет прогулка верхом. Эсме, стоявшая в стороне, внимательно следила за разговором и тут же склонилась в почтительном поклоне. Не теряя ни мгновения, она мягко отступила за ширму, где были сложены лёгкие накидки, отобранные на это утро. Её движения были быстрыми, но точными, будто она заранее знала, что этот момент настанет. Она выбрала тонкую накидку цвета розовой глины с изящной золотой вышивкой по краям — скромную, но достойную султанши. Вернувшись, Эсме аккуратно развернула ткань и осторожно накинула её на плечи Салихи, как всегда с трепетом и уважением. — Подходит вам, госпожа, — тихо проговорила она, поправляя ворот, — словно соткана для прогулки в этот день. Салиха кивнула, не глядя на себя в зеркало. Взгляд её был устремлён на Гевхерхан, которая едва сдерживала нетерпение, переминаясь с ноги на ногу. — Что ж, пойдём, — сказала она, и голос её был лёгок, почти весёл. — Не будем заставлять Малкочоглу ждать. Салиха Султан вышла во двор, ступая неспешно, грациозно, как это умели только женщины её рода. В одной руке она держала подол лёгкой накидки, чтобы ткань не касалась земли, а другой крепко сжимала ладошку маленькой Гевхерхан. Девочка шагала рядом, чуть припрыгивая от возбуждения, едва сдерживая восторг. Солнечный свет мягко рассыпался на их фигурах, играя в золотых нитях, вплетённых в одежду. Салиха была спокойна и светла, а её лицо как тихая вода. Она выглядела особенно женственно в утреннем свете, с тонким румянцем на щеках и задумчивой мягкой улыбкой. Уже издали она заметила Искандера. Он стоял возле коновязи, держа под уздцы двух лошадей, одна из которых была пониже для Гевхерхан. Искандер возился с седлом, а рядом стоял Орхан в восторге, с сияющими глазами. Увидев их, Малкочоглу обернулся. Его взгляд на мгновение задержался на лице Салихи. Спокойный, пристальный, с оттенком чего-то трудноразличимого. Затем он склонил голову в лёгком поклоне: — Госпожа. Салиха кивнула в ответ и, мягко улыбаясь, отпустила руку племянницы. — Она с самого утра не может дождаться, — сказала она. — Кажется, вы дали обещание. Орхан и Гевхерхан, как всегда, не могли поделить внимание Малкочоглу. Пока тот помогал Салихе посадить племянницу в седло, брат и сестра перебрасывались колкими, но по-детски невинными фразами. — Нет, первой буду я! — надув щёки, заявила Гевхерхан, вцепившись в поводья своей лошадки. — Он мне обещал! И я девочка, мне надо помогать первой! — Это потому, что ты вечно жалуешься, — отозвался Орхан, закатывая глаза. — А я вообще-то старше! Со мной он будет тренироваться, а тебе просто покажет, как сесть. — Сам ты «просто покажет»! — фыркнула Гевхерхан и резко повернулась к Малкочоглу. — Скажи же, бей, ты мне обещал? — Обещал! — не сдавался Орхан. — Мне тоже! Салиха сдержанно улыбалась, наблюдая за их перепалкой. Девочка уже сидела в седле, держась, не сводя глаз с Малкочоглу, словно сама его серьезность придавала ей смелости. — Кажется, вас ждёт непростая утренняя тренировка, Малкочоглу, — тихо заметила Салиха, повернувшись к Малкочоглу с лёгкой усмешкой. — Вам придётся быть не только воином, но и арбитром. Малкочоглу опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне глаз Орхана. Его лицо озарила мягкая, чуть лукавая улыбка. Такая, какой Орхан ещё не видел. Это был не суровый взгляд санджакбея, а спокойный, почти родственный жест взрослого, который нашёл способ разрядить спор. — Смотри, воин, — сказал он серьёзно, словно вёл речь с равным себе. — Сегодня Искандер будет твоим напарником. Он меч крутит лучше, чем я в твоём возрасте. А я пока присмотрю за твоей сестрёнкой и за вашей тётушкой, если она не против. Он повернулся к Салихе и едва заметно склонил голову. — Идёт? Орхан немного нахмурился, но, видимо, почувствовал уважение в этих словах. Сдержав недовольство, он выпрямился и гордо кивнул: — Идёт. Но завтра вы тренируетесь уже со мной. По-мужски! — Обязательно, — кивнул Малкочоглу, сдерживая улыбку. Гевхерхан в седле счастливо захлопала в ладоши: — Ха! Я первая! Видишь, Орхан, ты только зря огрызался! Салиха сдержанно улыбнулась, её взгляд скользнул по Малкочоглу, будто на миг зацепившись за тепло, что исходило от него в эту утреннюю прохладу. — Тётушка, скорее! — весело позвала она, — я уже готова! Салиха слабо улыбнулась, на мгновение затаив дыхание. Сердце тревожно стучало. Она никогда прежде не садилась на лошадь. Подойдя к своей кобыле, грациозной и терпеливо ожидающей, она слегка погладила её по шее, будто желая удостовериться, что та не прочь стать спутницей в этом маленьком, но важном приключении. Из-за спины, как будто из воздуха, появился Малкочоглу. Его шаг был лёгким, но уверенным, движения сдержанными. Он молча подошёл ближе, взгляд его скользнул по лицу Салихи. Коротко, но достаточно, чтобы в его глазах отразилось понимание её волнения. Он остановился рядом и, слегка склонив голову, произнёс низким голосом: — Позвольте… Салиха подняла глаза, встретившись с ним взглядом лишь на секунду. В этот момент ей показалось, что сад стих — ни пения птиц, ни шороха листьев. Только его голос и его присутствие. Она не ответила словами — только коротко кивнула. Малкочоглу медленно поднял руки и аккуратно коснулся её талии. Его пальцы были тёплыми, уверенными, но в этом прикосновении не было ни тени грубости. Он действовал осторожно, будто прикасался не к телу, а к чему-то хрупкому, словно стеклу. Салиха почувствовала, как всё в ней напряглось — не от страха, а от непривычного волнения, от осознания этой близости. Он помог ей подняться, легко и уверенно направляя, пока она не оказалась в седле. Платье мягко разложилось поверх бока кобылы, а накидка, принесённая ранее Эсме, слегка соскользнула с плеч, открывая изящную линию шеи. Малкочоглу, отступив, будто ненароком, протянул руку и бережно накинул ткань обратно, не задержав прикосновения ни на мгновение дольше, чем позволяли приличия. — Благодарю, — тихо произнесла Салиха, избегая смотреть ему в глаза, чтобы скрыть зарождающийся румянец на щеках. Он молча кивнул, и лишь в уголках его губ мелькнула тень улыбки. В этот миг Гевхерхан взвизгнула от нетерпения: — Ну поехали же! Я хочу первой проехать вокруг фонтана! Малкочоглу усмехнулся, глядя на Салиху: — Ваш отряд готов к бою, госпожа. Салиха сдержала улыбку и слегка подтянула поводья. — Тогда в путь. Под звонкое ржание лошадей и восторженный смех Гевхерхан троица медленно двинулась по тернистой дорожке, ведущей к лесу. Тому самому, что раскинулся в нескольких сотнях шагов от садов дворца. Он начинался плавно, будто приглашая в свои зелёные глубины, где тишина казалась гуще, чем воздух, а каждый шорох листьев звучал как тайна. Малкочоглу ехал чуть впереди, держа лошадь Гевхерхан под присмотром, время от времени давая ей короткие, спокойные указания как держать спину, как направлять пони, если та вдруг начнёт капризничать. Девочка, сжимая поводья с серьёзным видом, старалась повторять всё, как учил её учитель, изредка бросая гордые взгляды на тётю. Салиха держалась чуть позади. Лошадь шла размеренным шагом, мягко покачивая её в седле, а под копытами тихо шуршали опавшие листья и мелкая галька. Она держала спину прямо, но плечи выдали лёгкое напряжение. Ей всё ещё было непривычно сидеть в седле. Однако с каждой минутой страх отступал, уступая место осторожному восторгу. Малкочоглу обернулся через плечо и, заметив её сосредоточенный взгляд, на мгновение приостановил коня. — Всё в порядке? — спросил он негромко, но голос его был отчётливо слышен в этой тишине. Салиха посмотрела на него и впервые позволила себе слабую улыбку. — Пока я на лошади, а не под ней — думаю, это уже прогресс. Малкочоглу мягко усмехнулся и направил коня чуть ближе к ней, придерживая его, чтобы ехать вровень. — Вы держитесь уверенно, госпожа. Даже не скажешь, что это ваш первый выезд. — Благодарю, но мои руки, пожалуй, скажут за меня позже. Не чувствую пальцев, — с легкой улыбкой ответила она, но взгляд её оставался светлым, почти детским в этом мгновении. Впереди Гевхерхан уже скрылась за первым поворотом, подгоняя своего пони, как могла. Из-за деревьев послышался её веселый голос. — Я первая! Я самая быстрая всадница! Салиха улыбнулась и посмотрела на Малкочоглу. — Идёмте за ней, пока она не решила покорить весь лес. — За вами, госпожа, — тихо произнёс он, и снова выровнял шаг своей лошади с её. Деревья сомкнулись над ними зелёным шатром, пряча от солнца. Лошади шли бок о бок, медленно ступая по мягкой земле. Гевхерхан ехала впереди, всё ещё напевая что-то себе под нос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что взрослые следуют за ней. Салиха тихо вздохнула, глубоко втягивая в себя запах леса — свежую зелень, лёгкую влажность и аромат хвои. Её голос прозвучал спокойно: — Знаете, я всегда завидовала людям, умеющим ездить верхом. Они кажутся такими свободными. Будто ничто их не держит. Малкочоглу посмотрел на неё краем глаза, не поворачивая головы. — Для вас это не будет трудным делом. У вас есть выдержка и чувство равновесия. Она усмехнулась. — Вы говорите так, будто знаете меня давно. — Я слышал. С тех самых дней, как вы остались в Семендире. Вы не позволили себе сломаться. Даже когда всё вокруг рухнуло, — тихо сказал он, и его голос стал чуть тише. Салиха отвела взгляд, будто эти слова задели что-то глубоко личное. Она не ответила сразу, а потом сказала с ноткой грусти: — Я не уверена, что это стойкость. Скорее, привычка жить молча. — Иногда молчание — это не слабость, а защита, — сказал он, и его слова прозвучали сдержанно, но искренне. Она посмотрела на него и встретила его спокойный, внимательный взгляд. Впервые за долгое время ей показалось, что кто-то видит её не как султаншу, не как вдову, не как сестру падишаха, а просто как женщину. Гевхерхан снова обернулась и радостно крикнула: — Вы так отстали! Ну же, кто быстрее до того большого дерева? Салиха тихо рассмеялась. — Кажется, нас вызывают на состязание. Малкочоглу чуть наклонился к ней, почти заговорщически. — Осмелитесь рискнуть, госпожа? Салиха кивнула, и в следующий миг, легко ударив каблуками по бокам лошади, поскакала вперёд. Её смех раздался в воздухе — звонкий, живой. Малкочоглу последовал за ней, а позади раздавался счастливый визг Гевхерхан. Так они скрылись за поворотом. Трое, объединённые случайной прогулкой, в которой теплом отозвалось что-то большее, чем просто урок верховой езды. Они ехали медленно, среди высоких деревьев, что обрамляли лесную тропу мягкой тенью. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, ложась на их плечи золотыми пятнами. Впереди все ещё весело скакала Гевхерхан, то и дело оглядываясь и смеясь. — Госпожа, — обратился Малкочоглу, когда они остались немного позади, — вы держитесь в седле всё увереннее. Салиха слабо улыбнулась, чуть сжав поводья. — Я стараюсь не ударить в грязь лицом перед племянницей. Гевхерхан полна отваги. Не хочу, чтобы она думала, что её тётушка боится лошади. Малкочоглу мельком взглянул на неё с лёгкой тенью улыбки. — Ваша светлость совсем не похожа на тех, кто боится. Ни лошади, ни жизни. Она чуть отвернулась, будто скрывая выражение лица. — Вы так думаете? Быть может, вы ошибаетесь. Я просто хорошо притворяюсь. — Нет, госпожа. Такие вещи не скроешь за улыбкой. Даже самой обаятельной. Салиха замолчала, переведя взгляд на деревья, ветер играл в их кронах. Спустя мгновение она сказала тише, как бы самой себе: — Я давно не ездила верхом. В Семендире мой покойный супруг не был любителем конных прогулок. Она не договорила. Малкочоглу не стал спрашивать. Он знал, что в её голосе пряталась боль, слишком тонкая, чтобы вторгаться в неё словами. — Лес здесь красив, — сказала она, поднимая голову. — Тихий, спокойный. — Потому я здесь каждое утро, — ответил он. — Когда ты один, тебе не нужно притворяться как во дворце. — А кем вы бываете во дворце? Он задумался, но не сразу ответил: — Тем, кем должен быть. Но не тем, кем, быть может, хотел бы. Салиха обернулась на него. Между их лошадьми оставалось расстояние, но казалось, будто воздух между ними сгустился, стал ощутимым. — Удивительно, — произнесла она тихо, — как мало мы знаем друг о друге несмотря на то, что живём в одном дворце. Он посмотрел прямо ей в глаза: — Всё приходит со временем, госпожа. Я ведь только взял в руки Семендире. — Откуда вы родом, Малкочоглу? Он чуть замедлил шаг лошади, будто вопрос застал его врасплох. Молчал несколько секунд, словно прокручивая в памяти давно ушедшие дни. В лесу стало тихо — даже птицы будто притихли, давая им возможность остаться в этом моменте вдвоём. — Из Акчай, — произнёс он спокойно, но с лёгкой хрипотцой в голосе. — Маленький посёлок у подножия гор. Там я родился и оставил детство. Салиха взглянула на него с неожиданной мягкостью в глазах. — Не слышала о таком месте. Там красиво? Он кивнул, глядя перед собой, словно снова видел тот уголок. — Очень. Там леса густые, воздух такой свежий, что когда дышишь кажется, будто очищаешься от всего. И шум реки слышен даже ночью. Она ненадолго замолчала, а потом тихо спросила: — А почему ушли? — Потому что мир мальчика из Акчая закончился, когда отца не стало. Остался только путь меча. Я выбрал его или, быть может, он выбрал меня. Салиха ничего не сказала. Только сжала поводья, чтобы унять дрожь в пальцах. В его голосе она услышала больше, чем было сказано словами. И ей показалось, она впервые прикоснулась к настоящему Малкочоглу, к тому, кто жил под доспехами и хранил раны в тишине. — Простите, если я затронула болезненное, — произнесла она мягко. Он посмотрел на неё и его взгляд был спокоен: — Ваш вопрос, госпожа, не больнее того, что я уже ношу в себе. Тишина повисла между ними, но она больше не была неловкой. В ней звучало что-то человеческое, глубокое, родное. — Вы добились больших успехов, — произнесла Салиха тихо, с искренним уважением в голосе, глядя вперёд, будто не хотела смущать его прямым взглядом. Малкочоглу повернул голову к ней, но не сразу ответил. Лошади размеренно шагали по тропе, утопающей в мягком полумраке леса, сквозь который пробивались утренние лучи. Он, казалось, размышлял, прежде чем говорить. — Успех — вещь обманчивая, госпожа, — наконец сказал он. — То, что кажется достижением со стороны, внутри часто даётся через утрату. И всё, чего я достиг, лишь исполнение долга перед государством, перед словом, которое я дал когда-то самому себе. Она чуть склонила голову. — И всё же, не каждый способен пройти этот путь. Особенно не запятнав свою честь. Он усмехнулся краешком губ, но в глазах была та самая спокойная грусть, что бывает у людей, которые многое пережили. — Честь, госпожа, не всегда спасает, но она — единственное, что остаётся, когда всё остальное теряешь. Я верен Османской династии и нашему Падишаху, — произнёс Малкочоглу с твёрдостью в голосе, такой, что она почувствовала эту уверенность как вес золота. Он говорил не для пышности, не для того, чтобы снискать расположение. Это была истина, закалённая в крови, в походах, в потерях. Взгляд его оставался вперёд, сосредоточен на дороге, но Салиха уловила, каждое слово исходило из самой сути его существа. — Я дал клятву, когда впервые взял в руки оружие, — продолжил он спокойно. — Защищать государство, защищать порядок, каким бы суровым он ни был. Эта верность не из страха и не из выгоды. Это моя природа. Салиха молчала. Как же мало она знала о нём, и как много говорили его молчаливые поступки. — Это заслуживает уважения, — тихо сказала Салиха, не отводя взгляда. В её голосе не было ни пафоса, ни пустой любезности. Только искренность, лёгкая, почти невесомая, как дуновение утреннего ветра в кронах деревьев. Лошадь под ней шагала ровно, но сердце будто сбилось с ритма. Малкочоглу мельком посмотрел на неё. Глаза его оставались спокойными, но на лице отразилось то едва заметное, сдержанное выражение, какое появляется у воина, когда он слышит не комплимент, а признание. Словно кто-то, наконец, увидел не только оружие в его руках, но и то, что за ним. — Давайте возвращаться. Гевхерхан, наверное, устала, — мягко произнесла Салиха, обернувшись через плечо. Её голос был всё таким же спокойным, но в нём проскальзывала забота. Она посмотрела на племянницу, чья спина уже немного сутулилась в седле, а руки то и дело поправляли уздечку. — Нет, я не устала! — возразила Гевхерхан, но в её голосе прозвучала нотка усталости, которую заметить было несложно. Малкочоглу чуть улыбнулся. — У лошади силы есть, но вот всадница уже просится к отдыху, — сказал он, повернув поводья. Салиха кивнула, взяла поводья крепче и направила лошадь в сторону дворца. Несколько мгновений они ехали молча, лишь шум листвы и стук копыт сопровождал их. Воздух наполнился ароматом сосны и прохладной тишиной, в которой каждому было уютно по-своему. Когда они подъехали ко дворцу, солнечный свет уже ложился мягкими бликами на мраморные ступени. Стража приоткрыла створки ворот, и слуги поспешили навстречу госпоже. Салиха натянула поводья, останавливая лошадь. Малкочоглу тут же подъехал к Гевхерхан, которая уже едва держалась в седле от усталости, хотя пыталась скрыть это. — Осторожно, султанша, — мягко сказал он и ловко спрыгнул с коня, поднимая руки. Гевхерхан с улыбкой подалась вперёд, и Малкочоглу аккуратно подхватил её, легко опуская на землю. — Спасибо, бей, — сказала девочка, потирая онемевшие пальцы. — Вы были храброй наездницей, — с одобрением отозвался он, слегка склонив голову. Салиха наблюдала за ними с высоты седла, и в её взгляде на мгновение промелькнула неуловимая, едва уловимая мягкость. Малкочоглу поднял взгляд и, встретившись с её глазами, подошёл к ней, не говоря ни слова. Его рука вновь, как и ранее, коснулась её талии — уверенно, но сдержанно. — Позвольте, госпожа, — негромко произнёс он, подавая руку. Салиха чуть подалась вперёд, ослабляя поводья. Платье мешало ей легко соскользнуть с седла, и она потянулась за юбкой, чтобы поправить её, но не удержала равновесие. Нога, зацепившись за стремя, подломилась и всё произошло в одно мгновение. — Осторожно! — вырвалось у Малкочоглу. Он успел. Его руки подхватили её точно в тот момент, когда она уже почти теряла опору. Её ладони инстинктивно вцепились в его плечи, а сердце заколотилось от неожиданности. То ли от страха, то ли от того, насколько близко он оказался. — О, Аллах, — выдохнула она, смущённо отводя взгляд. — Всё в порядке, госпожа, — тихо отозвался он, не отпуская, пока не убедился, что она твёрдо стоит на земле. Она ощутила, насколько сильны его руки, насколько крепко он держал её, будто в тот миг мир вокруг исчез, осталась только она и его надёжность. Салиха подняла глаза, и их взгляды встретились. В этот момент она не сказала ничего и он тоже. Но в этой тишине было больше смысла, чем в десятках разговоров. — Всё хорошо, я… просто нога подвернулась, — пробормотала Салиха, опуская взгляд. — Рад, что успел, — сказал он, почти без выражения, но глаза его говорили другое. В стороне, сидя на каменной ступени, Гевхерхан смотрела на них широко распахнутыми глазами, но благоразумно промолчала. Её руки всё ещё покоились на его груди. Ткань кафтана была тёплой, грубой на ощупь, и под ней Салиха чувствовала его ровное, но тяжёлое дыхание. Она замерла, не в силах сразу отпрянуть, и на короткое, почти неуловимое мгновение просто смотрела на него. Он тоже не двигался. Их взгляды пересеклись. В его глазах не было дерзости, лишь какая-то глубокая, невысказанная тишина. Не угроза, не холод — спокойствие, внутренняя сила, которой она, сама того не осознавая, доверяла. Салиха ощутила, как быстро стучит её собственное сердце. Словно всё внутри неё отозвалось на этот близкий взгляд, на его руки, по-прежнему поддерживающие её, будто бы он не решался отпустить первым. Она поспешно опустила глаза и убрала руки, чуть отступив. — Простите, — сказала она едва слышно, будто стыдясь той дрожи, что пробежала по её пальцам. Малкочоглу так же тихо ответил: — Вам незачем извиняться, госпожа. Он медленно отступил, возвращая должную дистанцию, но в воздухе между ними ещё витало нечто неуловимое. Что-то, о чём никто не сказал и всё же оба почувствовали. К ним со смехом подбежал Орхан, размахивая деревянным мечом: — Тётушка! Я победил! Искандер сдался! — выпалил он с торжествующим видом. Салиха с улыбкой посмотрела на племянника, стараясь скрыть волнение, которое ещё не отступило. Она медленно выпрямилась, стараясь не встречаться глазами с Малкочоглу. Следом за Орханом, неторопливо, подошёл Искандер. Он чуть прищурился, и уголки его губ дернулись в сдержанной улыбке. Бросив быстрый взгляд на Салиху и Бали-бея, он с притворной невинностью проговорил: — Простите, госпожа, наш султанзаде действительно оказался достойным соперником. Но, как я вижу, не только в битве он преуспел. Он, кажется, умеет и появляться очень вовремя. Малкочоглу бросил на него острое предупреждающее “молчи” глазами, но Искандер лишь хмыкнул, чуть склонив голову в притворном поклоне. Орхан, не понимая скрытого подтекста, засмеялся и потянул тётю за руку. — Ты тоже должна со мной потренироваться! Или боишься проиграть? Салиха, справившись с внутренней дрожью, мягко погладила племянника по голове. — Не сомневайся, Орхан, я ещё покажу тебе, кто здесь настоящий воин, — сказала она, бросив мимолётный взгляд в сторону Малкочоглу. Тот в ответ чуть склонил голову, но больше ничего не сказал. А Искандер всё так же стоял с хитрой усмешкой, будто знал больше, чем должен. Салиха поправила накидку, скрывая под ней дрожь пальцев, и, прежде чем повернуться к уходу, мягко сказала, глядя на Малкочоглу. — Спасибо вам, Малкочоглу бей. Если бы не вы, я бы упала… Её голос прозвучал чуть тише, чем обычно. Словно между строк проскользнуло нечто большее, чем простая благодарность. Бали-бей стоял всё так же прямо, но глаза его на короткое мгновение потеплели. Он склонил голову: — Это моя обязанность, госпожа. Оберегать то, что доверено Династии. Салиха задержала на нём взгляд дольше, чем следовало, потом быстро отвернулась к детям. Гевхерхан уже что-то оживлённо рассказывала Орхану, а тот старался переубедить сестру, споря с ней наперебой. Салиха медленно пошла к ним, слыша за спиной спокойные шаги Малкочоглу. — А ты не промах, Малкочоглу, — с усмешкой бросил Искандер, догоняя его и хитро поглядывая вслед удаляющейся Салихе Султан. Бали-бей не ответил. Он лишь на мгновение остановился, глядя, как лёгким, почти парящим шагом госпожа уводит детей в сторону дворцового сада. Её накидка чуть развевалась на ветру, а голос звенел мягко, будто серебряный колокольчик. — Осторожней, Искандер, — спокойно проговорил он, не отводя взгляда. — Ты забываешься. — Я? Нет, Аллах с тобой, друг. — Искандер усмехнулся и шепнул вполголоса, будто бы втайне от самого неба. — Я всего лишь сказал правду. Слишком уж она смотрит на тебя, как на героя из сказки. Малкочоглу медленно вдохнул, сдерживая то, что так и просилось на язык. Слишком рано. Всё слишком рано. — Она — дочь Султана, Искандер, — сказал он наконец. — А я всего лишь воин. — Ай-ай-ай, покоритель сердец, Малкочоглу, — с усмешкой покачал головой Искандер, обходя его и хлопнув по плечу. — Тебе всё не хватает девиц, да? Или теперь решил играть по-крупному? Малкочоглу метнул в него короткий, хмурый взгляд, но тот был без злобы. Скорее сдержанный, как всегда. — Не неси вздор, Искандер, — сухо бросил он и направился в сторону конюшни. — А что? Только слепой не заметит, как она на тебя смотрит. И ты, признаться, не особо спешишь отводить взгляд, когда её очи встречаются с твоими. Станет известно и головы нам снесут, — пробормотал Искандер, догоняя его, но уже тише, почти заботливо. — Шутки шутками, друг, но не забывай, с кем имеешь дело. — Я помню, — отрезал Бали-бей. — Лучше бы ты следил за Орханом, пока он не сбежал снова с саблей в руке. Искандер рассмеялся. — Он уже сбежал. Думаю, теперь ему не сабля нужна, а усики, как у тебя. Чтобы тоже сердца покорять. Малкочоглу усмехнулся краем губ, но ничего не ответил. Только взгляд его снова на балкон. Туда, где лёгкий шелест ткани едва заметно выдал присутствие той, чьё имя он не решался даже произносить вслух. — Однажды я зарежу тебя, Искандер, — без всякой злобы, почти лениво, пробурчал Малкочоглу, не оборачиваясь. — Если и зарежешь, то, надеюсь, за что-то стоящее, — весело отозвался Искандер, догоняя его с довольной ухмылкой. — Хотя, признаться, я бы хотел умереть не от твоей руки, а от красоты какой-нибудь девицы. Прямо в сердце, знаешь ли! — Ты и сам уже не знаешь, чего хочешь, — проворчал Малкочоглу, всё-таки скосив на него взгляд. — Но если продолжишь говорить, как старуха на базаре, я ускорю исполнение своей угрозы. Искандер громко расхохотался, распугав нескольких голубей у фонтана. — Вот за это тебя и любят, Малкочоглу. Особенно одна султанша. Бали-бей не ответил. Только сжал в кулаке перчатки, а затем молча зашагал прочь, оставив Искандера позади. Тот лишь покачал головой и усмехнулся про себя: — Всё-таки зарезать — это, пожалуй, не про тебя, брат. Скорее, быть заколотым взглядом. И не мечом. А глазами. С Искандером Малкочоглу познакомился на одном из военных походов. В годы, когда меч был продолжением руки, а смерть дышала в затылок с каждым шагом. Это было на восточной границе. В пыльных, выжженных солнцем землях, где ветер носил с собой не песок, а стоны павших. Малкочоглу тогда уже был известен как воин. Хладнокровный, точный, не склонный к лишним словам. Искандер был младше, с дерзкой улыбкой и метким словом, но не менее умел в бою. Он появился в лагере в один из закатных вечеров, когда небо окрашивалось в медные оттенки, и сразу начал отпускать шутки, не разбирая, кому говорит. — Ты и вправду Малкочоглу? — спросил он, усмехаясь, будто услышал древнюю легенду. — А я думал, тебя придумали, чтобы дети побыстрее засыпали. Вместо ответа Малкочоглу сбил с него головной убор ударом меча и встал в стойку. — Если не засыпаешь — сразимся. С тех пор их и связала странная дружба. Выточенная в пламени сражений, закалённая в крови и тишине после побед. Искандер дразнил, шутил, вытаскивал Малкочоглу на разговор, а тот лишь ворчал в ответ, но со временем позволил этому легкомысленному, на первый взгляд, воину быть рядом. В битвах они прикрывали друг друга. В походных шатрах делили тишину. И, несмотря на разность характеров, оба знали: в этом мире, где каждый шаг может стать последним, им можно доверять спину друг другу. — Идём. У нас сегодня много дел, — сказал Малкочоглу, стряхнув с ладони пыль и взглянув в сторону дворца. Искандер, всё ещё поправляя пояс с оружием, усмехнулся: — О, и это ты говоришь мне после утренних нежностей с лошадьми и юной султаншей? Бали не ответил. Только коротко посмотрел на него, и в этом взгляде было всё. И предупреждение, и тень той сдержанности, что отличала его от других мужчин во дворце. — Хватит болтать. Надеюсь, придёт время и ты сам станешь серьёзным, — бросил он, закинув плащ на плечо. — Если только падишах не назначит меня главным шутом Османской армии, — пробормотал Искандер и поспешил за ним. Сегодня его ждали новые доклады, встречи с аскарами, осмотр укреплений. Но мысли его то и дело возвращались к ней — к Салихе. К тому короткому взгляду, что задержался между ними дольше, чем положено. Малкочоглу шёл через внутренний двор, не снижая шага, но где-то глубоко внутри всё ещё ощущал тёплое прикосновение её рук. Лёгкое, едва заметное, но оставившее странный след. Он был воином. Привык к крови, к победам и потерям. Знал цену преданности и молчаливой боли. Но теперь, едва он закрывал глаза, перед ним вставал её взгляд — испуганный, но доверчивый. Что-то в его сердце отозвалось. Он не мог назвать это чувствами, ещё нет. Но в груди, под тяжёлым доспехом, будто дрогнуло забытое.