Слизеринцы

      Жизнь — сложная штука, но то, что в ней происходит: ещё сложнее.       Трудно это не понять, когда ты была рождена в семье седьмым ребёнком, к тому же единственной девочкой. В семье, где хоть не голодал никто, но книги вечно потёртые по краям, иногда с отсутствующими страницами и рисунками чернил на полях. Поняла Джинни это, кажется, лет в семь, полностью на своей шкуре ощутила в одиннадцать, а последствия разгребала до сих пор. Старалась смириться, потом вроде даже — пыталась бороться. Безуспешно, но всё же. Понять ведь — это одно, пытаться бороться — другое, но вот осознать… это совсем уж третье. Тяжёлое чувство безысходности и безнадёжности от того, что невозможно внести даже малейшие правки в свою жизнь.

      «У соседей раньше был кот. Всё время сидел и пялился в стену. Прямо часами. Мы с семьёй думаем, что он ударился головой, когда был котёнком.»

      «А может, это просто был умный кот. Он и понял, что если будет долго смотреть в стену, ты оставишь его в покое и позволишь ему остаться просто котом. Не станешь делать из него кого-то другого.»

      «Да ну нет. Я бы так не сделала. Я не такая.»

      «Как раз такая. Ты пыталась сделать из обломков метлы что-то новое. Хочешь сделать из обломков стекла украшение в комнату, будто из драгоценных камней. Ты хочешь, чтоб мир был справедлив — а он не справедлив.»

      С этим Джинни никак не могла поспорить. Да, она хочет, чтоб мир был справедлив. Но тех, кто не хочет, чтоб мир был справедлив, гораздо больше, и это тоже несправедливо.       Для того, чтобы Джинни стала такой Джинни, какой знали и любили её все, пришлось пройти через много трудностей. Ну, если можно так назвать прогулку по лезвию смерти в одиннадцать, паническую боязнь засыпать в двенадцать, пытки Амбридж и стойко выстоенную битву с Пожирателями смерти с переломом ноги в четырнадцать, а в шестнадцать — бесконечный круг круцио и кровавые побоища. Испытаний много, но Джин выжила, Джинни прошла через всё это и наконец столкнулась нос к носу с истиной. Она поняла.       Судьба, какой бы противной шалавой она не была, даёт только то, что нужно. Не всегда то, что хочется. Злость, отрицание, желание вырваться из порочного круга, но в конце — принятие и смирение. Хотя бы жива. Лучшее, что она могла получить. Ведь жизнь даёт всегда то, что нужно, а не то, что хочется, а Джинни…       Находит то, что не искала.       То, что казалось было, но на самом деле отсутствовало.       То, без чего могла обойтись.       Находит, отчего вся её жизнь переворачивается с ног на голову, переливаясь абсолютно другими оттенками красок.       Теперь всё иначе, теперь уже никуда не деться. Другие люди, другое общение, другие мысли и желания. Теперь есть это. А вместе с этим — веский повод жить, не только тупой жаждой мести. По-настоящему. Хоть временами это всё очень тяжело — груз висит на плечах слишком тяжёлый, практически неподъёмный, но она пытается идти, не оглядываясь назад. Это сложно, ведь воспоминания разбросаны минными ловушками: тут и там, только наступи. Но Джиневра пытается. Пытается, и это уже хоть что-то. Возможно, со временем отступит и это.       Она перестаёт думать о Гарри каждый день. Не роется в мыслях, размышляя о том, что сделала не так, когда Бракс рядом с ней вслух зачитывает еврейские анекдоты. Не допускает мыслей: «а что если?», наблюдая за тем, как Том размешивает в тарелке суп. Не засыпает с удушающим пониманием о том, что ОД — сторона одной медали. К тому же теперь — явно не её. Перестаёт, потому что они свой выбор сделали. А Джин…       А Джин сделала свой.       Она перестаёт думать о Гарри — на это, кажется, теперь просто нет времени. Её мысли теперь совсем далеко.       Джинни, лёжа на кровати думает о том, что Тома срочно нужно выводить из его забвения учёбой: несколько дней назад, по дороге на Зелья от слабости он бы точно свалился и снова угодил бы в больничное крыло от переутомления — ведь: «Не хочу отдыхать!», — как это было уже несколько раз за этот год, если бы не опёрся спиной о стену. Вместе с этим даёт себе поручение — Реддла нужно уговорить не засиживаться за книгами до трёх ночи, а в идеале вообще выпиннывать на улицу хотя бы по часу в день для разгрузки головы. Это нужно, прям обязательно. Ещё допускает мысли о том, что он капельку красивый, когда сосредоточен. Хорошо… возможно, не только капельку. Но к этому разговору Джинни пока не готова.       Она думает, присаживаясь за слизеринский стол, что Абраксас постоянно ест зелёное яблоко под конец завтрака, так что обязательно нужно сразу же взять с общего блюда, чтобы сразу положить ему на тарелку. А у Лукреции, например, на яблоки вообще аллергия — зато яблочный сок: завсегда.       Она думает, вспоминая, как Рейнхард, — до сих пор тупой придурок, но всё же, — пришёл к ней, плюхаясь рядом на диван, растягивая зелёный галстук, заводя привычную беседу, скорее похожую на список жалоб. Ведь настолько близких людей, чтобы знали каждую царапину на сердце нет, а незнакомке доверять, вроде как, легче.       Теперь же всё по другому, да?       Джинни думает, что все в этом факультете — как звенья одной цепи. Местами прогнившие, потёртые, но до сих пор — связанные друг с другом.       И Джинни, непонятно как, но стала их частью.       Эти попытки Рейнхарда стать к ней ближе… Она думает, что есть вещи, которые не оправятся даже со временем — к сожалению. Но перед собой Джин видит не убийцу своих друзей: подростка, с насущными проблемами, нежеланным браком и ворохом обязанностей как представителю чистокровных. И Джинни не может ему не ответить. Это — не прошлое и не будущее, это она — это её настоящие, и Джинни всё равно, так или иначе остаётся собой. Это шанс, и хвататься за него нужно мёртвой хваткой, ведь другого не будет.       Рейнхард ни разу не Гарри. Не Невилл, не Рон. Он не будет ими — не был и не станет. Никогда. Но он — он рядом. И Джинни учится жить снова — с ним, с ними, — заново. И Джин доверяет. Доверяет, потому что знает, в отличии от всех, Лестрейндж верен себе и тем, кого он выбирает. Он подставит плечо, когда нужно, да, сморщится, да, закатит глаза, но будет рядом. И хоть они по полюсам разные… но всё равно чем-то похожи.       Теперь остались только они. Все вместе. Едят за одним столом, сидят на общем диване, обсуждая новости, выполняют домашку. Их общение: сарказм, издёвки да закатанные глаза. Неуместные шутки и несусветная глупость, граничащая стать — да и быть — реальностью. Но в то же время протянутая рука, молчаливое присутствие и понимание в глазах. Слишком разные, слишком… всё слишком, но, это, наверное, к лучшему.       Мыслей о Гарри больше нет. Гарри теперь — перевёрнутая страница. Корить себя, просыпаться ночами от собственных криков и боязни темноты, это слишком тяжело. И находясь в этом день ото дня, шанса выбраться и найти путь спасения Джинни не найдёт никогда. Ведь Джинни любит Гарри, любит их всех, но продолжать всё это держать в сердце, в своей груди сродно проклятью, камням, которые только и делают, что тащат вниз. Потому что Джин, надрываясь по максимуму ослабила эту смертельную хватку ответственности, лишь бы всплыть на поверхность.       Мыслей о Гарри больше нет, потому что Мальсбер волосы на себе рвёт от проигрыша матча, но улыбается, когда они все вместе распивают сливочное пиво, стащенное в бутылках Абраксасом. Потому что Бракс никогда не говорит ни о прошлом, ни о будущем, но иногда задумчиво и тяжело смотрит через окно кабинета трансфигурации, размышляя о чём-то своём — для него неподъёмном и отчасти невыносимом. Потому что Том, бывает, грустит, тыкая палочкой меж каменной плитки в астрономической башне, пусто смотря на пасмурное небо. Грустит, застывает, и Джинни знает причину. Знает, потому что чувствует почти то же самое.       Они все разные — судьбами, жизнью, взглядами и мыслями. Разные, но такие похожие. И каждый из них старается бороться с собственными страхами, демонами, стараются двигаться — не забывая прошлое, но не давая ему овладеть собой.       Джинни находит то, что не искала. То, что не считала необходимым. То, без которого, кажется, могла бы обойтись. Ведь, чтобы там не говорили — в основном она была одинока. Гермиона, если и была с ней, так на каникулах, а остальное же время проводя с Роном и Гарри. Джин всегда в факультете называла больше самостоятельной единицей, чем чем-то общим.       Но это есть. Есть — и вот Уизли (уже Пруэтт) здесь. И, видимо, это то и даёт ей силы продолжать.       Джинни перестаёт гулять по ночам и пытается по честному заснуть, потому что если Том опять выловит её на ночном дежурстве то плешь проест с этим его распорядком дня и важностью режима, хотя сам то спит еле четыре часа в день, как сам признался когда они сидели под дождём, укрывшись одной столешницей и заговорённой клеёнкой, которая доставала до земли, плотно прилегая, не давая влаге просочиться. «Под-Столом» — сказал Том тогда с таким выражением что было ясно, что он нарекал это место и название это пишется с заглавной буквы. В те мгновения они теснились друг к другу, чуть подвыпившие и усталые, осторожно соприкасаясь коленями.       Молчание тогда звенело от слов, молнии врезались слишком близко, и окружал их один отблеск свечи.       «А деревья выдержат?» — пробормотала Джинни, хмурясь. — «Так гнутся к земле..»       «Иногда полезно быть гнущимся,» — пожимает плечами Том, кажется, совсем на чуть-чуть придвигаясь к ней, — «Тогда никакой ветер тебя не сломит».       Сквозь клеёнку весь мир казался чем-то другим. Словно смотришь сквозь другую призму: всё было построено, создано из того, что было когда-то чем-то другим.       «Том… Если раньше всё было чем-то другим, значит, и потом всё станет чем то другим».       «Конечно. После переработки».       «И даже люди».       «Особенно люди».       Молния, изогнувшись, упала под таким углом, что ей показалось, будто она похожа на скобку — воздух вспыхнул серебром. Скобку, словно они были дополнительной информацией.       «Дополнительная информация, — сказала она тогда, пялясь на собственные коленки, — Мои родители хотели, чтоб у них был не такой ребёнок, как я».       «Дополнительная информация, — произнёс он, словно всё понимая про скобки, — Меня вообще не должно было существовать».       Его принципиальность иногда доводит до трясучки, но вместо потока ругани Джинни лишь закатывает глаза и отправляется обратно в подземелье, ведь если рассорится с Томом — кто будет ей помогать с нумерологией после вечных тренировок по квиддичу, где Рейнхард гоняет их до седьмого пота? Да, снова прочтёт ей лекцию, но притянет её пергамент к себе и заново пустится в объяснения столбцов страшных цифр.       Том плешь то проест, а Абраксас, сидя где-то на диване, вытягивая ноги на кожаных сидениях снова начнёт подшучивать, настолько глупо, что после в него полетят сразу две книги: первая от Реддла, а вторая от Вальбурги, которой он опять разлил чернильницу «своими длинными ногами». Потом она снова после каникул приедет обратно, кинет сумки на диван, заберётся на подушки и громко начнёт обсуждать новый выпуск «Пророка», возмущаясь и приговаривая: «Эта газета кроме как врать умеет?», сама в это время даже не пытаясь спрятать уродливые обновившиеся шрамы на запястьях от отца за «У» по трансфигурации.       Она перестаёт думать о Гарри… о человеке, который был всем, стал всем. Не потому, что его забывает, а потому, что слишком тяжело, а она за всю свою жизнь, если уж совсем честно слишком устала от этой тяжести.       Надоело.       Джинни устала корить себя. Устала ненавидеть, устала вспоминать. Устала жить в прошлом, телом находясь в настоящем. Это делает больно. А боли, Джин уж тоже натерпелась. Забыть не забудешь. Да и как, в конце концов, но разорваться не получится: тащить тяжести прошлого и ответственность за настоящее, которое напрямую связано с этим её прошлым задача ей непосильная. Может, кто другой и может, но к сожалению, она нет.       Что-то нужно оставить. Кого-то нужно отпустить.       И только Джинни решать, что именно.       Она не думает о Роне. Джордже, Фреде, отце, матери, прошлому Хогвартсу. Хотя скорее… старается сделать вид, что это не так: витающие вокруг неё боль и сожаление, кажется, Тому заметны особенно сильно. В такие редкие разы он прижимает её к себе, обнимая сзади, сплетая руки на её животе, а подбородок опуская на макушку. Они стоят так в тишине, минуту, две, три, пока молчание не прервёт очередной комментарий Бракса.       Семья. Как много в этом слове. Вся её семья умерла… Умрёт? Умирает? Ну хотя скорее и справедливее будет: даже не рождена в этой временной ветви. Нет больше посиделок за столом, нет смеха, нет экспериментирующих близнецов и отчитывающих их Перси: все они разбежались, сначала по разным сторонам, а воссоединились только лишь в день смерти.       Джинни борется не за прошлое.       Джинни борется за будущее.       Джинни борется за свою семью и тех, кого считала своей семьёй.       Она будет бороться. До конца.       Здесь нет Гарри. Нет Гермионы. Нет Полумны. Нет её семьи.       Только они.       Том, Бракс, Лукреция, Вальбурга, Рейнхард, Мальсибер. И Эйвери.       Это всё не белое, не чёрное. Перелив серого, она бы сказала. Джинни улыбается, когда Том, кажется, в припадке от того, что Лу протащила в кабинет бутылку с молоком, и прямо в классе они разводят хлопья, забыв о том, что вроде как староста хрюкает от смеха и бьётся затылком о стену, срывая хохот в локоть. Она закатывает глаза на шутки Абраксаса: не из-за неприязни, просто, по привычке, ведь сейчас, здесь, он её лучший друг. Она бегает с Эйвери по утрам, потому что он вечно говорит о том, что силовая часть в квиддиче очень важна, а ещё потому, что Джинни молчалива: иногда ей нравилось быть невидимкой. Нравилось молчать. Иногда ей было это просто необходимо — и это нужно им двоим, молчаливое присутствие другого человека рядом. Без слов, нравоучений и копаний в душе. Может быть, потом они вместе, одними из первых войдут в Большой Зал на завтрак, а она расскажет ему о игре «поцелуй-женись-убей», на что старший рассмеётся, пожуёт губы, и на первую позицию поставит её, на вторую Лу, а на третью Нотта, являющимся его лучшим другом. Снова посмеются. А может, если повезёт, он и подтянет её по трансфигурации, как один из лучших учеников школы.       Очень популярна чушь про прими себя, полюби себя, прости себя. Но к этому Джин пока не готова. И история с дневником действительно очень многому её научила: в первую очередь, что любить тебя никто не должен. Потом долгое время никто, казалось, не хотел любить её, и она — Джинни осталась с единственным человеком, на которого можно рассчитывать: с собой. Хуже всего из этого было то, что она сама после всего этого не хотела себя любить. Как не хотела принимать. И тем более прощать.       Но время шло. И теперь всё иначе. Теперь есть люди, которые, казалось, любили её. Теперь она нашла спокойствие в тех, кого, по логике, должна ненавидеть. Но они любят — такой, какой она есть. Люди, которые не знают её жизни, не опираются на образ комсомолки-спортсменки-красавицы, которая пытается заглушить боль не взаимности, собственной неполноценности парнями и зализать раны того, чего не должно было произойти. Уж точно не с ней. Точно не с ребёнком. Точно… ни с кем. Люди, которые не знают её в принципе и не пытаются вернуть того, кто умер в ней уже давным-давно. Там, в строчках дневника, ведь Джинни больше не осталось.       Но Джинни всегда была и будет собой. И собой останется.       Люди, которых любит она.       И если получилось это… то может и получится. Получится исправить историю. Возможно, есть шанс. Шанс на другое.       Шанс крохотный, незаметный для всех, но для Джин — как глоток свежего воздуха. Чтобы смириться. Чтобы отпустить.       Они ведь слизеринцы. Злодеи во многих историях.       Слизеринцы. Прокажённые, почти дьяволы в глазах других.       Но друг для друга лишь…       Единственные, кто остались.       Семья.