Дуэт каннибалов

Захлебнулся в собственном эго, утонул в реке обожания, которая в один миг обернулась ненавистью. Ослепительное сияние славы обратилось в липкий кокон наркоты, а потом – передоз и всеобщее презрение. Когда он стоял на мосту, всматриваясь в черную, как смоль, воду, где-то в самой глубине еще теплилась искра надежды. Смерть манила, такая ледяная и спокойная, обещала окончательное избавление. Да и что ему было терять? Размытое отражение в грязной речной воде и пустые, никому не нужные слова. Но вместо прощального крика он выбрал путь наименьшего сопротивления – поехал на вписку. Не хватило смелости, что-ли? Очередная ночь, каких в последнее время была целая прорва. Но в воздухе густо висел запах гнилого распада. Вместо безобидной травки – вдруг героин. Вместо мимолетной эйфории – целый гарем похотливых нимфеток. На лице его, извиваясь, сидела одна девушка, с похотью целуя другую, которая уже успела устроиться у него на бедрах. Слюна, сперма, стоны, брызги похоти, слезы – все смешалось в единый нестройный вопль отчаяния. Он обнимал брюнетку, которая вцепилась ему в поясницу. Рядом какой-то мудак извергал содержимое своего желудка прямо на пол, а милая сеньорита с остервенением терзала себя огромным дилдо, практически искромсав своё тело до крови. Одна из куртизанок решила украсить этот грязный вечер кровавым жертвоприношением, вскрыв вены в ванной. Друг Су-бона с равнодушным видом доставил ее в гостиную, где и без того царил мертвящий хаос. Су-бон, после десятка этих пустых тел, валялся на спинке дивана, перекинув своё тело через неё, как мешок картошки, и вынюхивал остатки порошка прямо с пола. Девушка, была почти готова к последнему акту, к апогею пиздеца. Ее тут же окружили восторженные палачи, ухмыляясь, лапали, размазывая кровь по ее телу, стирая последние остатки человечности, превращая ее в кусок мяса. Используя кровь, как смазку, девчонку пустили по кругу, превращая все в мерзкую пародию на жизнь. Су-бон пошел к ним, споткнулся о какого-то хиппи и бесславно рухнул рядом. Тот, как ни в чем не бывало, сидел на полу, курил косяк и бренчал на гитаре. От мучительной головной боли, вызванной смесью из наркотиков и ещё чего-то, Су-бон облокотился на стену рядом с ним, взял косяк и затянулся без разрешения. Девушка, видимо, уже ливнула с этого мира, а ее тело, как секс-куклу, передавали из рук в руки. В итоге несчастную тушку выбросили и ушли. Описать эту агонию невозможно, это нужно пережить, вдохнуть этот воздух. Окурки, презервативы, кровь, сперма, мусор – все это смешалось в тошнотворной куче, и ощущение, что липкий пол усыпан колючим песком. Су-бон встал и пошёл к телу, чувствуя лишь тупую, ноющую боль, которая, казалось, никогда не пройдет. Ладно, стоит признать, тогда сердце не болело, скорее всего нос драло. Он застыл над телом, вперив взгляд. Изуродовали её знатно: глаза выклеваны, губы изрезаны бритвой в кровавую бахрому, и, внимание: в животе рваная дыра, откуда сочилась мутная белая жижа. Что за жижа? Думаю, вы подумали о том же, о чем и Су-бон. Вскрытые вены - тонкие алые ручейки, застывшие на бледной коже. То, что осталось ниже пояса, было зрелищем настолько кошмарным, что даже у видавшего виды Су-бона перехватило дыхание. Внутренняя сторона бёдер испещрена глубокими, кровоточащими полосами, начинающимися от самого таза. В багровом месиве с трудом различаешь рану – клитор рассечен надвое вдоль, а кожа между анусом и вагиной зияет страшным разрывом. Одной половой губы будто и не бывало, а другая превращена в то же, что и рот. Кажется, тоже бритвой прошлись. Мясо… Оно манило своей яркостью почти… аппетитное. Парень нагнулся, взвалил безжизненное тело на плечо и поволок в дальнюю комнату, где царила еще большая мерзость. Бережно опустил труп на грязный стол. Рядом валялся ржавый обломок тонкого металла, грубо вырезанный из железной банки и расплющенный в некое подобие квадрата. В комнате было хуже, чем на самой грязной помойке: пыль, комья засохшей грязи, песчинки с чьих-то ботинок, осколки стекла, деловито сновали красные муравьи. Су-бон дрожащей рукой сделал первый надрез. Коснулся груди, провел ржавым лезвием, потом осмелел и углубил разрез, отделяя сочный кусок плоти. Замер посреди комнаты, рассматривая окровавленный кусок на ладони. В голове была громко звенящая пустота, хотя он и пытался о чем-то думать. Поднес мясо ко рту, откусил, медленно пережевывая, чувствуя на языке привкус железа и еще чего-то отвратительного, гнилостного. Проглотил. Отрезал грудь целиком, орудуя тем же неудобным куском металла. Пришлось повозиться, измазаться, приложить немало усилий. В животе предательски заурчало. Су-бон споткнулся о чье-то тело в коридоре, пулей метнулся на кухню, схватил что-то на бегу и вернулся в комнату. Принялся резать вторую грудь ножом. В комнате стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием жидкости, стекающей с края стола. И вдруг в лицо брызнуло теплое молоко. Кормящая. Тут-то его окончательно сорвало с катушек. Забыв обо всем, он с остервенением набросился на мясо, пожирая его, как дикий зверь, терзаемый голодом, и в голове пульсировала одна мысль: как можно скорее добраться до сладости. Мозги. Они так далеко, за толстой костью черепа. Но решение пришло внезапно: ложкой выковырять их из глазниц. Ложки, конечно, нет. Но мы же не какие-нибудь там эстеты, чтобы вилками да ложками баловаться. Су-бон, шатаясь, вскарабкался на стол, возвышаясь над безжизненным телом. Усевшись прямо на ребра девушки, он принялся ковырять грязными пальцами в пустых глазницах. Будто выискивал воспоминания. Ошметки плоти, выдранные с небрежной жадностью, отправлялись в рот, пока его вес давил на хрупкие ребра. Но даже этого казалось мало. Ковыряться в черепе, пытаясь добраться до мозгов, показалось ему утомительно долгим занятием, требующим концентрации, на которую он сейчас был не способен. В голове мелькнула другая, более импульсивная мысль. Грубо разрезав кожу между грудей, он с силой раздвинул края раны, обнажая костяную клетку. Спрыгнув со стола, Су-бон схватил с пола обломок кирпича и принялся остервенело крушить ребра, пытаясь проломить себе путь к сердцу. Снова залез наверх, но стол, не выдержав веса двух тел, рухнул, придавив его ногу. Боль пронзила тело, но Су-бон даже не обратил на нее внимания, одержимый безумной целью. Сидя на бедрах мертвой девушки, он выламывал сломанные ребра, одно за другим, открывая доступ к желанной добыче. Костлявый трофей отправился в рот, чтобы облизать его, а затем пальцы добрались до сердца. Вырвав его из груди, Су-бон поднес окровавленный комок к глазам, рассматривая с каким-то болезненным любопытством. Куснул, поморщился от отвращения и выплюнул. В памяти всплыли куриные сердечки, которые в детстве готовила мама. Тогда это было вкусно, но сейчас… сейчас все было отвратительно. Насытившись, или скорее, пресытившись, он поднялся и, шатаясь, побрел в гараж. Канистра с керосином попалась под руку, как по злому умыслу. Вернувшись в комнату, он щедро полил горючей жидкостью все вокруг, не разбирая, что ему принадлежало, а что нет. Чиркнув зажигалкой, он бросил ее на пропитанный керосином ковер и вышел, оставив за собой бушующее пламя. Хорошо, что все уже разошлись, ну а кого-то тащили за ноги к дому. Выскочив на улицу, он машинально прыгнул в бассейн. Чужая кровь, все еще липнувшая к телу, расползлась по воде мутными разводами. Действие наркотика начало отступать, уступая место обжигающему чувству вины. Именно в этот момент, стоя по пояс в холодной воде, он понял, что пора заканчивать с этим. Осознание содеянного навалилось всей тяжестью, и он заплакал. Не просто всхлипнул, а зарыдал, как маленький ребенок, испугавшийся грозы. Вдруг рядом, на бортик бассейна, присел парень, свесив ноги в воду. Су-бон вроде даже знал его, но не придал значения этому. Не говоря ни слова, он положил руку на плечо Су-бону и тихо произнес: — Глупо плакать из-за того, что сделал с бесчувственным телом, не думая о том, что она чувствовала тогда, когда ты за нее не заступился. Су-бон перестал плакать, будто отрезвленный ударом. Слова парня эхом отдавались в голове, заставляя осознать, что они творили в этом коттедже. Умыв лицо, он, не оборачиваясь на незнакомца, вылез из бассейна и направился домой. Мельком он заметил лишь черные, как смоль, волосы, почти ниспадающие на плечи. Этот образ застыл в памяти, как зловещее предзнаменование.

Не спрашивай, зачем и почему,

Я просто ел, и было по нутру