Воля к власти

Терновник наполняет знойный воздух

дыханьем терпким. Бедный, никогда

в своих объятьях цепких, в цепких космах

он не держал ни одного гнезда.

Он мне сказал, что мы единотерпцы, –

и я ничья здесь, да и он ничей,

и что шипы его вросли мне в сердце

в одну из самых горестных ночей.

Неверные вечерние лучи, пробиваясь сквозь витражные окна из биополимеров, оставляют цветные блики на разбросанных по столу документах. Матушка лениво выслушивает сначала мои объяснения, потом — Зервельд, устало кривится. — То есть если она будет принимать лекарства, то это плохо скажется на моих внуках? — Увы, это так, Ваше Преосвященство, — низко кланяется Зервельд, вызывая во мне ещё большее отвращение. Матушка указывает подбородком в сторону Наньерэ: — Вы говорили, что у неё стойкая ремиссия. — Да, Владычица, — тихо произносит Наньерэ. — Без фармакологического лечения, несомненно, произойдёт откат, но он будет постепенным. — Тогда в чём проблема? Зачем было отвлекать меня от дел? Не давайте ей лекарства, вот и всё. — Но, матушка! — вскидываюсь я. — Четыре недели — это слишком долго! Прошу, умоляю вас, матушка, разрешите мне пить таблетки! Или вы хотите, чтобы я превратись в слабоумное ничтожество? — Как будто ты сейчас блещешь умом, — гадливо выплёвывает матушка, отворачиваясь от меня. И я чувствую невысказанное: как будто ты сейчас чего-то стоишь... — Нет... Нет, вы не можете, — больше не в силах кричать, я судорожно всхлипываю. — Вы не можете так со мной поступить. — Могу и поступлю. Всё кажется нереальным, мороком, навью, ночным кошмаром. Ещё день назад я, отбросив книгу, скользила по паркету танцевальной залы, чтобы подать бокал прекрасному Адвинке, — а теперь у меня отбирают последнее, чем я вообще дорожила... И я, забыв о дочерней почтительности и кротости, поднимаюсь с места, огибаю стол и оказываюсь лицом к лицу с матушкой... нет, с Владычицей Талиды: — Вы не посмеете! То, что следует дальше, закономерно и привычно — занесённая рука, сильный удар, боль, раскалывающая череп на отдельные косточки, ещё один удар, от которого я валюсь на землю, как тряпичная кукла. Обмякаю и больше не пытаюсь ничего предпринять, только отупело жду, когда матушка выпустит пар и когда невыносимая боль наконец отступит. На сей раз никто не пытается меня защитить. — Соплячка, — матушка хватает меня за шиворот и приподнимает, заставляя смотреть себе в глаза. — Мелкая дрянь, ты имеешь наглость заявить, что я чего-то не посмею? Я достаточно слушала твой скулёж. Ты — слабоумное ничтожество и всегда им была. Ты недостойна быть моей наследницей, недостойна носить моё матчество и фамилию. Мне жаль, что я воспитала такую дочь, но я исправлю ошибку. Если ты хотя бы на йоту — женщина, а не жалкий слизняк, то сохрани достоинство и исполни то, что тебе велела твоя мать. Моего ответа не требуется. Матушка отпускает меня, и Тейреше спешит помочь мне подняться, прикладывает к лицу носовой платок, и по красным пятнам на ткани я понимаю, что матушка снова сорвалась и избила меня до крови. — Что столпились? — рычит она. — Свободны. — С вашего позволения, Владычица, — голос Наньерэ ровен и скорбен. — Есть кое-что, что вам всем следует знать. Это касается здоровья вашей дочери. Тейреше усаживает меня в креслице, и подошедшая Наньерэ кладёт мне ладонь на плечо. — Ну что ещё? — раздражённо выдыхает матушка, потирая сбитые костяшки пальцев. — Дело в том, что беременность сопровождается не одними лишь физическими изменениями. Гормоны беременности влияют на функционирование головного мозга, создавая новые синапсы и обуславливая возникновение материнского инстинкта и материнской любви. — Ближе к делу. — Часто происходит так, что скрыто протекающие психические болезни манифестируют вскоре после родов, а имеющиеся болезни обостряются. В этой области сейчас активно ведутся исследования, и я не могу со всей уверенностью утверждать... — Чушь, — припечатывает матушка. — Беременность — не болезнь. Если бы это было правдой, то вся Морхенская империя уже была бы одним жёлтым домом. Вы закончили, Наньерэ? — Да, Владычица, — кивает она. Мы вместе покидаем кабинет — меня под руку ведёт Тейреше, а Зервельд тут же принимается негромко выговаривать Наньерэ: — Чёрт вас дёрнул это сказать! Вы можете сделать ещё хуже. Вы видите, какая она нервная... — Начнём с того, что натворили вы, — отбривает Наньерэ. В моей спальне Наньерэ лично обрабатывает мне лицо и прикрепляет марлевый квадратик пластырем. — Не больно? Отрицательно качаю головой. — Кайдэ Ингераник... — Не нужно, милая Нэнэ. Не нужно ничего говорить. Я всё поняла. Мне больше не надо ничего объяснять. Мне всё ясно. Молчите, Нэнэ, я всё поняла. — Кайдэ, девочка моя, послушайте... — Я не буду вас слушать. Я всё поняла. Не имеет значения, буду я принимать лекарства или нет, — я сойду с ума, как только рожу. — Кайдэ, — повторяет она. — Всё не совсем так. Ваше состояние может ухудшиться, но это не значит... Я поднимаю руки и заставляю её отодвинуться. — Хватит. Я всё поняла. Больше ничего не имеет значения. Ничто никогда не имело значения. — Кайдэ, — шепчет она почти отчаянно, — я занимаюсь вашим лечением, и вы должны мне доверять. Вы будете здоровы и сохраните трезвый рассудок — вы мне верите? Я ей не верю. Я не верю Тейреше. Я не верю Зервельд. Я тем более не верю матушке. Я не верю прекраснейшему Адвинке, который пьёт вино, сколько захочет, трахается со всеми, кого он возжелает, наслаждается жизнью и презирает меня за то, что мне приходится буквально выгрызать у своего больного мозга право хотя бы немного походить на человека. И коль скоро мне нельзя принимать мои лекарства, и мой рассудок вскоре окажется расколот и затуманен... Я больше не верю себе. *** Меня тошнит. Мне кажется, я сейчас выблюю лёгкие и сердце и превращусь в бессердечную тушку, распластавшуюся в луже желудочных соков и крови. Я не могу заснуть, и я долго молилась Богине: сначала «Прости мя грешную», потом «Дщери небесные», но живот всё равно крутит, и гадкое чувство расползается по позвоночнику к основанию черепа, пуская корни в самый мозг. Я знаю, что мой гувернёр будет ругаться, если я разбужу его. Я хочу к маме. Хочу, чтобы она почитала мне или помолилась со мною на ночь. Мне так плохо. Прижимаю плюшевого розового зайца к груди. Мама не любит моего зайчика — думает, я уже большая, чтобы играть с ним. — Мамочка, — зову чуть слышно, останавливаясь у дверей маминой спальни. Вижу, что к нервному узлу приложена и закреплена химическая ключ-карта — мышечные створки дверей распахнуты и парализованы, но вход закрывает полупрозрачная воздушная шторка. Мамочка с дядюшкой опять ругаются. — Это конец, Ингерэ! — кричит дядюшка, и его тень на шторке заламывает руки. — Ты подумала, что будет дальше?! Нет, конечно, ты никогда ни о чём не думаешь, и вот результат! — Для кого-то это, может, и конец, но не для нас. К чему эта истерика, Энрикэ? По её медленному голосу я понимаю, что она не совсем трезва. Дядюшка, скорее всего, тоже. — Что значит «для кого-то»? То, что вы с Миррэ наворотили, навредит нашей семье. Преданная собачка, делаешь по её указке всё, о чём она ни попросит... — Попросит? Попросит?! Талида входит в митрополию Иржин, я напрямую подчиняюсь Высокопреосвященнейшей Миррэ! Она приказывает, а не просит! — Но она не Даррайн. Ты в первую очередь обязана думать о благополучии семьи. Интригуй, лавируй, Богиня, почему я должен тебя этому учить?! — Тебе, братец, ничему меня учить и не нужно. Моя семья — это ты и Кайдэ, а не родственнички из Мохровска, которые спят и видят, как бы выцарапать Талиду у меня из рук. И я не собираюсь защищать их интересы в ущерб себе. Раздаётся громкое прихлёбывание — мамочка делает глоток. — Значит, честь семьи для тебя пустой звук? — вопрошает дядюшка Энрикэ. — А как насчёт позорной ссылки, если вы с Миррэ попадётесь? Готова получить клеймо на всю рожу и прожить остаток жизни в нищете, побираясь у церквей? Мамочка резко вскакивает на ноги, её могучая фигура коряво ложится на воздушную ткань, и я замечаю, как дядюшка испуганно отшатывается. — Не будет никакой ссылки, и не смей упрекать меня в бесчестье, тупоголовый баран. Весь смысл твоей жизни — в осеменении аристократок, на которых я ткну пальцем, а ты ведёшь себя так, как будто с тобой ещё нужно считаться! У мамочки, когда она подшофе, быстро меняется настроение. Впрочем, она легко взрывается и на трезвую голову. Тошнота отступает на второй план — мне страшно, я глажу зайчика по большой лобастой головке и про себя повторяю: мамочка, я буду самой послушной, мамочка, просто посиди со мной немножко, мамочка... — Ах ты, трусливая подлая сучка, — взрывается и дядюшка. — Естественно, ты будешь со мной считаться. Мы рождены одной матерью, мы одной крови, это мой дом точно так же, как и твой. Будь здесь матушка, она бы вправила тебе мозги, идиотка! — Будь здесь матушка, ты не смел бы и рта раскрыть, бестолковый кобель. Я разве спрашивала твоего совета? Ублажай, кого скажу, и впредь не лезь в мои дела. — Ха! Совет тебе явно требуется, сестричка. Ты даже нормальную наследницу родить не можешь — из всей кладки выжила одна эта дурочка, которая в тринадцать лет лепечет слащавую чушь и играет в игрушки... Тени мечутся по шторке, по полу, изгибаются на пушистом аззаретском ковре. Дядюшка кричит — крик не страха, а боли, потом как-то странно захлёбывается. Я больше не могу стоять в коридоре. Вбегаю, всё ещё сжимая зайчика в руках: — Мама! Мамочка, не бейте дядюшку! Пожалуйста, не бейте его! Дядюшка повален на диван, и мамочка нависает над ним, держит за горло, дядюшка отчаянно скребёт тонкими пальцами по её грубой руке и дёргает ногами, его губы шевелятся в бессильной попытке позвать на помощь. — Скажешь хоть одно слово в её сторону, — шипит мамочка, — и я вырву тебе кадык, гадёныш. — Мамочка! — в ужасе я бросаюсь к ней и хватаю за предплечье одной рукой, тяну на себя. — Пустите! Пустите, прошу, мамочка! Мамочка с удивлением поворачивает голову и чуть двигает локтем, чтобы оттолкнуть меня. — Какого чёрта ты вломилась в мою спальню? Иди спать! Она всё же отпускает дядю, и тот хрипит, обхватив себя за шею: — Сволочь... Какая же ты мразь... Мамочке много не надо — её глаза, почти прояснившиеся, наливаются кровью, она берёт дядюшку за волосы и несколько раз ударяет лбом о спинку дивана. — Нет! Не надо! — я бью её кулаком в спину, отталкиваю в сторону. — Не бейте его, не бейте! Она оказывается лицом ко мне, и я замираю, осознав, какую чудовищную ошибку совершила. — Ты это что же, — раздельно произносит мамочка, с оттопыренной нижней губы срывается белая пена, — возомнила, будто можешь поднимать руку на мать?! Я отступаю назад, выпятив вперёд зайчика — единственное, в чём вижу эфемерную защиту и поддержку. Желудок сжимается, чувствую привкус желчи во рту, и сердце стучит, готовое пробить пищевод и выйти наружу горлом. — Негодная дрянь! Убери эту мерзость, — мамочка вырывает зайчика у меня из рук, ударяет меня по лицу, потом хватает за ухо, как нашкодившего маленького ребёнка, и выволакивают в коридор. — Тринадцать лет я воспитывала тебя, я нянчилась с тобой, но всё как о стенку горох. Я научу тебя уважению! Не смей врываться в мою комнату без стука, не смей вмешиваться в разговоры старших без разрешения, не смей хныкать, как мальчишка, не смей отводить глаза, когда я к тебе обращаюсь! Не смей поднимать руку на мать! Она всё орёт и орёт, и тащит меня по лестнице, потом сворачивает в самый тёмный, самый пугающий закоулок, ведущий к святая святых усадьбы — часовне. Мамочке не нужно нажимать на чувствительный узел — повинуясь приказу её магической силы, двери раздвигаются сами, и мамочка вталкивает меня в часовню, заставляет встать на колени перед иконами. — Проси прощения! — Простите... простите, мамочка... — Проси прощения у Богини, потому что, посягая на свою мать, ты посягаешь на саму Всеблагую Создательницу. Проси прощения за святотатство! Я плачу, меня вот-вот вырвет, и я прошу прощения перед Богиней снова и снова, пока мамочка не успокаивается. — Сиди здесь, молись и думай о своём поведении, — говорит она и выходит, запирая за собой дверь. Я подползаю и касаюсь пальцами створок, чтобы обнаружить, что она не просто парализовала мышцы с помощью другой химической карты или магического заклинания, а скрепила двери специальным засовом. С помощью магии дверь мне не открыть, разве что вскрыть мясо ножом, но я бы не посмела этого сделать, даже будь он у меня... Возвратясь к алтарю, я сворачиваюсь калачиком на холодном полу. Мне нужно молиться, я силюсь вспомнить хотя бы строчку из вызубренных молитв, но мысли вязнут и расползаются, как неплотно сшитые края раны. Когда мне кажется, что рвота уже поднялась из желудка и дошла до мягкого нёба, моё сознание погружается в тяжёлое свинцовое небытие. ***

Подарим старым могилам

грядущее, день за днем,

застынем над прахом милым

безумье да я — вдвоем.

Седая докторша в очках с толстыми стёклами внимательно изучает мою медицинскую карту, потом оглядывает меня. — Господин Даррайнин, — говорит она дядюшке, — расскажите подробнее о её приступах. Дядюшка сидит на софе рядом со мной на некотором расстоянии, избегая даже случайно прикасаться ко мне, будто моё недомогание заразно. Я смотрю в пол. — О, даже не знаю, с чего начать... — Я вам помогу. Скажите, как эти приступы происходят? Что их вызывает? — Ничего, — качает головой дядюшка. — Они происходят сами по себе, чаще ночью. — Как они выглядят? — О, сударыня, совершенно ужасно... Она как будто вся замирает, её глаза стекленеют, иногда она теряет сознание, а иногда продолжает делать что-нибудь... Это похоже на странное помутнение или вовсе даже демоническую одержимость. Мы приглашали священницу и проводили обряд экзорцизма, но это не помогло. Демонам нет места в епископском доме, — верно, это какая-нибудь мания. Говоря это, он всхлипывает и косится на мамочку. Она тоже сидит в комнате и следит за осмотром, но не вмешивается, лишь бросает угрюмый взгляд то на меня, вынуждая ещё сильнее съёжиться, то на докторшу. — Хм-м, — докторша задумчиво трёт подбородок. — И долго продолжается это помутнение? — Ах, нет, может быть, минут десять. — Чем же завершается приступ? — Она впадает в состояние ещё худшее — как будто засыпает, при этом вроде бы слышит, что ей говорят, но только мычит и стонет. Говорит, у неё очень болит голова. Это может длиться и несколько часов, и сутки. — Понятно, — докторша делает пометки в карте, — вы точно уверены, что приступы возникают сами, без внешних стимулов? — Если подумать... — дядюшка из-под полуопущенных ресниц глядит на меня и брезгливо морщится. — Перед этими приступами она часто жалуется на тошноту. И ей становится плохо каждый раз, как она занимается магией. Кивая в такт его словам, докторша просит меня пересесть на кушетку, водит перед моими глазами неврологическим молоточком, велит мне то зажмуриться, то надуть щёки, легонько ударяет молоточком по коленке, заставляет встать, закрыть глаза и дотягиваться указательным пальцем до кончика носа. — Кайдэ Ингераник, скажите, вас беспокоит что-то ещё, кроме этих приступов? — М-м-м, не знаю... Головка болит. Много. — Как вы учитесь? — Плохо, сударыня, — отвечает за меня дядюшка. — Она чрезвычайно ленива, не хочет ничего делать... — Потому что книжки дурацкие, задачки трудные и скучные, — обиженно говорю я. — Когда я не могу взять корень или не могу запомнить про кистепёрых рыбок, учительница бьёт меня по пальчикам такой палочкой... и мне больше не хочется ничего писать! — Вот видите! — сокрушённо вздыхает дядюшка. Докторша задаёт мне ещё несколько вопросов, кажется, что-то из математики. Мне трудно сосредоточиться на её тихом, спокойном голосе, и я не слышу вопроса, поэтому переспрашиваю: — Что-что? — Понятно, — говорит докторша и вместо того, чтобы повторить вопрос, задаёт следующий: — Как вы объясните поговорку «яблочко от яблоньки недалеко падает»? Я собираюсь открыть рот, чтобы ответить, и натыкаюсь на взгляд мамочки. Вижу воочию, как произношу: «Это значит, что дочка или сын наследуют черты матери, так обычно говорят про самые плохие черты», — вижу, как она выводит меня за дверь и берёт за грудки, шипя в ухо: самые плохие черты, значит... И я говорю: — Не знаю, никогда не слышала такой поговорочки. — Понятно, — вновь говорит, как будто выносит приговор, докторша. — Ваше Преосвященство, господин Даррайнин, я полагаю, у Кайдэ Ингераник некая нетипичная форма шизофрении, сопровождающаяся умственной отсталостью. Я выпишу лекарство, которое уберёт эти приступы. Оно появилось совсем недавно, при этом показывает великолепную эффективность. Однако едва ли Кайдэ Ингераник сможет учиться так же, как её сверстницы. И я сомневаюсь, что она когда-нибудь сможет стать магом. В тот же день я начинаю принимать таблетки. Сперва ничего не происходит, только руки начинают странным образом трястись, мысли тянутся всё тяжелее и тяжелее, как длинные обозы, как долгие зимние вечера. Я начинаю ронять вещи и не могу понять, как правильно дотянуться рукой до предмета. Решать уравнения, зарисовывать вскрытых жаб и заучивать года завоеваний и побед становится трудно... Очень трудно. Почти невозможно. Невозможно помолиться в часовне с утра. Невозможно донести ложечку до рта. Невозможно почистить зубки и натянуть костюм. Невозможно встать с кровати. Невозможно. Думать. Медленно. Очень. Медленно. Одна. Мысль. В час. В день. В неделю. Одно. Движение. Мышцей. В день. В месяц. В год. Холодно. Почему. Так. Холодно. — Госпожа... Юная госпожа... Голос. Рука. Моя рука. Над головой. Почему? Кто? Завела? Мою руку? Над моей головой? Не двигаюсь. Трудно. Холодно. Дайте одеяло. И уходите. — Кайдэ! Немедленно поднимись! Ты — будущая епископша, ты должна учиться, а вместо этого валяешься в постели и прохлаждаешься. Голос. Мамочка. Ненавижу. Всё равно. Ничего. Не чувствую. Уходите. — Ты меня слышишь?! Встань с кровати и поприветствуй мать как подобает. Больно. Не сразу. Доходит. Что больно. Опять. Бьёт меня. Разлепляю. Губы. Говорю: — Пшла вон. Кричит. Ругает. Всё равно. Пусть. Ничего не чувствую. Холодно. Спать. Пустота. Ничего. Нет. — Кай, доченька, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь... Она всё время теперь будет так лежать лицом к стене? Я трясу её, переворачиваю, поднимаю, а она даже глаза не открывает! Безысходность. В голосе. Сидит. Рядом. Со мной. Пусть. — Владычица, это побочное явление аминазина. Возможно, если подкорректировать дозу... — Так подкорректируйте, вашу мать! А вообще, вы уверены, что ей надо пить именно это лекарство? Род Даррайн оказал вам честь и, между прочим, заплатил огромные деньги, а вы просто накачали мою дочь какой-то дрянью! Через некоторое время я нахожу в себе силы вставать с постели, но мне всё ещё тяжело спускаться в столовую для трапез с семьёй, поэтому слуги приносят мне еду в комнату. Мамочка больше не заставляет меня читать скучные книжки и пересказывать их содержимое строгой преподавательнице. Честно говоря, я часто не в состоянии пересказать даже то, что происходило со мной вчера. Провожу часы, дремая или пролистывая толстенный томик «Сказки народов мира», подолгу разглядывая красочные картинки и красивые узоры на полях ароматных страниц. Мой розовый зайчик со мной — я фантазирую, что он говорящий, и от его лица читаю сказки сама себе. Правда, новые таблетки совсем не помогают от приступов. Однажды утром горничный передаёт мне: мамочка приглашает меня спуститься и позавтракать в общей столовой. Мамочке отказывать нельзя. Одеваясь в кровати, чувствую невыносимую слабость и лёгкую тошноту — уж не предвестницу ли следующего омерзительного приступа? Поднявшись на ноги, спотыкаюсь от внезапно нахлынувшей слабости. Руки и ноги немеют, и глаза застилает тёмная пелена. Прихожу в себя снова в постели. По правую руку от меня докторша стаскивает с моей руки жгут, на подносе рядом с ней — использованный шприц. С краю постели лежит тонометр — манжетка с выходящими из неё трубками и циферблатом. Мамочка сидит в изножье, схватившись за голову. Сердце колотится бешено. Очень хочется пить. — Что с ней? — спрашивает мамочка глухо. — Припадок? — Нет, Ваше Преосвященство. Ортостатический коллапс. Я ввела эпинефрин, скоро юная госпожа поправится. — Отчего это? — Я боюсь... — докторша запинается. — Ей назначена высокая доза резерпина, а в высокой дозировке он часто вызывает такие побочные эффекты, как гипотония и коллапс. Понимаете, Ваше Преосвященство, все препараты так или иначе имеют побочные эффекты, вопрос лишь в соотношении вреда и пользы... — Что-то я не вижу, чтобы от ваших назначений ей была какая-то польза! — Если Владычица желает, я подберу какой-нибудь другой препарат. — Ну уж нет, — мамочка поднимается с кровати. — Сперва вы превратили мою дочь в овощ, теперь довели до коллапса. Вы хотите перепробовать на ней весь арсенал фармацевтической промышленности Морхена? Право слово, от проклятой экзорцистки было больше толку, чем от вас. Я найду другой способ спасти мою девочку. Вы уволены.