Воля к власти

В стене бетонной ложе ледяное

не для тебя, и я исправлю это:

ты будешь ждать свидания со мною

среди травы, и шелеста, и света.

Ночь. Привкус желчи на корне языка. Адская боль разливается по грудной клетке, отдаёт в плечо. Не могу вдохнуть. Тильдэ рядом со мной — полуразмытая худая фигура в рясе, как ханжа-исповедница у постели умирающей. Тонкая сигарета марки «Адварес» зажата между зубов — но она ведь никогда не курила... — Я умираю? — с трудом произношу я. — Не знаю, матушка, — Тильдэ пожимает плечами. — Это уж от вас зависит. Табачный дым густым облаком окутывает меня, щекочет ноздри. Я едва вижу, как Тильдэ слегка покачивает сигаретой, стряхивая пепел. В ней нет ни капли дочерней почтительности, только насмешливая отстранённость. — Это... ты сделала? — Да, подмешала вам в чай. — Почему? — Вы правда не понимаете или просто хотите, чтобы я это озвучила? — усмехается она. — Дитя появляется на свет, чтобы отобрать у матери всё. Ваш статус, вашу власть и богатство, вашу епископскую митру. Ваше тело, ваше здоровье, вашу жизнь. Вашу личность. Я отберу у вас всё, матушка. Время пришло. Я не могу вдохнуть. Удивительно, но во мне нет ни злости, ни яростного желания жить. Я даже не виню её. — Впрочем, — продолжает Тильдэ, — у меня в кармане есть противоядие. Оно ваше, если вы исполните небольшую просьбу. — Какую? — Скажите мне, что любите меня. Что вы не хотели, чтобы всё сложилось вот так. Что вам жаль. — Я... люблю тебя. Я сожалею, Тилли. Жестом фокусницы она изымает небольшой флакончик из биополимера, закрытый пробкой, и протягивает мне. Я жадно осушаю его в два глотка; флакон выскальзывает у меня из рук и катится по полу. Легче не становится. — Это же... это не противоядие, да? — сипло спрашиваю я. — Просто подслащённая вода? Тильдэ курит и смеётся. ...Я резко просыпаюсь, точно выныриваю из воды, и первые минуты, как всегда после ночного кошмара, не могу прийти в себя. Сердце в самом деле болит — проклятая вариантная стенокардия. Тянусь за нитроглицерином на прикроватной тумбочке, потом, не ожидая облегчения, вскакиваю, выхожу в коридор, шлёпая босыми ногами по паркетному полу, почти вываливаюсь на террасу, тяжело опираюсь на обледенелые перила. Иногда от холодного воздуха сердце начинает болеть сильнее, но мне жизненно необходимо постоять на морозе. — Матушка? Я оборачиваюсь и вижу её. Тильдэ в спальном костюме подбегает ко мне и приобнимает за плечи. — Вам плохо? Что с вами? По моему сгорбленному виду, должно быть, всё и так понятно. — Всего лишь грудная жаба. Отчего ты не спишь? — Бессонница. Кажется, я слишком переволновалась перед завтрашним синодом... Вы замёрзнете. Вам нужно лечь. Пойдёмте. Я позволяю ей отвести себя в спальню и уложить в кровать. Тильдэ спешно отыскивает и протягивает мне плёнку с нитроглицерином. — Я уже приняла. Подай-ка мне лучше... Предугадывая моё желание, Тильдэ подаёт мне стакан воды. Наяву она совсем не такая, как в моих мороках, — учтивая, заботливая, искренне угодливая: подоткнула мне одеяло, поправила подушку... — Матушка, вам лучше? — я киваю. — Что-то в последние дни вам часто нездоровится. Возможно, вам стоит взять больничный хотя бы на пару дней? — Если выдастся случай, — отвечаю ворчливо. — Пусть тебя это не беспокоит. Ложись спать. Тильдэ склоняет голову. — Если хотите, матушка... я могу посидеть с вами. — Зачем? — удивляюсь я. — Иди уже в постель, а я хочу отдохнуть. Она собирается покинуть мою спальню, но задерживается перед дверью и вдруг роняет горькое: — Почему? За что вы меня так? — Я тебя так — что? — Ничего, прошу прощения. Доброй ночи, матушка. Во мне что-то ломается. — Подожди. Поди сюда, — голос звучит властно, однако я не чувствую в себе силы. — Присядь. Я беру её за руку, когда она садится, и прикрываю глаза. Тильдэ сидит подле меня и гладит по руке, пока я не забываюсь сном. ***

После этого знаю я – нет ничего!

Не осталось росинки такой на цветке,

Чтоб слезой

По моей не скатилась щеке.

Пряный летний ветер треплет волосы, когда я запрокидываю голову, любуясь россыпью крупных звёзд на тёмном безоблачном небе. Перевожу взгляд — и уже рукотворные огни высвечивают усадьбу Солнечная Поляна, изысканное переплетение лоз, спроектированное лучшими архитекторшами Морхенской империи. Солнечная Поляна — моё наследие, моё родовое гнездо, и сейчас оно полнится чудесной музыкой, звоном бокалов и радостным смехом. Духовная аристократия, сонм правительниц епархии Талида веселится, а повод для праздника — мой двадцать второй день рождения. Но мне там быть не положено. Я, затаившись в саду, могу лишь с завистью наблюдать за движениями тел в проёмах окон. Мне привычно избегать высокого общества, прятаться с книгой в библиотеке, а в тех нечастых случаях, когда случается выезжать в город — поплотнее закрывать шторку автомобиля, чтобы никто ненароком не увидела моего лица. Сегодня — всё иначе. Сегодня я не могу быть смиренной тенью. Я знаю, что сегодня на моём празднике танцует юный господин Лартанин, прекрасный, восхитительный, чудный, утончённый Адвинке Лартанин, нежнейший цветок среди юношей Чёски, а может быть, и всей Талиды... Я написала бессчётное количество стихов, воспевающих красоту тела и лица Адвинке, я даже рисовала к ним иллюстрации, пусть и весьма неловкие. Но мне не положено быть там! Мне не положено пить вино — и Богиня с ним, с вином: мне не положено касаться прелестнейшего Адвинке, слушать его голос, любоваться его танцами, мне нельзя прочесть ему свои творения! Сегодня — мой двадцать второй день рождения, а всё, что мне остаётся, — забиться в угол и ждать, когда гости разойдутся, трясясь, как бы не попасться им на глаза. Обида переполняет меня, и я решаюсь. Отложив книгу, я подымаюсь на террасу, где общаются несколько гостей. Не представленная мне женщина в мирском брючном костюме, целующая двух разряженных в платья мужчин по очереди, распаляет во мне страсть. Сегодня — мой двадцать второй день рождения, а я никогда в жизни не целовалась! В поисках прекрасного Адвинке я врываюсь в залу. Огромная люстра — магические флуоресцентные грибы, художественно приросшие к изящному каркасу, — наполняет залу нездешним сиянием. Первый танец окончен, музыка стихает — музыкантши делают перерыв, и десятки нарядных мужчин и женщин окружают ломящиеся от дорогих яств столы, пригубливают драгоценные вина, — вкушают яркость, искристость, непосредственность и похоть жизни. Всё то, что мне вкушать не положено! Хозяйки празднества, епископши Талиды — моей преосвященнейшей матушки, — нигде не видно. Должно быть, она занята переговорами с самыми важными гостьями: матриархами наиболее влиятельных и родовитых семейств. Наконец я вижу его. Хрупкий, тонкий, гибкий как виноградная лоза, обольстительно прелестный Адвинке ведёт беседу с тремя молодыми дамами, очарованными его бесподобной красотой не меньше моего. Я не слишком-то умею обращаться с мужчинами, да и поддерживать светские разговоры с женщинами тоже — двадцать два года я прожила анахоретом, потому на несколько секунд замираю, исподволь любуясь Адвинке и размышляя, как бы вмешаться в их полилог. Несомненно, Адвинке знает меня по имени, но не в лицо: ведь мы не представлены. Вскоре меня осеняет: я подхожу к смазливому слуге, раздающему напитки, срываю с подноса два бокала и направляюсь к моей вожделенной цели. — Прекрасный... прелестный господин... — начинаю я, запинаясь. Взор Адвинке обращается ко мне. — Разрешите угостить вас! И я протягиваю ему бокал. Этот финт позволяет мне начать разговор, не представившись. — Благодарю вас, — Адвинке благосклонно принимает вино. От его мелодичного голоса меня бросает в дрожь. — М-м-м... Розовое «Беркитт», выдержка тысяча восемьсот первого года. Восхитительно! Ах, так он ещё и разбирается в вине! — Владычица Ингерэ не пожалела средств, чтобы отметить день рождения дочери, — хмыкает одна из дам. — Ну-ка, господин Лартанин... Взяв бокал из его руки, она делает большой глоток, а после прижимает Адвинке к себе и накрывает его губы своими, заставляя проглотить вино прямо из её рта. Адвинке льнёт к ней и жмурится от удовольствия. Мне только и остаётся, что молча смотреть, изнывая от возбуждения. Ещё две дамы, видимо, разделяют мои чувства. Одна из них берёт у меня бокал, будто я какая-то служанка, — от изумления я застываю на месте — и, попивая вино, обхватывает Адвинке за пояс и почти невинно гладит внутреннюю часть его бедра. — Кстати, господин Лартанин, — говорит она ему в ухо, но так, что остальные тоже слышат. — Кажется, ваша почтенная матушка сейчас беседует с Преосвященнейшей Владычицей... — Возможно, — томно говорит Адвинке. — Мне не пристало интересоваться государственными делами, особенно когда вы меня так обнимаете. — Прелестнейший господин Лартанин, мой пленительно чудесный господин, — вклиниваюсь я, — а не доводилось ли вам встречаться с виновницей сегодняшнего торжества? — С дочкой Владычицы Ингерэ? — он хмурится, словно делает умственное усилие. — К счастью, нет. Но мне доводилось слышать о ней. Несчастная Владычица — за какие грехи Богиня послала ей слабоумную дочь? В зале жарко и душно, ароматы духов смешиваются с запахами пота — но я ничего не чувствую, мои губы смерзаются, я будто превращаюсь в лёд. — Не говорите так, — пеняет Адвинке другая дама, — юродивая Кайдэ Ингераник всяко счастливее нас: говорят, блаженные угодны Богине, и им уготовано место в раю. — Ну-ну, подобные темы не следует обсуждать в присутствии столь прекрасного юноши. Господин Лартанин, у меня к вам куда более животрепещущий вопрос: кого же из нас вы изберёте для следующего танца?.. Они увлекают Адвинке прочь, а я стою и смотрю, смотрю в никуда, смотрю в пустоту... Начинает играть музыка. Гости выходят в центр залы. Чувствую мягкое прикосновение к локтю: — Кайдэ Ингераник! Юная госпожа, вот вы где! Мы вас обыскались. Вам нельзя здесь находиться, Владычица будет очень зла. Тейреше, моя верная служанка и нянька, осторожно выводит меня за руку — она одна из немногих, кому разрешено так со мной обращаться. — Госпожа, — говорит Тейреше, — сегодня ваш праздник, однако вам не следует... Я поднимаю на неё взгляд. Тёмно-коричневый костюм — именно такой цвет положено носить прислуге семьи Даррайн — обтягивает её могучие плечи; иссиня-чёрные волосы, подстриженные под горшок, делают её широкое лицо ещё более плоским, из-за чего она напоминает бросившую море пиратку. Место за моим плечом так же чужеродно для Тейреше, как для меня — место одесную моей матери. Я знаю, что она не желает мне зла. На её угловатом, простецком лице читается глубокая обеспокоенность вперемешку с унизительным сочувствием. Тейреше — служанка и всего лишь делает то, что ей велено. Но она единственная из всех смотрит на меня без затаённого презрения; иногда я думаю, что она единственная, кто любит меня. Тейреше не заслужила моей ярости — но и сдерживаться я не могу. Больше не могу. — Мне нет дела до праздника, — отвечаю на ходу, досадливо морщась. — Вся эта дребедень, эти всполохи, эти крики, эта безвкусная музыка, эти глупые кобели и надутые овцы... Я хочу спать! Приготовьте мне постель. ***

Я — молчание солёного лимана,

а кажусь фонтанной струйкой безголосой.

Немота моя страшна и окаянна,

но всесильней безъязыкой и курносой!

Следующего дня матушка велит мне явиться к ней в кабинет. Когда я вхожу, она стоит спиной к двери, лицом к большому окну: высокая, широкоплечая, в белоснежной струящейся рясе, расшитой самоцветами и украшенной золотой и серебряной вышивкой. Шею гнёт тяжёлый, выполненный из золота символ пречистого лона — символ кардианской церкви, символ самой Богини, Святой Матери. Материал, из которого он изготовлен, и его причудливость указывают на духовный сан. Матушка садится за рабочий стол — на нём вечный бардак, который по неясной причине выводит меня из себя, — и указывает на стул: — Садись. Положив сцепленные руки перед собой, она молчит, подбирая слова. Я было решаю, что это связано с моей вчерашней выходкой, но то, что она говорит, оказывается для меня полной неожиданностью: — Кайдэ, я вызвала тебя потому, что на меня давит митрополитиса Миррэ. Мне нужно определиться с наследницей. Богине и людям видно, что епископшей вместо меня ты стать не сможешь. Однако приглашать в свой дом племянниц и препоручать им Талиду я не желаю. Я была юна, когда ты появилась на свет, поэтому могу подождать двадцать — двадцать пять лет, пока вырастет моя внучка... Теперь её намерения для меня очевидны. Я, конечно, не ребёнок и я давно поняла, что власть, которая должна перейти ко мне по праву рождения, на самом деле принадлежать мне никогда не будет, — и я смирилась с этим. В то же время мне приходилось задумываться о материнстве и о том, как я с ним справлюсь. — Я всё поняла, матушка, — говорю я. — Я сделаю, как вы говорите, матушка. Удовлетворённая моей кротостью, она кивает. — Я вызвала твоего кузена из Мохровска, чтобы он был хозяином дома при тебе и воспитывал твоих детей. Скоро он прибудет. Возможно, — она медлит, — возможно, тебе удастся родить здоровую дочь не с первого раза. Сестра Наньерэ говорит, что твой недуг наследуется не прямо, а только в виде склонности. Но в случае чего ты будешь рожать столько, сколько потребуется. — Конечно, матушка, — соглашаюсь я. Сейчас мои мысли занимает несколько иной аспект деторождения. А именно — то, что ему предшествует. — Матушка, скажите... скажите, кого вы порекомендуете в качестве моего осеменителя? — Хм, я уже обо всём договорилась. Ты знакома с Адвинке Лартанином, сыном высокопреподобной Тефреле Лартан? Он юн, хорош собой, здоров, в их роду не встречалось наследственных хворей, а их женщины — могущественные маги. К тому же Тефреле поддержала мою инициативу по централизации управления и лишения собора Святого Бриеннэ статуса собора. Свидание назначено на следующую неделю. От волнения я едва не вскакиваю с места. Во имя всех святых, Адвинке! Прекраснейший, нежнейший, восхитительный, божественно прелестный Адвинке зачнёт мне ребёнка! Разумеется, матушка не могла знать о моём тайном вожделении, о моей молчаливой страсти — сколь же счастливой оказалась случайность! — Конечно, матушка! — повторяю я. — Благодарю вас, матушка! Матушка чуть усмехается, довольная тем, что я ей ни в чём не перечу. У меня нет тяги к мятежным идеям и неуважению к старшим, но из-за своего недуга я не всегда понимаю, что в точности от меня требуется. — Завтра тебя осмотрит гинекологиня — я выписала её из столицы, и проконсультирует сестра Наньерэ. Тейреше тебя проводит. Можешь быть свободна. Меня совершенно не удивляет, что до сей поры я ничего не знала ни о кузене, ни о столичной гинекологине — матушка не считает нужным предупреждать меня о таких вещах. Впрочем, это всё неважно. Я проведу ночь с обольстительным Адвинке! Он станет моим первым мужчиной, моим проводником и учителем плотской стороны любви... Я буду целовать его тонкие, изящные руки, плоскую, как морская гладь, грудь, его прелестно округляющийся животик, я буду ласкать его горящие от возбуждения чресла, а потом приму его в себя и выношу его семя в своём чреве... В коридоре меня перехватывают Тейреше и сестра Наньерэ, монахиня в миру из Общества Босоногой Тильдэ и моя личная психиатриса. — Пожалуйста, не беспокойтесь, Кайдэ Ингераник, — увещевает меня Наньерэ. На её благообразном остром скуластом лице застывает выражение чуть снисходительной заботливости. — Ваша предстоящая беременность — важный и волнительный шаг, и мы сделаем всё, чтобы это не сказалось на вашем здоровье. Необходимо помнить, что закладка всех важных тканей и органов произойдёт именно в вашей матке, поэтому любые токсины или инфекционные агенты, попавшие в ваш организм... — Ну полно, полно вам, милая Нэнэ, — восклицаю я. — Я, может, и юродивая, но не невежда! Милая, моя драгоценная Нэнэ, скажите лучше, как, по-вашему, мне понравиться прелестнейшему господину Лартанину? Он так прекрасен, словно ангел, спустившийся с небес, он — как драгоценный камень в тиаре матриарха кардианской церкви, как изысканная орхидея из дальних стран. Что если он не найдёт меня привлекательной? Ах, Нэнэ, у меня ведь никогда не было мужчины, вдруг он будет оскорблён моей неловкостью и неопытностью? Как вы считаете, Нэнэ? — Э-э, я думаю, он сочтёт это трогательным и будет чуток и терпелив... — О, Нэнэ, я буду так чутка с ним, как с самым дорогим и хрупким сокровищем мира! Но знаете... кажется, Адвинке нарассказывали много грязных, гадких слухов и сплетен обо мне. Я надеюсь, перед тем, как, собственно, приступить к сексу, мы сможем немного... мило побеседовать, и я смогу завоевать его расположение и привязанность? Например, я прочитаю ему свои стихи! Как вы полагаете, милая Нэнэ? — Я уверена, вы ему очень понравитесь, — ласково улыбается Наньерэ. Мы подошли к моей спальне, но я задерживаю Наньерэ перед входом, чтобы спросить: — А что если... если у меня произойдёт приступ прямо у него на глазах? — Не бойтесь, дорогая. Лекарства хорошо действуют — приступов у вас уже не было более года. Можно считать, вы вышли на стойкую ремиссию. Главное — не переживайте, — с этими словами Наньерэ нажимает на чувствительный выступ на стене — нервный ганглий, и мышечные створки двери раздвигаются перед нами. Весь сегодняшний день я вижу, как служанки то и дело снуют, нося различные коробки и медицинские принадлежности, чтобы специально для меня оборудовать отдельную комнату под гинекологический кабинет. Столичная гинекологиня Ёррэ Зервельд прибывает лишь на следующий день — интеллигентного вида молодая женщина во франтовском костюме, поверх которого тут же напяливает белый халат. Ранним утром у меня берут кровь на анализы, а после приводят к ней на осмотр. Зервельд держится холодно и слегка пренебрежительно, точно осматривает не отпрыска одного из самых богатых и знатных родов среди духовенства, а какую-то нищую крестьянку. Сперва она задаёт вопросы общего свойства: хорошо ли я себя чувствую? не бывает ли у меня внезапных повышений температуры? не замечала ли я необычных выделений из влагалища? не беспокоят ли меня боли в животе или пояснице? Удостоверившись, что никаких жалоб у меня нет, она приглашает меня раздеться и влезть на кресло. — Вы ведёте активную половую жизнь? — Нет, — отвечаю я, передавая Тейреше брюки и взбираясь на жутковато выглядящую конструкцию. — Я ещё даже не вошла в сексуальный дебют. К сожалению, мне редко доводится бывать в свете, а мужчины отчего-то не находят моё общество приятным... — Не надо ничего пояснять, — вдруг резко обрывает меня Зервельд. — Отвечайте только на мой вопрос. Тейреше, обыкновенно изображающая предмет мебели, делает шаг вперёд: — Повежливее. Вам оказали честь, пригласив осмотреть наследницу рода Даррайн и будущую епископшу Талиды. Если и впредь не проявите должной почтительности — можете попрощаться с врачебной лицензией. — Я... Я прошу прощения, — Зервельд моментально меняется в лице. — Мне сказали, госпожа Даррайн психически больна... Я прошу прощения, госпожа, — повторяет она, и теперь в её глазах вместо знакомого презрения я вижу другое, также хорошо знакомое чувство. Страх. Не передо мной, а перед моей фамилией, перед влиянием моей матери — но мне этого достаточно, чтобы торжествующе ухмыльнуться. Теперь это не я распята перед ней во всей своей уязвимости, а Зервельд подобострастно склоняется над моей промежностью, часто поднимая на меня испуганный взгляд, и вздрагивает, когда я хмурю лоб. — Госпожа, вам удобно? Пожалуйста, скажите, если у вас будут какие-то неприятные ощущения... Я не вижу никаких отклонений, однако возьму мазок, чтобы убедиться, что у вас нет скрытых заболеваний. Прошу вас, потерпите немного, это быстро. Образцы придётся отвезти в лабораторию в Чёску. Результаты будут завтра. Можете слезать. Пока я одеваюсь, Зервельд складывает образцы в специальный чемоданчик. — Госпожа Даррайн, поскольку вы рожаете в первый раз, полагаю, не лишним будет рассказать вам о том, как протекает беременность. У нас, сидх, она длится три недели, после чего на свет появятся коконы — это провизорные, временные органы, внутри которых будут развиваться ваши дети. Обычно в одной кладке бывает от пяти до двенадцати коконов. Их развитие вне вашего тела займёт примерно четырнадцать месяцев. Сам процесс родов довольно неприятен, они продлятся около тридцати минут, а после у вас может быть необильное маточное кровотечение, которое прекратится уже к следующему дню. Если боль во время родов будет доставлять вам неудобство, вам непременно дадут анестезию. Теперь, если позволите, небольшие рекомендации... — Зервельд, говоря это, косит глазом в сторону Тейреше. — Для начала вам следует обогатить рацион. Я составлю для вас специальную диету и передам вашим поварихам, а также назначу витамины для укрепления вашего здоровья и здоровья ваших детей. Кроме прочего, на время беременности вам стоит полностью отказаться от курения и употребления алкоголя. — Ах, я ведь и так не пью — мне это строго запрещено, и привычки курить не имею. — Хорошо, очень хорошо. Ещё вам следует ограничить физическую активность. Конечно, беременность обычно не является противопоказанием для физических нагрузок, но в вашем случае мы должны быть особенно бдительны. Воздержитесь от таких занятий, как верховая езда, охота или экстремальные развлечения... — Ну, всё это мне совершенно безразлично. Я предпочитаю проводить время за чтением, сочинением стихов или музицированием. — Что ж, отлично, — Зервельд заискивающе лыбится, — уверена, у вас родятся здоровые детки. Затем она поворачивается к Тейреше: — Сударыня, как вас... — Рекарт, — называет свою фамилию Тейреше. — Рекарт, так как я сейчас поеду отвозить образцы в лабораторию и не смогу встретиться с личной психиатрисой госпожи Даррайн, передайте ей, что госпоже необходимо полностью отказаться от приёма противосудорожных лекарств и прочих препаратов, которые она назначила. Я, вполне довольная приёмом и уже собравшаяся уходить, стремительно разворачиваюсь к Зервельд: — Что?! Что это значит? — Э-э... Вам нужно будет отказаться от ваших лекарств на время беременности, госпожа, — говорит она, непонимающе моргая. — Я или ваша служанка передадим остальным слугам... — Я, может, и больная, но не слабоумная, — я поняла с первого раза, что вы сказали. Я спрашиваю: зачем мне отказываться от жизненно необходимых мне лекарств?! — Понимаете, ваши лекарства... Они обладают тератогенным действием, то есть могут навредить деткам, пока они формируются в вашей матке. — Я не буду отказываться от лекарств! Они мне нужны! Без них у меня будут ужасные приступы, я стану слабоумной, я могу впасть в кому и умереть. — Не думаю, чтобы регресс произошёл так скоро, госпожа. Вы же понимаете, ваши лекарства имеют накопительный эффект. Целый штат врачей будет наблюдать за вами, и если вам станет хуже… — Послушайте-ка сюда, сударыня, — я шагаю к ней, сжимая кулаки. — Вы думаете, что знаете, каково мне, но это не так. Меня лишили всего. Всего! Власть, титул, то, что принадлежит мне по праву, занятия магией... наслаждение жизнью, развлечения, любовь, признание — всё это у меня отобрали. Даже моё тело! Вы думаете, я блаженненькая и не осознаю, что меня попросту низвели до говорящего инкубатора для наследницы?! Но я не сказала и слова поперёк — потому что знаю, что больше ничем послужить своей семье не смогу. Всё, что у меня осталось — мой разум, моя личность, моё творчество, мои глупые фантазии, всё это существует только благодаря лекарствам... Я не позволю отобрать их у меня! Зервельд открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, — наконец-то она боится не моей семьи, не моей матери, а меня. — Кайдэ Ингераник, это ведь только на четыре недели — с сегодняшнего дня и до дня родов... — лепечет она, поднимая руки в защитном жесте. — Потом вы возобновите... — Ну уж нет! А если с первого раза не получится и я должна буду забеременеть опять — на сколько недель вы меня оставите без лечения?! — Если продолжите принимать таблетки, то ваши дети гарантированно родятся калеками. Костенея от невыразимой ярости, я чеканю каждое слово: — Либо я беременею и принимаю лекарства. Либо я не беременею. Зервельд громко сглатывает и затравленно оглядывается на Тейреше, такую же растерянную и беспомощную. — Госпожа Даррайн, вам придётся следовать моим рекомендациям. Если вы будете сопротивляться, боюсь, что мы вынуждены будем... — Как. Вы. Смеете. Мне. Угрожать?! — кричу, ору, визжу, воплю я, окончательно перестав сдерживаться. — Я расскажу обо всём матери, клянусь, вас вышвырнут отсюда к чертям собачьим! Ни одна приличная семья не захочет иметь с вами дело! Я клянусь всеми праведницами и грешницами, Зервельд, ваша семья сгниёт в нищете! Я лично сгною вас, Зервельд, клянусь вам, я вас сгною!