Дуэт каннибалов

Су-бон уже третью ночь мечется в постели, сон никак не идет. Спину ломит нещадно, да еще и горло дерет. Нам-гю даже минет предлагал, но Су-бон и от этого отказался. Кусок в горло не лезет. Никакой. Рэпер вздохнул и перевернулся на другой бок. Спал он на полу – Нам-гю скинул, заебался слушать его ворочанья. Полуголый, одни трусы, потому что в одежде сразу взмокнет насквозь. Озноб продирает до костей, и хоть выть от того, как хуево. Даже сглотнуть – адская боль. То в жар бросает, то колотун, и не знает, куда себя деть. Обнимает себя руками и тихо всхлипывает. Нам-гю, заслышав это, вздыхает и присаживается рядом на полу. Гладит Су-бона по голове, как мама в детстве успокаивала. А он приткнулся головой к нему на колени. Бессонница. Вся неделя тянулась в той же изматывающей последовательности. Су-бона ебала бессонница, бил озноб, ломило спину, саднило горло, ныла каждая косточка в теле. Казалось, он совсем перестал есть. Хотя, когда им выдали тушу на разделку, маленький кусочек мяса все же проскользнул. Но Нам-гю видел, как ему больно глотать – лицо исказилось от боли. Да и в целом аппетита у него не наблюдалось. Их пару раз дергали на «задания», но Нам-гю упирался, не хотел Су-бона бросать. Звучит, конечно, пиздец как великодушно для Нам-гю, но это правда. В основном они тут мясо кромсали, но с каждым днем Су-бону становилось все хуже и хуже, так что он большую часть работы только вздыхал, да стонал, как раненая сучка. Нам-гю это бесило, аж зубы скрипели. Разболелся, блядь, как будто с ним одним такое бывает. В этот день Нам-гю уложил Су-бона в постель. Тяжело вздохнув, он смотрел, как того снова пробивает дрожь. Су-бон с головой накрылся одеялом и, всхлипнув, уткнулся лицом в подушку. Нам-гю лежал рядом на животе, подперев щеку рукой, и лениво вырисовывал пальцами замысловатые узоры на его плече, мягко поглаживал по голове. Кажется, Су-бону удалось задремать. Но вот он переворачивается на спину… и плачет во сне. Великий Танос, таким Нам-гю его еще не видел. Неужели ему и правда так плохо? Нам-гю приподнялся и нежно провел рукой по его волосам, а Су-бон вдруг тихо прошептал: — Не бросай меня… Пожалуйста. Будь рядом, ведь я… я люблю тебя. Нам-гю почувствовал, как напряглись челюсти, и замер, пораженный. Слышать такие искренние слова от Су-бона было совершенно непривычно. Он выглядел таким беззащитным, таким уязвимым. Нам-гю склонился и невесомо коснулся его щеки губами. Поцелуй обжег Су-бона. Тот порывисто обнял его, притягивая ближе, и устроился носом в его шее. Су-бон застонал, лицо исказилось от ноющей боли в руке, хотя ранка зажила. Кончиками пальцев осторожно погладил место крысиного укуса, тихо выдохнул, уткнулся носом в шею Нам-гю и крепче прижался к нему, ища утешения. Через дня три боль в руке стала сильнее, а Су-бон начал изнывать, жалуясь Нам-гю на странные судороги в челюсти и ноющую боль. Жевать стало пыткой, и он отказывался от еды, не притрагиваясь ни к крошке. Даже не пытался. — Бля, чувак, честно, мне никогда так хуево не было, — проскулил Су-бон, уткнувшись головой в круглый стол и стоя коленями на полу. Пальцы его выводили бессмысленные узоры на дереве, а взгляд следил за Нам-гю, застывшим над ним с сурово скрещенными руками. — Окей, ты не ешь и меня не трахаешь, — вздохнул тот, — но ты хотя бы воду попей. — Да мне так хуёво, ты не понимаешь… Это какая-то хрень… Болезнь какая-то пиздецовая… — Он закрыл глаза и застонал, раздавленный тупой, тянущей болью в руке. Протянул её перед собой и тихо заскулил. Нам-гю влепил ему подзатыльник, отчего Су-бон завыл громче. Тут же почувствовав неловкость, он все же не хотел показывать слабину. Подошел сзади, положил руки на плечи, попробовал размять. Су-бон болезненно зашипел. — Массаж хочешь? — Не-а. — Су-бон кое-как поднялся и побрёл за занавеску. Рухнул на кровать. Речь его была невнятной и какой-то смазанной. Су-бон притих. Говорил все меньше, да и то, как заметил Нам-гю, слова из себя вытягивал, едва приоткрывая рот. Су-бон чувствовал - что-то неладно с жевательными мышцами. Они сжимались, затягивались в узел, и с каждым днем ему все труднее было разжать челюсти. Вскоре эти сокращения превратились в какую-то тоническую пытку. Челюсть либо намертво цепенела, не поддаваясь ни единому движению, либо замирала в неестественном положении.

***

Ночь. Су-бон скрючился на кровати, челюсть сводит. Губы сами собой расползаются в какой-то жуткой, сардонической усмешке. Он впечатывает ладонь в лицо, давит со всей дури на кожу, мнет щеки, губы, растягивает веки… Нам-гю присаживается рядом, ошарашенно глядя на него. — Что, блять, с тобой? Сколько это еще будет продолжаться? Су-бон не слышит, переворачивается на бок. В затылке сверлит невыносимо. Мышцы напряжены до предела, кажется, они уже вообще никогда не расслабятся. Нам-гю осторожно касается его бока, гладит, хмурится. И правда, мышцы – как камень, ёбаный в рот. Скользит рукой ниже, к животу – там вообще железобетон, кровать можно на нем ковать. Дергает руку назад, когда Су-бон вдруг неестественно выгибается дугой, лицом в подушку. Не просто корчится, а именно выгибается, будто пытается сломать себя пополам. Су-бон готов сдохнуть, лишь бы только это прекратилось. Глотать не может – больно и физически невозможно, и от скопившейся слюны рефлекторно хочется кашлянуть. Но он не кашляет. Все тело как окаменело. Как ебаный труп. Только хрипит и стонет сквозь зубы от боли. Нам-гю зажимает рот рукой, не отрывая от него взгляда. Резко сдергивает подушку, сжимает его руку. Лицо – просто пиздец. — Блять, Су-бон, что с тобой?! Тебе так хуёво? Что мне сделать-то, а? Он не отвечает. Только стонет. Нам-гю вскакивает с кровати, хватается за голову и уходит из комнаты, за занавеску. Садится за круглый стол и тупо буравит взглядом стену, провалившись в какую-то черную дыру. Су-бон не двигается. Паралич какой-то, блять. Если и может, то через силу. Мышцы сводит судорогой, их будтов мясорубке перемалывают. В глазах – звёзды, ебать их в сраку. Озноб колотит, сердце как бешеное скачет. Дыхание сбилось, живот скрутило, точно кишки в узел завязали. Он уже не понимает, где он, нахуй, находится. Щёки пылают. Нам-гю сидит, как пришибленный. Вдруг тревога какая-то накатила. Что за хуйня, блядь, происходит? Не сейчас. Сейчас вообще не время. Ему с Су-боном заебись, и он не хочет всё проебать. Вспоминает его дрожащий шёпот: «Не бросай меня». Конечно, он не бросит. Смысл-то какой? Брюнет вздыхает и возвращается к кровати. Су-бон извивается, выгибается дугой, хрипит, дышит часто. Нам-гю садится рядом. Глаза вдруг стали мокрыми. Гладит Су-бона по бедру и шепчет едва слышно: — Пожалуйста… Пожалуйста, пусть с тобой всё будет в порядке, меня эта хуйня вообще не устраивает. Су-бон, наконец, меняет позу, сгибает руки в локтях, ноги по-прежнему вытянуты. Тело – натянутая струна. Он чувствует дикий страх, настоящую панику. Такого страха он ещё не чувствовал. Никогда. Кажется, это длится вечность. У Нам-гю уже губы дрожат, он вообще не знает, что, блять, делать. Сидит на кровати, прижавшись спиной к стене, бьется затылком о неё. И вдруг… Дыхание Су-бона становится каким-то… хриплым, что ли. Но он не хватается за горло, не может. Лицо синеет. Нам-гю резко смотрит на него, подползает на четвереньках, нависает сверху. Лицо потное, а сердце стучит так сильно, что брюнет его слышит. Реально слышит. Капли падают Су-бону на лицо. Брюнет осторожно кладет руку ему на грудь. Чувствует бешеное сердцебиение. Это уже не птица, а лев, запертый в клетке. Нам-гю вдруг отпрянул, очнулся. Задумался, буравя взглядом судорожно хватающего воздух Су-бона. И внезапно, одним дерзким рывком, вцепившись в резинку его трусов, спустил их вниз. Су-бон никогда не позволял ему доминировать, всегда оставаясь сверху. Нам-гю знал, что этот жест причинит ему боль. Но какой тут стояк? Поэтому брюнет сверху. Нам-гю вскинул бровь с вызовом. Поднялся с кровати, сбросил с себя одежду, обнажаясь догола. Су-бон лежал на боку и Нам-гю прильнул к нему сзади, обжигая горячим дыханием его спину. Он обхватил свой уже налившийся жаром член. Неспешно, с почти садистским вниманием, покрыл его слюной, заставляя блестеть в полумраке комнаты. Он сжал упругую ягодицу Су-бона. И вправду, крепкая пиздец. Мышцы как из бетона – просунуть туда хуй казалось нереальным. Вздохнул. Раздвигать руками не стал, просто попробовал протиснуть член между булок. Безуспешно. Раздражённо выдохнул и, слыша хрипы Су-бона, поднялся за вазелином. Су-бон, может, и понимал что-то, но ему было плевать. Адская боль и жуткий страх. Кислорода всё меньше. Где он – уже не соображал. Нам-гю снова рядом, схватил за бедро и попытался резко войти. Тяжело, до невозможности. Не вышло. Надавил сильнее. Застонал сквозь зубы: кожу на головке натянуло так, что вот-вот лопнет. Вошёл наполовину – резкая боль в уретре. Толкнулся и вошёл до конца. Обнял Су-бона за талию. Ощущение, будто трахает и обнимает каменную статую. Короткий поцелуй в шею, и начал двигаться. Неуклюже, рывками. Через пару минут дыхание сбивчивое, у Су-бона – вообще пропало. Лицо посинело. Нам-гю всё понял. Смирился. Закрыл глаза и ускорился. Чувствуя приближение, зашептал: — Я съем тебя, съем тебя совсем скоро, Су-бон. Слова, как сквозь вату, пробились в умирающее сознание. Боль отступила, чувства притупились. Где он – не знал, но сейчас хорошо. В глазах вспышки нестерпимого света, но в мыслях – улыбка. И не сардоническая. Танос весь мокрый, температура – под сорок пять. Нам-гю тихо застонал, ускорился и замер, изливаясь в Су-бона. Тело было обжигающим. Последние слова, что услышал Су-бон, прямо у уха, шёпотом: — Люблю тебя. Съем тебя. Су-бон в последние секунды осознавал: Нам-гю. Именно Нам-гю его съест. Тяжело вздохнув, Нам-гю вытащил свой член. Взгляд упал на хуй: кровь. Не стал гадать, чья она, его или Су-бона, приподнялся на руках и заглянул тому в лицо: Брови взметнулись вверх, а улыбка застыла оскалом. Не дышит. Всё. Нам-гю закрывает глаза. Нам-гю поднимается. Отдернув шторку, бредет к круглому столику и достает из-под него мачете. Чистое. Но, накрыв тело одеялом, он идет на кухню. Моет нож под струей воды, тщательно. Возвращается. Садится на край кровати рядом с неподвижной фигурой под одеялом. Отдергивает ткань. Хмурится, стряхивая с матраса каких-то дохлых муравьев. Или это уже мерещится? В голове вдруг вспыхивает обрывок воспоминания: Су-бон, с каким-то тупым выражением лица, прижимает к себе подушки, которые ему всучил брюнет, чтобы кровать заправить. Нам-гю стискивает зубы, решая не чувствовать ничего. Перевернув тело на спину, всей тяжестью наваливается на грудь Су-бона. Что-то хрустит, тело остается лежать ровно. Плоть упругая, почти каменная. Нож медленно погружается, мышцы играют под сталью, пружинят. «Я представляю, как ты, склонившись надо мной, изучаешь каждый изгиб моего тела. Твои пальцы скользят по коже, оставляя за собой дрожь. А потом ты берешь нож. Холодный, блестящий, он очерчивает границы моей плоти». Углубляя порез, он раздвигает рассеченную кожу. Сначала только кровь, ничего не разобрать. Он сжимает края раны и резким движением распахивает грудную клетку, открывая вид на ребра. Лицо Нам-гю сосредоточенное и бесстрастное. И вот оно, сердце. Влажные переплетения трубок, багровое пятно в самой середине, густое, отличающееся от остальной, чуть более светлой ткани. Он видит венки, каждую тончайшую прожилку, покрытую сетью едва заметных царапин. И эти царапины кажутся ему прекрасными. В голове снова всплывает голос: «Нам-гю… Я хочу, чтобы ты взглянул на мое сердце». «Оно твое, ладно?». Нам-гю не помнит откуда это. Не помнит когда, но он верит себе. Верит голосу Су-бона, звучащему в его голове.

***

Нам-гю склонился и прижался губами к его сердцу. Еще теплое. Ему померещилось, как оно дрогнуло под его поцелуем, слабо, почти неощутимо. С тяжелым вздохом отстранился, и взгляд его упал на внутренности Су-бона, на их некогда совершенную гармонию. Кишечник. Замысловатая система петель и изгибов, клубок верёвок, окрашенных в багровые и розовые тона. Тонкий кишечник, извиваясь, пытается сохранить жизненную цепкость, но тщетно. За ним притаился толстый кишечник, более массивный и грубый. «Ты разглядываешь мои органы, прикасаешься к ним...» Сбоку лежит печень – огромная, темно-красная, с гладкой, будто лакированной поверхностью на вид. Нам-гю кончиками пальцев отлаживает ее, на ощупь как слегка размякший кусок сырого мяса, который несколько дней продержали в теплом месте. Но, сука, этот кусок мяса такой особенный. Такой родной. Слизь, жир, какая-то странная влажность. А если надавить, то из неё начинает сочиться мутная жидкость, похожая на масло. Кажется, она впитывала бы свет, если бы он тут был. Под ней прячется желчный пузырь – маленький, зеленоватый, наполненный едкой желчью. Рядом с сердцем виднеются легкие – мягкие, воздушные. Текстура – как у поролона, только нежнее. Правая чуть больше, три доли, левая – две. Цвет у них – сероватый, немного синим отдает. Нам-гю рукой тянется, трогает кончиками пальцев, просунув их между рёбер, а потом слегка жмет двумя. Кажется, что там внутри маленькие пузырьки. Надутые, Су-бон выдохнуть не мог в последние секунды. Желудок большой, мешкообразный. Складчатая, покрытая слизью слизистая оболочка. И где-то там, в глубине, скрывается поджелудочная железа – маленькая, скромная. Нам-гю показалось, что внутренности Су-бона светятся изнутри, переливаясь нежным перламутром, что их коснулся бархат. Вздыхает и резко, как шторы, сдвигает края раны вместе. Это бессмысленно, ведь они снова расходятся. Он кровавыми пальцами проводит по щеке Су-бона с нежностью и вновь устраивается между его ног. Взгляд скользит по бедру – редкий пушок, который густеет к икрам. Даже сейчас, мышцы все еще напряжены под кожей. Он мягко проводит ладонью по коже. Берет нож и делает надрез. Кровь уже успела свернуться. Отделяет небольшой кусочек и внимательно рассматривает его. Сладковатый аромат свежего мяса смешивался с привкусом железа и земли. С одного края, там, где мясо было оборвано неровно, виднелись обрывки волокон. В центре была небольшая впадина, где, наверно, проходила крупная мышца. Медленно подносит его ко рту, жует, не отрывая взгляда от Су-бона. Нам-гю ощущает волну удовольствия. Удовольствия от того, что поглощает его, принимает в себя, как тот и желал. Склизкая, чуть липкая текстура. Мясо, как резина, упрямо не желает сдаваться. И, как назло, противно застревает между зубов. Нам-гю запрокидывает голову, и из горла вырывается протяжный, сладостный стон. «Я вижу, как ты наслаждаешься каждым кусочком. Твое лицо искажается от удовольствия, ты ешь меня, и в этот момент мы становимся единым целым. Все мое существо переходит в тебя, становится частью тебя. В этом есть что-то настолько интимное, настолько всепоглощающее. Это высшая степень слияния, когда ты буквально впускаешь меня в себя. Не знаю, как объяснить, но для меня это предел любви и страсти. И я хочу его достичь. С тобой». Слова «с тобой» эхом отдавались в голове Нам-гю, вызывая острое желание закатить глаза.

***

Брюнет лежал, прижимая к себе бездыханное тело Су-бона. Ладонь скользила по скользкой, огромной ране на его торсе, кончики пальцев ощущали острые грани ребер. Су-бон здесь, он рядом. Нам-гю поглотит его, как и обещал, сожрет до последней косточки. Все полезные вещества из его мяса (если таковые у него имеются) вольются в его кровь. Но прежде, конечно, Нам-гю вдоволь наиграется. Опыт некрофилии, спасибо Су-бону, уже есть. Жаль, конечно, что повторить многое уже не получится, и больше никто не будет ебать до рассвета. Поясница теперь не заболит. Но все равно, пока он еще не в желудке, Нам-гю получит свое удовольствие. И ему доставит. Уголок губ Нам-гю дрогнул в усмешке, когда взгляд зацепился за надпись на стене: «Ешь, молись, трахай». Как никогда в тему здесь. И, как показалось Нам-гю, пророчески. Особенно если представить на его месте Таноса – тот вроде Иисуса уважает, хоть и бубнит, что «не особо». Ну а поскольку буддисты с молитвами не особо заморачиваются, Нам-гю просто поест, трахнет и помедитирует. Брюнет перевернулся на бок, провел рукой по бедру, обвел пальцами края огромной, округлой раны и лукаво улыбнулся. Смотрел на его внутренности — Су-бон раскрылся перед ним. Позволил себе быть уязвимым. — Ну что, потрахаемся? М-м-м? Взгляд упал на грудную клетку: там все еще билось сердце (если верить галлюцинациям Нам-гю), и Нам-гю знал, что имеет на него полное право. Слегка сместилось. Нам-гю разглядывал сморщенную кожу, отодвинутую, чтоб обнажить кости. Улыбнулся, глядя на число и уродливый шрам, оставшийся вместо соска. Гордился этим напоминанием. Су-бон рядом, он никуда не денется, как минимум еще целую неделю. Больше Нам-гю и не нужно, ведь его уже колотит озноб. Тот самый озноб, который мучил Су-бона.