Шрамы

Дверь в комнату Сильтерэ была распахнута настежь — мышцы свело спазмом из-за прикреплённой к нервному узлу химической пластины. Из прихожей Зольце увидела неестественно прямую фигурку Кувейнэ, тоже словно схваченную судорогой. Комната опустела, как будто Сильтерэ была в процессе переезда: вещи сложены в стоящие у стены сумки, кровать — по-солдатски заправлена. — Вся её одежда, — сказал Кувейнэ надтреснуто. — Она её уже куда-то унесла. Тут, — он указал на сумки, — остались её книги и кое-какая мелочь. Сильтерэ вернулась домой около восьми вечера. Шумно потопала, стряхивая снег с сапог, сбросила дублёнку и, так и не сняв обувь, ввалилась в свою комнату. Увидела сидящих на её кровати Зольце и Кувейнэ, замерла. — Здравствуй, Сильти, — сказала Зольце. — Думаю, нам есть о чём поговорить. Сильтерэ потёрла замёрзшие ладони одна о другую — вечно она забывает взять с собой рукавицы. — Да, пожалуй. Я хочу кое-что вам сказать. Позволите? — Я слушаю. — Зольце Тефреляник Ладож, — произнесла она очень официальным тоном, — я, Сильтерэ Зольцаник Ладож, отрекаюсь от вас и прошу более не считать меня вашей дочерью. — Зольце вскочила, но Сильтерэ, не меняясь в лице, продолжила: — Отныне всякая и всякий, кого вы наречёте своей кровью, не будет мне роднёй; отныне всякая и всякий, кого я нареку своей кровью, не будет роднёй вам. Я отказываюсь от наших родственных уз и обязуюсь не претендовать на любое имущество, нажитое вами и всеми, кого вы нарекли своей кровью. Прошу разрешить мне носить вашу фамилию и матчество, будучи сиротой без рода и племени. Всё сказанное сейчас я готова повторить в церкви перед лицом Богини. — Сильти, ты с ума сошла?! — взвизгнул Кувейнэ. — Что ты творишь? — порывисто проговорила Зольце. — Зачем? Куда ты уходишь? Ты знаешь, как тяжело сироте?.. — Лучше быть сиротой, чем дочерью убийцы. Зольце, внутренне подобравшись, оглядела Сильтерэ — и не узнала мертвенно-бледного синеватого лица, стянутых вниз уголков губ, потухшего, невыразительного взгляда. Собственный голос звучал обесцвеченно, тускло. — Ты попрекаешь меня службой, которую я не выбирала и от которой не могла отказаться. — Служба здесь ни при чем, — перебила она. — Вы её и впрямь не выбирали, вас мобилизовали и отправили на убой. Но вы уморили девочку-подростка и её ребёнка. Этого я вам не прощу. — Какая девочка? — ошарашено пробормотала Зольце, переглядываясь с Кувейнэ. — Ничего не понимаю. — Орчиха-уриитка. Аллури Прия. Если вы дали себе труд запомнить её имя. — Прия? Она что, умерла? — Да, — прошипела Сильтерэ. — Влезла в петлю. Из-за вас! Зольце медленно опустилась на край кровати. — Ты… знала её? — Да. Знала. Это я присоветовала ей обратиться в сидхскую клинику, в больницу Святого Бриеннэ, потому что она не под прямым управлением церкви и туда пускают иноверцев… Я и подумать не могла, что она попадёт к вам! — внезапно закричала она, едва не срываясь на плач. — Ей нужна была гинекологиня, какого чёрта вы… Что вы с ней сделали? Зачем вам это? Вы уже победили в войне, вот, с-сука, и гордитесь себе на здоровье вашей гнилой, дрянной державой, которой на вас насрать, — но нет, вам этого мало, вы хлебнули крови и не можете остановиться! — Сильти, — Кувейнэ подскочил к ней и коснулся плеча, — Сильти, девочка моя, пожалуйста, прекрати… Сильтерэ дёрнулась в сторону, вскинула руку, словно собиралась его ударить. Зольце шагнула между ними, прикрывая Кувейнэ собой. — Я не знаю, почему она пришла в травматологию, — сказала спокойно и уверенно, поощряя и Сильтерэ сбавить тон. — Я приняла её, но не смогла провести нужную ей процедуру. Я не владею необходимыми навыками. Поэтому я устроила так, чтобы мой знакомый орк-гинеколог осмотрел её. Однако операция должна была занять больше времени, чем Прия могла себе позволить. Она ушла, и больше ничего я о ней не слышала. Вот и всё. — Вот и всё, — истерически всхлипнула Сильтерэ. — Действительно, вот и всё! Что вы врёте, какой ещё орк-гинеколог, его бы даже не пустили в отделение! — Я не вру. Мне жаль, что так вышло. Успокойся. — Жаль! Ей жаль! Конечно, вам жаль. Когда вы ради забавы заряжали орками пушки и давили танками детей, вам, несомненно, было невероятно жаль. Когда вы влезали на орочьи члены, а потом доставали из вагины коконы с полукровками, вам тоже наверняка было очень жаль, да, мама? Сидхи рожают по пять-десять коконов за раз. Почему же я у вас одна? Скольких моих братьев и сестёр вы убили? Почему оставили меня?! Ярость — годами сдерживаемая, застарелая, постепенно выродившаяся в тупую, усталую, монотонную ненависть, оказалась сильнее разума. Доводы, побуждения — всё застлали воспоминания. Зольце одной рукой взяла дочь за грудки, второй ударила по перекошенному лицу. Не дала вырваться, упасть, осесть на пол. Ударила снова. И снова. По губам Сильтерэ из разбитого носа потекла кровь, запачкала рубашку, сшитую для неё Кувейнэ, попала на светлый пушистый ковёр. — Сестричка… Зольце, милая, хорошая моя, пожалуйста… Кувейнэ схватил её за предплечье в попытке не дать нанести ещё один удар. Осатанев, Зольце отпустила Сильтерэ и развернулась к нему. Занесла руку. Остановилась. — Не надо её, прошу, — прошептал Кувейнэ. — Бей меня… — Сволочь, — прохрипела Сильтерэ, поднимаясь. Шарахнулась вбок, утёрла юшку рукавом. — Тварь! Ты чудовище, я тебя ненавижу! Лучше б ты сдохла на той войне! Лучше бы тебя затрахали до смерти! Ты мне не мать, слышишь?! Подхватив сумки, она выскочила из комнаты, накинула дублёнку и метнулась к входной двери. Оглушённая, Зольце погналась за ней не сразу. — Стоять! — отчаянно закричала, только когда Сильтерэ выбежала в подъезд. — Остановись! Сильти, вернись немедленно! — Нет! — послышалось снизу. — Ты пошла воевать не по своей воле, но ты могла выбирать! И ты свой выбор сделала. Будь ты проклята! Когда Зольце, перескакивая через ступеньку, спустилась вниз, Сильтерэ уже скрылась в узких кривых переулках. *** Звуки шагов снующих туда-сюда диаконис гулко разносились по просторному притвору церкви Богоматери Нифрелесэ. Тонкие стебли переплетались между собой, формируя стены, а их кроны образовывали высокий свод. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь затянутые биополимерной плёнкой окна, окрашивали пол и стены в разные цвета. Люди расположились на скамьях в ожидании своей очереди, возвышенно-молчаливые, лицемерно-благообразные, в обязательном порядке в перчатках — заходить в кардианскую церковь с непокрытыми руками воспрещалось. Зольце вертела головой, высматривая дочь. На следующий день после ссоры ей позвонила служащая церкви и сообщила, что таинство отречения назначено на утро субботы. Такое случалось не слишком часто и глубоко осуждалось, так что особенной очереди на отречение не было. Вдруг у входа в притвор замаячила знакомая дублёнка. Зольце тронула Кувейнэ за руку, подбородком указав в сторону Сильтерэ, поднялась и направилась ей наперерез. Обогнуть Зольце у Сильтерэ не вышло. Она отступила к стене, и Зольце последовала за ней, встала так, чтобы не позволить Сильтерэ сбежать. — Мне нечего вам сказать, — гнусаво заявила Сильтерэ, не здороваясь. Разбитый нос закрывала марлевая повязка, покрасневшие глаза запали. — Зато мне есть что. Ты совершаешь большую ошибку, Сильти. Зачем сжигать все мосты? Ты могла бы просто съехать от нас, но вместо этого сама лишаешь себя поддержки семьи, наследства, в конце концов. — Ваши деньги и имущество мне не нужны. А мои друзья — те, кого я считаю семьёй, — и так меня поддерживают. — Друзья, значит… небось орки из общины хьяри. Или урииты? Это у них ты пропадала последние месяцы? — Да, у них. И последние месяцы, и эти два дня. Но всё это больше не имеет значения, — сказала Сильтерэ, отворачиваясь к вытянутому окну. — Я уезжаю в Хьярисаттву. — Ты… серьёзно? — Абсолютно. Я планировала переезд целый год. Не думала, правда, что всё получится так. Зольце упёрлась рукой в стену перед Сильтерэ. — Там, в Хьярисаттве, у тебя что-то есть? Какое-то дело, работа, жильё? Или ты бежишь в никуда? — У меня есть друзья. Этого достаточно. — Далеко не всегда, — свистяще сказала Зольце, наклоняясь к ней. — Билеты на корабль и комнату в гостинице тебе тоже твои друзья оплатят? — О, на них я заработала сама. Всё это время я, знаете ли, работала. — Ты же понимаешь, что в Хьярисаттве всё не так, как здесь? Она гораздо беднее, там тяжёлый климат, нет привычных удобств, а кое-где до сих пор случаются стычки между орками-партизанами и морхенскими военными. — Если мне придётся терпеть неудобства, чтобы жить в моей стране по традициям моего народа, — Сильтерэ скрестила руки на груди, — я согласна. — Но это не твоя страна. И никогда не была! Зольце прервала выглянувшая в притвор диакониса — наступила их очередь. Она помнила таинство до мелочей, хотя прошло девятнадцать лет. Снова — густой ароматный дымок, щупальцами тянущийся от курильниц. Снова — мрачная, уставшая после утренней службы матушка, неодобрительно качающая головой под каждое слово Сильтерэ. Снова — мягкое чавканье пишущей машинки и цоканье языком диаконисы, оформляющей их документы. Никакой торжественности. От неё отказываются. Снова. — Зольце Тефреляник, вы, в свою очередь, соглашаетесь со всем сказанным и отрекаетесь от своей дочери? — Я говорила это когда-то и говорю сейчас: я никогда не отрекусь от своего ребёнка, — произнесла Зольце, отходя от формулы. — Но, если ты хочешь уйти, Сильти… я отпускаю тебя. На выходе из церкви Зольце поймала Сильтерэ за локоть и отвела в сторону: — Когда ты уезжаешь? — Через пару дней меня здесь не будет, — ухмыльнулась Сильтерэ. — Даже не думайте меня провожать. — Скажи хотя бы, в какой город отправляешься, — сказала она почти умоляюще. Сильтерэ промолчала. — Сильти, мне очень жаль. По поводу Прии и вообще… Я перегнула палку. Мне не следовало поднимать на тебя руку. Прости меня. На секунду лицо Сильтерэ болезненно исказилось. Мотнув головой то ли в ответ на покаяние Зольце, то ли собственным мыслям, она побежала через площадь к проезжей части, вдоль которой выстроились такси. Дом казался опустевшим, как треснувший кувшин, из которого вытекла вода. Сели обедать — кусок не лез в горло. В проёме между столовой и кухней не было двери, и Зольце видела, как Кувейнэ, перемыв посуду, с отрешённым видом встал над туркой с варящимся кофе. — Ты побраталась со мной в церкви, чтобы я позаботился о твоей дочери, пока ты работаешь, — сказал негромко, словно сам себе. — Теперь её нет. — Если ты решишь уйти, я пойму. — Выгоняешь меня? Отказываешься? — Нет, Куви. Но за горло не держу. Я не хочу отказываться от тебя, чтобы ты мог унаследовать квартиру, но мы можем… просто не жить вместе. — Я такой же сирота без рода и племени, как и ты, Зоц. Куда я, по-твоему, пойду? В приют для неимущих? — спросил он, не поворачиваясь. Зольце хотела закурить, но передумала — родная мать тушила о Кувейнэ сигареты, и с тех пор он ненавидел табачный дым. Произнесла, не поднимая на него глаз: — Девятнадцать лет ты заботился о ней для меня. Девятнадцать лет ты жил со мной, как на пороховой бочке, не зная, от чего у меня может снести крышу… — Я никогда не боялся тебя, сестричка, — Кувейнэ разлил кофе по чашкам и выставил на стол. Он улыбался. — Мне только не хотелось случайно причинить тебе боль. В конце концов, кроме вас с Сильти у меня никого нет. Ты спасла меня от кошмара, благодаря тебе у меня появилась любящая семья. Если я уйду, то ради чего мне тогда жить? — Я тогда чуть не ударила тебя. — Я тебя прощаю. Над обжигающе-горячим кофе поднимался белёсый пар. — Сильти перешла черту. Будь я на твоём месте, тоже сорвался бы. Некоторое время они сидели друг напротив друга в молчании. — Ты разрешила ей уйти, — Кувейнэ обвил ладонями чашку. — Не уговорила остаться, не остановила силой. Возможно, это случилось бы рано или поздно, но вот так, в пустоту… что с ней будет? — Сильти всегда мечтала уехать туда. С того момента, как столкнулась с жестокостью и нетерпимостью сидх. Часто спрашивала меня о Хьярисаттве, потом перестала, но мечты не оставила… Её подруга — моя пациентка — стала последней каплей. — Ты хотела этого, Зоц? — Она наконец освободила меня, — Зольце сделала глоток кофе, не почувствовав вкуса — чересчур горячо. Нужна ли ей такая свобода? — Ты же… ты же присмотришь за ней, правда? Община орков-хьяри давно не походила на то, какой она была много лет назад, — район перепланировали, бараки снесли, а вместо них отстроили многоэтажные дома, напоминающие те, в которых жили бедные сидхские работяги. В Кронере по мере завоевания Хьярисаттвы появлялись и другие общины, но эта оставалась самой крупной. Квартира Асхафата была вполне приличной — он всё же был врач-гинеколог, пусть и оркской расы. Как всегда благодушный, Асхафат встречал Зольце с шутками и прибаутками. Стоило Зольце заговорить, как он тут же переменился в лице. — У меня знакомых там нет, а вот у Дорана… — он что-то прикинул в уме, потёр выступающую безбородую челюсть. — Ребята из «Кобры» наверняка откликнутся. Свяжемся с ними через магические каналы. Знать бы, в какой город приезжает твоя дочка, когда, каким рейсом — организовали бы ей приём. — В ближайшие дни по расписанию пассажирские корабли уходят только в Джайсурат и Каннабу. И там, и там порт один. — Задачку ты мне подкинула, Зольце Тефреляник, ничего не скажешь, — вздохнул Асхафат. — Сильтерэ твоя, уж извини, — дура набитая. Не знаю, что ей наплели её друзья, но на моей благословенной родине ничего хорошего её не ждёт, это точно. И кто из вас ещё шовинистка? Ну, ничего. Будем караулить. Узнаем, куда приедет, где остановится, посмотрим, чтобы не влипла куда… Не переживай. — Спасибо, — сказала Зольце. — Я у тебя в долгу. — Ты это брось, — он приподнял верхнюю губу. — Сколько раз ты меня выручала, а? Да и вообще… Зольце уже собиралась уходить, когда Асхафат остановил её. — Почему ты не сказала ей? — Не сказала что? — Что ты коммунистка. Что состоишь в Красной Армаде. Что ты уже однажды поднимала оружие за мой народ — тогда, в Рудранге. Что готова сделать это снова. Считаешь, она бы не разделила твоих убеждений, твою борьбу? — Разделила бы. Этого я и боюсь. Тогда, после Рудранги, я предстала перед трибуналом, теперь под меня копает инквизиция… я не хочу подставлять её, Асхафат. Пусть лучше она будет жить с клеймом сироты без рода и племени, чем с клеймом дочери еретички и мятежницы, если меня всё же поймают и осудят. Асхафат обязан был её понять — связанные одной цепью, они все ходили под смертью. Однако он упрямо покривил рот: — Ты могла попросить меня вправить ей мозги, Зоц, — уж орка-то она бы послушала. Или рассказать ей обо всём без подробностей. Ты могла быть с ней честной, открыть ей душу, исповедоваться. Но… отчего-то не стала. Заживая, раны оставляют после себя шрамы и перестают болеть. Твои так и не зажили. Раскрыв новую пачку, Асхафат угостил её сигаретой. — Я… — Зольце судорожно вздохнула, затянулась. — Я просто не смогла подобрать слов.