Шрамы

После ссоры Сильтерэ в самом деле начала готовить сама, когда на кухне никого не было, — какие-нибудь незатейливые блюда вроде яичницы. Попытки дяди помочь или подсказать подчёркнуто игнорировала. За общий стол не садилась. Большую часть времени пропадала или в своей комнате, или, как она говорила, в университетской библиотеке — готовилась к сессии. На следующей неделе Зольце собралась заплатить за её обучение. — Съезжу к ней в университет после работы, — сообщила она Кувейнэ. — Зачем тебе туда тащиться? Сходи в ближайший банк, реквизиты-то при тебе. Или пусть Сильти сама заплатит, — предложил Кувейнэ. — Да я хочу зайти в деканат или к кураторше, узнать, как её учёба. Потом с одногруппницами поговорю. — Не доверяешь? Она же умная девочка, школу закончила с отличием, стипендию получает... — Я-то знаю, что она не лентяйка, — пояснила Зольце. — Но всякое может быть: конфликты или предвзятость... Сильти ведь не сознается. — Думаешь, она поэтому такая нервная последние дни? — Всякое может быть, — повторила она. Смеркалось. Трамвай — полуживая махина, использующая силу мышц, чтобы толкать колёса по колеям, — выплюнула Зольце на остановке напротив Кронерского национального университета. Огромное здание причудливой бионический формы, сплетённое священницами-магами из древесных лоз, возвышалось над магазинами и конторскими домами. Нужный кабинет удалось отыскать с большим трудом. Замдеканисы, узнав, что ей нужно, благожелательно кивнула: — Давайте посмотрим. Как зовут вашу дочку? — Сильтерэ Зольцаник Ладож. — Сильтерэ Зольцаник... — бормоча себе под нос, замдеканисы порылась в ведомостях и заключила: — Нету такой. — Как это нет? — А так. На факультете права такая студентка не числится. — Не понимаю, — растерянно сказала Зольце. — Мы же вместе подавали документы. Она учится, получает стипендию... — Чудеса в решете, — хмыкнула замдеканисы. — Минуту, сейчас кое-куда загляну. Она достала из нижнего ящика стола какие-то бумаги, пролистала, вытянула нужный лист и протянула его Зольце: — Вот, поглядите. На верхней строчке документа значилось: «Список студенток 1 курса, представленных к отчислению». — Видите? — замдеканисы пальцем указала на фамилию Ладож С. З. в самом начале списка. — Отчислена за прогулы и неуспеваемость. — Понятно, — Зольце на секунду прикрыла глаза. — Скажите, где я могу найти кураторшу её группы? — Ещё что-нибудь? — дежурно уточнила замдеканисы после объяснений. — Да, пожалуйста. Возможно ли восстановиться в следующем году? — Разумеется, — ответила она и, покачав головой, добавила: — Только смысл, если она не хочет учиться? Кураторша вспомнила студентку Ладож С. З. не сразу. Высокомерно поджала губы: — Она считай не появлялась на парах, конспекты не писала, на мой семинар явилась один раз и совсем не готовая. Впрочем, чего ещё ожидать от полуорка? — Какое отношение её раса имеет к учёбе? — О, самое прямое. При всём уважении к вам — есть причина, по которой в наш университет берут только чистокровных сидх… брали до выхода этих законов. Видите ли, орки весьма глупы и способны осваивать лишь самые примитивные дисциплины. Понимаю, вы, как мать, заботитесь о её будущем, но вашей дочери в университете делать нечего. — Ваш преподавательский провал вы оправдываете предрассудками, не имеющими ничего общего с реальностью, — чётко произнесла Зольце, выдержав её пренебрежительный взгляд. — Вы правы. Моей дочери нечему учиться у невежественной псевдоинтеллигенции вроде вас. Зябко ёжась, она брела по тёмным улочкам. Снег протяжно скрипел под сапогами. Получается как? Сильтерэ отчислили в ноябре. Сейчас начало февраля. Почти три месяца она каждое утро уходила на пары, все выходные просиживала библиотеке... Пропадала неизвестно где и обманывала их почти три месяца. Зольце остановилась под козырьком закрывшегося магазина. Закурила. Вспомнила. *** — Я знала, что всё этим и кончится, — сказала матушка Тефреле — как гвоздь в крышку гроба вбила. Отвернувшись от Зольце, бросила невидящий взгляд в окно, затянутое гибкой прозрачной биополимерной плёнкой. Когда-то это окно закрывала кожистая мембрана. Новомодный ремонт, значит, сделали. — А начиналось невинно: кружки, молодёжные объединения, самиздатовские газетёнки. Потом пошла эта демагогия, мол, все люди равны — и матриарх кардианской церкви, и грузчица в порту, и домохозяин. А значит, морхенский уклад жизни несправедлив, — Тефреле, распалившись, стукнула кулаком по столу и исступлённо закричала: — Значит, надо брать оружие в руки и его менять! Крики, грохот... Зольце, отбросив стул, пригнулась и метнулась к выходу, притаилась за стеной, как за укрытием. Осознала. Выдохнула. Вернулась на кухню. Тефреле уставилась на неё раздражённо и непонимающе. — Пожалуйста, не кричите, — хрипло сказала Зольце. — Ты мне ещё будешь... — начала она. Потом до неё наконец дошло. — О Богиня. Прощения так и не попросила. Вместо этого произнесла с презрительной укоризной: — Вот видишь, ты не хотела идти по моим стопам, изучать инженерную магию и богословие, становиться священницей. Тебе больше по сердцу в вонючих кишках колупаться. Хотелось самой выбирать, какую жизнь прожить. И каков результат? Винтовку в зубы и по горячим точкам! Но ты и там отличилась, коммунистка хренова. Вместо того чтобы, как полагается правоверной кардианке и патриотке своей страны, сражаться против проклятых мужерабок, ты дезертировала, присоединилась к мятежу... Тебя чудом не расстреляли! Теперь ты после всех мытарств возвращаешься домой — лишённая всех наград, врачебной лицензии, грязная, контуженная, с похмелья, ещё и с орчонком! Зольце опустила взгляд. Ей было что сказать — но она пришла униженно просить о помощи. Поэтому смолчала. — Я не прошу принять меня обратно. И денег от вас мне не нужно. Только... мне сейчас негде жить, и работы нет. Я-то сама как-нибудь выкручусь, но мне дочку нечем кормить. — Ты хочешь, чтобы я нянчила твоего выродка? Зольце скрипнула зубами. — Пожалуйста, мама. Возьмите её. На месяц-два, потом я её заберу. На оплывшем лице Тефреле застыла скорбно-холодная гримаса. — Дочку нечем кормить... — повторила она. — Как так вообще получилось? Зоц, ты что, действительно полюбила орка? — Нет. Меня взяли в плен. Тефреле недоумённо изогнула брови. — У орков изощрённые пытки, — коротко объяснила Зольце. — От некоторых рождаются дети. — Секс в качестве пытки? Как это? — Это очень больно. Они помолчали. — Допустим, я соглашусь позаботиться о ней, — медленно и раздумчиво произнесла Тефреле. — Что дальше? — Дальше... Дальше буду как-то жить. Найду какую-нибудь работу. Если кто-то из братьев согласится вести у меня хозяйство... — Не пущу, — отрезала она. Зольце вздохнула, не споря и не умоляя, чтобы не принижать себя ещё больше. — Если я найду мужчину, который захочет назваться моим братом и смотреть за моим домом, вы признаете его в церкви как сына? — Ещё чего! Не тебе решать, кого я называю своей кровинкой. Если найдёшь себе брата — живите во грехе, я вас не благословлю и частью семьи не признаю. Отрезанный ломоть. Да будет так. — Так вы позаботитесь о Сильти? Прошу вас, мама, — сказала она полушёпотом. Тефреле прошлась по кухне, остановилась у окна, обернулась к Зольце, избегая встречаться с ней взглядом, и произнесла — повелительно, внятно: — Отдай её в приют. — Что? — не поверила своим ушам Зольце. — Там ужасные условия. Даже если она будет расти со мной в нищете, это будет лучше, чем приют. И потом, у меня нет денег на алименты. — Отрекись от неё в церкви. Тогда она перестанет быть твоей дочерью — алименты платить не придётся, — Тефреле развернулась к ней. — Или подкинь кому-нибудь. Или придуши. Или выкинь в мусорный бак. Что угодно сделай, только избавься от этой дряни. И откажись от своих бредовых идей о равенстве. Всё равно никакой справедливости для других ты не добилась, зато у тебя теперь одни беды. Тогда я позволю тебе вернуться. Зольце ответила прежде, чем Тефреле докончила свою речь: — Нет. — Я не потерплю в доме еретичку и мужерабку, — почти рявкнула она, потом внезапно смягчилась: — Зоц, доченька, ты думаешь, у меня совсем нет сердца? Я приму тебя, обеспечу тебе лечение, помогу восстановить лицензию и найти работу в хорошем месте... — Такой ценой — нет. Тефреле, будто окаменев, уставилась в окно — по полимерной плёнке глухо стучали капли летнего дождя. Зольце, так и не сев, стояла позади, такая же нерушимо-каменная. — В таком случае… — проговорила Тефреле взвешенно, и Зольце поняла, что она вынашивала эти слова давно. — В таком случае я отрекусь от тебя. *** Громкий, протяжный вой — тревога. Рефлексы отточены до остроты бритвы. Вскочить с постели, обуться, выйти из казармы, чтобы получить дальнейшие указания... Осознать, что она не в казарме, а в съёмной однушке в доходном доме. И что нет никакой тревоги — это плачет её дочь. Утерев холодный пот со лба, Зольце пошла ставить на плиту молочную кашу. Она более-менее понимала, что надо делать с младенцами, — базовым основам заботы о малыше учили на обязательном курсе педиатрии в медицинском университете. Антропометрические данные, рефлексы, время прорезывания зубов — с четырьмя передними молочными зубами младенцы-сидхи появлялись на свет из коконов, а остальные прорезывались в последующие два года. Режим кормлений, суточный диурез, консистенция кала... Хоть забота о детях считалась мужским делом, Зольце кое-как справлялась. Всё-таки учили её на совесть. Вот чему её не учили — что делать, если хочется схватить слабую, убогонькую, мерзко верещащую тушку и размозжить одним ударом о стенку. Сильтерэ вредничала. Визжала, отворачивала голову, когда Зольце пыталась поднести ей ко рту ложку с кашей, а то, что удалось вложить ей в рот, выплёвывала. Зольце поудобнее усадила её себе на колени, плечом и предплечьем крепко прижала к своей груди тельце, фиксируя в одном положении, и пальцами той же руки с усилием нажала Сильтерэ на щёки, заставляя раскрыть рот. Второй рукой просунула ложку в рот, потом вытащила, быстро захлопнула челюсти и зажала ладонью так, чтобы Сильтерэ не могла ничего выплюнуть. Она, конечно, пробовала вырываться. Проглотив кашу, оглушительно заорала и заплакала. Зольце насилу впихнула в неё несколько ложек, понесла в комнату, сквозь зубы мурлыча колыбельную, чтобы она заткнулась. Утром к ней зашли Саррэ и Танкирэ. Зольце пригласила их на кухню. Угостить их было нечем — из еды остались только молоко, каша и хлеб для Сильтерэ. Сама Зольце уже несколько дней нормально не ела, а чтобы перебить чувство голода, понемногу цедила водку. Саррэ и Танкирэ от выпивки отказались. Они принесли четыре внушительных размеров сумки с всевозможной снедью — крупами, консервами, даже мясом, кое-какой одеждой, детскими вещами. — Мы кинули клич, — Саррэ вынула из внутреннего кармана пиджака прямоугольный свёрток. — Собрали, сколько смогли. Здесь триста кранхов. Зольце отхлебнула прямо из горлышка бутылки и качнула головой. — Я вряд ли смогу вернуть такую сумму. — Не надо ничего возвращать, — сказала Саррэ. — Мы же не ростовщицы. Вдруг что, и с поиском работы поможем, и жильё получше найдём. У меня есть знакомые, которые согласятся присмотреть за твоей дочкой, пока ты на работе. — Именно, — поддержала её Танкирэ. — Свои люди — сочтёмся. Сейчас такое время, знаешь... интересное. Удобное. Возможно, что-то начнётся. Не в Морхене, нет. Но если мы не будем считать ворон, то... Твой опыт нам пригодится. Зольце задумчиво покрутила свёрток, положила на стол и подтолкнула к Саррэ. — Ничего не надо. Продукты тоже заберите. Не хочу быть должна. — Слушай, да у тебя тут шаром покати, — не выдержала Танкирэ, — как ещё от голода копыта не откинула? А от помощи нос воротишь. И хорош уже водку жлуктить, у тебя же ребёнок! — Погоди, — перебила её Саррэ. — Тебя это ни к чему не обяжет, Зоц. Мы просто хотим помочь. — Сами сказали. Вам мой опыт нужен. Саррэ внимательно всмотрелась Зольце в лицо, затем плавно и осторожно, целиком оставаясь в её поле зрения, положила Зольце руки на плечи. Заговорила тихо и мягко: — Ты прошла через ад. Я не знаю наверняка, каково тебе. Но вижу, что тяжело. Ты уже не уверена в том, что мы делаем. Ты не веришь, что мы действительно сможем изменить мир. И, наверное, считаешь, что люди не стоят того, чтобы ради них что-то менять. Зольце стряхнула её руки, как стряхивают пылинку или надоедливое насекомое. — Именно, — сказала резко. — Я поняла, Саррэ. Там, в ёбаном чистилище, я всё поняла. Все эти россказни про классовую борьбу, солидарность трудящихся, справедливое общество, коммунизм — такие же сказочки для быдла, как то, что скармливает народу церковь. Меня наебали. И сражаться ни с кем я больше не собираюсь. Одного раза на всю жизнь хватило. А теперь проваливайте. И деньги ваши заберите. — Ты не можешь всё бросить и просто уйти, — жёстко сказала Танкирэ. — Не после всего. — После чего? — вскинула брови Зольце. — В профсоюзах я не состою, в ряды армадисток не записывалась. После того как я отказалась от левых идей перед трибуналом — нас больше ничего не связывает. На этом всё. Уходите. Дальше настаивать они не стали. Провожать их Зольце не вышла, осталась сидеть на кухне с бутылкой. — Если передумаешь, зайди ко мне, я помогу, — с безнадёжным упорством предложила Саррэ перед уходом. — Найдёшь меня по этому адресу… Свёрток с тремястами кранхами так и остался лежать на столе. *** Двухсот пятидесяти кранхов хватило, чтобы раздобыть пистолет. Кинетический — сила мышечного сокращения выталкивала пулю, задавая ей кинетическую энергию для полёта. К пистолету — семь патронов. Шесть для них и один для себя. Зольце в последний раз хлебнула из бутылки, чтобы заглушить грызущее чувство в желудке. Подоткнула одеяльце дремлющей Сильтерэ. Может, и её?.. — умирать от истощения долго и мучительно, лучше уж быть застреленной. С другой стороны, если она просто оставит её, у Сильтерэ будет шанс выжить. Поэтому, уходя, Зольце не стала запирать дверь. До орочьей общины было рукой подать — можно дойти пешком. Зольце брела, не всматриваясь в лица прохожих. Стоял погожий денёк, на небе — ни тучки, редкость на севере. К холодному портовому городу Кронеру подступало лето. Община орков появилась в Кронере лет сорок назад. Хьярисаттва — огромная страна, населённая множеством этносов, и её завоевание Морхеном растянулось на полвека. За это время кардианская церковь — суть морхенское государство, суть монополист, собственник большей части морхенской промышленности — успела завезти в метрополию несколько десятков тысяч орков-гастарбайтеров с оккупированных территорий. Орков особо не пытались ассимилировать, и община изолировалась, закапсулировалась, сведя контакты с сидхами до рабочего минимума. Чуть менее года назад Морхенская империя объявила об окончательном покорении Хьярисаттвы. Вход на территорию общины был закрыт грубо сколоченными деревянными воротами, но никакой охраны не было — никто не помешал Зольце войти. Длинные одно- и двухэтажные бараки растянулись вдоль побережья. Жившие здесь орки работали на рыбообрабатывающем комбинате. На улицах почти никого не было. Меся сапогами подсыхающую грязь, Зольце свернула в какой-то проулок, дошла до тупичка и повернула обратно. Ей было всё равно, куда идти. Всё равно, в кого стрелять. Вскоре она оказалась на круглой площадке-дворике. Десяток орчат, крича и попискивая, бросали друг другу потёртый мяч, увлечённые игрой, правил которой Зольце не знала. Один из игроков слишком далеко метнул мячик, и он покатился по земле. Остановился у ног Зольце. Орчата увидели её, остановились, замолкли. Зольце тоже замерла. Детский мячик касался носков её сапог. Шесть патронов для них — и один для меня. Она потянулась, чтобы достать пистолет. Опустила руку. Молнией по позвоночнику — осознание: это дети. Они играют. Война кончилась. Больше не нужно ни в кого стрелять. Нагнувшись, Зольце подняла мяч и швырнула его ребятишкам. Самый высокий орчонок, подпрыгнув, поймал мяч, сунул под мышку, и дети бегом кинулись прочь со двора. Сильтерэ встречала её истошными воплями. Выложив пистолет, Зольце поменяла ей пелёнки. Коснулась кончиками пальцев скукожившегося личика со слегка выдающейся вперёд нижней челюстью. Так нельзя. Надо решаться. Не успевшая остыть рукоятка снова легла в руку. Сначала её, сначала доченьку, тогда точно не останется причин жить дальше. Ей даже не будет страшно. У неё сейчас только две эмоции — голод и сытость. Она, считай, не жила. А если не жила, то и умирать не горько. Зольце наставила на Сильтерэ пистолет. Перевела на себя. Опустила руку. Рухнула на колени перед кроватью. Пистолет полетел на дощатый пол. Обхватила себя за голову. Голоса нет — не завыть, слёзы кончились — не заплакать. Счастливо улыбающаяся Сильтерэ тянула к ней слабенькие ручонки. Вечером Зольце, взяв остаток денег и пистолет, направилась по адресу, оставленному Саррэ.