Воля к власти

Мои мертвецы глядят на закат опаленный

с безумной тоскою и слепнут со мною вместе.

Губы мои запеклись в мольбе исступленной:

прежде чем замолчу, прошу пощады для песни.

Я без особого любопытства оглядываю комнату, в которую меня привела моя новая докторша — стройная, хищно-элегантная психоаналитик госпожа Керати. Форма — неправильный овал — вызывает диссонанс восприятия, сложенные из толстых стеблей стены покрыты мягким густым веществом персикового цвета. Причудливые картины, образчики морхенского импрессионизма, внушают мне безотчётное беспокойство. Меня сажают на диван, кажущийся естественным продолжением стены. Керати располагается за столом сбоку от меня, раскрывает записную книжицу и принимается расспрашивать о моём недуге. Дослушав, она задаёт неожиданный вопрос: — Кайдэ Ингераник, не могли бы вы описать, как вы злитесь? Я вхожу в лёгкий ступор. — Злюсь? — Да-да. Вы кричите, угрожаете, возможно, обругиваете прислугу? Бьёте, ломаете вещи? — Н-нет, нет, вовсе нет, ничего такого, я ничего не ломаю... — Вы всегда так сидите? — почему-то ухмыляется Керати. — Или вы меня боитесь? — Как сижу? — Посмотрите на себя. Вы плотно сжимаете ноги, иногда закидываете ногу на ногу, руки сцепляете и держите на животе или складываете крест-накрест на груди. У вас очень зажатая поза. Вы невероятно скованы. Я сжимаюсь ещё сильнее. Керати откладывает ручку и говорит: — Вы не больны, Кайдэ Ингераник. Все ваши приступы, проблемы с памятью и обучением — результат подавленной, годами сдерживаемой агрессии. — Как это? — Позвольте, я объясню. Нашу психику можно представить в качестве ветвящегося корня. Стержень, базис, основа, то, что даёт начало всем остальным веточкам — психическим процессам, — это так называемая воля к насилию, агрессия, стремление ломать, топтать и калечить. Это самая животная часть нашего сознания, наш внутренний пещерный человек, и он вступает в жёсткое противоречие с условностями общества. Нормы морали, межличностная этика, светский этикет — всё это вынуждает нас брать под контроль нашу волю к насилию, ограничивать её. Когда баланс между её проявлением и сдерживанием нарушается, развивается невроз. — Получается, у меня невроз? — растерянно спрашиваю я. Чем дальше, тем больше объяснения Керати сбивают меня с толку. — Да. Дело в том, что воля к насилию у женщин и у мужчин реализуется по-разному. В природе заведено, что именно самка рожает детёнышей, добывает им еду, защищает и воспитывает их, поэтому логично, что агрессия женщин должна быть направлена вовне — на потенциальную опасность и на дичь для пропитания. Самцы же никогда не заботятся о детёнышах, которых зачали, — этот принцип реализуется и в природе, и в нашем обществе. В то время как от выживания самок и их детёнышей напрямую зависит, выживет ли биологический вид, самцы часто живут мало и быстро гибнут, являясь по сути расходным материалом. Единственное, о чём им следует беспокоиться, — это собственная привлекательность для самки, которая обеспечит им доступ к размножению. Это так называемый половой отбор. Поэтому воля к насилию у мужчин направлена вовнутрь, на себя, чтобы сделать себя желанными для потенциальных партнёрш. Ваша агрессия, Кайдэ Ингераник... в большей степени мужская, направленная на саму себя. В этом смысле вы недостаточно уверены в себе, решительны и доминантны — словом, недостаточно женственны. Но не переживайте! Как психоаналитик я обучу вас правильной сублимации жестокости, и вы избавитесь от ваших приступов раз и навсегда. План лечения Керати излагает уже моей мамочке. — Учитывая все вводные, я полагаю, что в качестве безопасной сублимации Кайдэ Ингераник лучше всего подойдёт эротическое взаимодействие. — Что-что, простите? — удивлённо вздёргивает бровь мамочка. — Не рановато ли? Ей только-только исполнилось четырнадцать, в таком возрасте ещё даже не все органы достаточно сформированы. — Боюсь, Владычица превратно истолковала мои слова, — кланяется Керати. — Речь вовсе не о вагинальном сексе. Видите ли, самые обыденные вещи могут быть наполнены глубоким эротизмом — например, сервировка стола, чистка ботинок, порка... — Вы что же, собираетесь лечить её приступы... сервировкой стола? — М-м, я бы рекомендовала порку, — улыбается Керати. — В моём распоряжении как раз есть несколько специально обученных мужчин, готовых подставлять любые части тела до тех пор, пока Кайдэ Ингераник, скажем так, не набьёт руку. — Она это может делать и без ваших специалистов, — саркастически кривится мамочка, но в её тоне чувствуется неуверенность. — Может, конечно, но она очень зажата, скована. Чтобы раскрепоститься, ей нужна помощь. Для этого я и здесь, Владычица, — чтобы ваша дочь исцелила сама себя под моим чутким руководством. — Что ж... — мамочка тяжело вздыхает, взвешивая «за» и «против». — Если это ей хоть немного поможет... Дерзайте. В назначенный день Тейреше привозит меня в «Лечебницу душ г-жи Сельвэ Керати», как гласит искусно вырезанная костяная табличка на входе. Помощник Керати, ухоженный молодой мужчина в коротких облегающих шортах и сетчатых чулках, легко балансирующий на каблуках, угощает меня сладким чаем и показывает целую коллекцию плёток, кнутов, стеков и прочих инструментов. Он учит меня, как правильно держать каждое орудие, потом, опершись выставленными руками о спинку дивана, наклоняется и позволяет мне опробовать некоторые инструменты на нём. Занося руку, я зажмуриваюсь и почти не прилагаю никакой силы, чем чрезвычайно его веселю. Через какое-то время появляется сама Керати и приглашает меня в особую залу, где, собственно, и будет проходить лечение. Зала заставлена мебелью, о назначении которой я могу только догадываться. Керати надевает на своего помощника нечто среднее между кляпом и намордником, подводит к приспособлению, смахивающему на дыбу, и помогает взобраться. Поманив меня пальцем, приказывает: — Теперь закрепите руки и ноги. Я покажу, как. На раме дыбы расположены кожаные ремни, фиксирующие конечности жертвы. Мне определённо не нравится то, что Керати заставляет меня делать, но я повинуюсь, как послушный автоматон. Керати проверяет мою работу и произносит: — Затягивайте туже, иначе он будет съезжать по наклонной поверхности. От её мягкого, уверенного спокойствия не осталось и следа — движения становятся более скупыми, голос звучит резче и жёстче. Керати ведёт ладонью по животу помощника, прикрытому полупрозрачной блузой, потом касается бёдер. — Ну что ж, — говорит она мне, — выбирайте орудие. Я тыкаю пальцем наугад. Керати взвешивает плётку в руке, как будто примеряется, затем безо всяких приготовлений наносит удар по лобку. Её помощник скулит и дёргается, закатывая глаза. Я каменею, не в состоянии отвести взгляда от его изгибающегося тела; с каждым ударом Керати в его движениях всё меньше театральности, и в какой-то момент я осознаю, что ему по-настоящему больно. «...пожалуйста, мамочка, не бейте дядюшку...» «...сволочь... какая же ты мразь...» «...я вырву тебе кадык...» «...проси прощения за святотатство...» «...простите... простите меня, мамочка...» — Хватит! — мелко дрожа, я встаю между Керати и дыбой. — Прекратите! Пожалуйста, немедленно прекратите! Не делайте ему больно! Сперва на приятном, даже красивом лице Керати отражается оторопь, которая тут же сменяется раздражением. — Угомонитесь, — говорит она властно. — Вы моя пациентка, и вы будете делать ровно то, что я вам скажу. И ни шагу в сторону, иначе сами будете пороты. Ясно? Её интонации так напоминают мамочкины, что я отвечаю по инерции, не успев даже осмыслить сказанное: — Д-да... да, конечно, разумеется… — Говорите: «Да, госпожа». — Да, госпожа. Усмехаясь, она протягивает мне плётку: — Похоже, вы увидели достаточно. Ваша очередь. Бейте. Я стискиваю плеть — и рука будто немеет; к горлу внезапно подступают слёзы, мне отчаянно трудно дышать. Чувствую тошноту, и от этого становится ещё страшнее. Помощник Керати постанывает и ёрзает, как будто умоляет пощадить его и снять с растреклятой дыбы. Я не могу... Я не могу сделать ему больно! Разжимаю пальцы, и плеть падает на пол. — Я не буду, — мотаю головой. — Я хочу уйти. Пожалуйста, можно я уйду?.. Мои слова приводят Керати в бешенство. — Бесхребетная соплячка! — гаркает она и срывает с подставки с инструментарием другой кнут. — Делай, что тебе говорят! Возьми плётку и отхлестай этого самца. Сию же минуту! Кнут рассекает воздух и щёлкает рядом с моей головой. Я вскрикиваю, как будто во мне что-то рвётся, и из глаз брызгают долго сдерживаемые слёзы. — Нет! Не трогайте меня! Не смейте! Я хочу уйти, я хочу уйти... По привычке закрыв ладонями голову от побоев, кидаюсь к двери, жму чувствительный ганглий, но дверь не открывается просто так — нужна карта-ключ, которой у меня нет. — Выпустите меня! Прошу, я хочу уйти, выпустите меня... Керати подходит, опустив руку с кнутом, и я в страхе отскакиваю в сторону. — Кайдэ Ингераник, успокойтесь. Вам ничего не грозит. Наш сеанс ещё не закончен. Вернитесь к дыбе. — Выпустите меня! — кричу, не вслушиваясь в то, что она говорит. — Выпустите! Я дочь епископши, я требую! Откройте дверь! Откройте! Выпустите меня! Керати прикладывает ключ-карту, и я наконец-то выбегаю в коридор, спотыкаюсь и распластываюсь на полу. От ужасной боли во всём теле не могу сразу встать и подтягиваю ноги к груди, покачиваясь в бессильной попытке остановить рыдания. — Мамочка... мамочка... Тейреше... Керати показывается в проходе. — Хватит реветь, как мальчишка, — бросает она брезгливо, но в её тоне я слышу тщательно скрытое изумление. — Смотреть противно. Возьмите себя в руки. Вы позорите свой род. По коридору гулко раздаются шаги, и, подняв голову, я вижу стремительно приближающуюся к нам Тейреше. — Юная госпожа! — Тейреше опускается на пол рядом со мной. — Вы плачете? Что с вами? — Я хочу домой, — утыкаюсь Тейреше в плечо и позволяю ей обнять меня. — Что вы с ней сделали? — угрожающе рычит Тейреше, одновременно гладя меня по голове. — Н-ничего, — запинается Керати, разом теряя властность и доминантность. — У нас был сеанс, а Кайдэ Ингераник разнервничалась, и мне надо было... Это шоковая терапия, понимаете? — Шоковая терапия?! — несмотря на то, что Тейреше всё ещё стоит на коленях в невыгодной позе, Керати испуганно пятится. — Вы довели юную госпожу до истерики! До нервного срыва! Когда Владычица Ингерэ об этом узнает, у вас будут очень, очень большие неприятности. Молитесь, чтобы юной госпоже не стало хуже, иначе ваш грёбаный бордель прикроют к чертям собачьим. — Вы... выбирайте выражения,— Керати нервно сглатывает. — Понимаю, ситуация сложилась неоднозначная, но, возможно, я могла бы загладить... Как насчёт того, чтобы следующий сеанс провести бесплатно? — Следующего сеанса не будет, — Тейреше помогает мне встать и утирает слёзы платком. — Пойдёмте, госпожа, ваш автомобиль ждёт вас. ***

Я не хочу сейчас замолкнуть, жизнь моя.

Без крика моего как ты найдешь меня?

Что скажет обо мне вернее, жизнь моя?

Когда меня привозят в частную больницу Общества Босоногой Тильдэ, я уже укрепилась во мнении, что исцеления для моего недуга не существует и я обречена на медленное, тягостное погружение в безумие. Общество Босоногой Тильдэ не пользуется особым доверием ни среди духовенства, ни в миру. В то время как монашество отрекается от всего мирского, в том числе от права на собственность, и посвящает жизнь служению Богине и изучению военной магии, будучи элитным подразделением регулярной армии Морхенской Империи, Общество Босоногой Тильдэ — объединение монахинь в миру — не тяготит себя подобными запретами. От белого духовенства, представителем которого является и мой род, монахинь в миру отличает лишь право заниматься магией, применимой к человеческому телу с медицинскими целями. Официально Общество не подчиняется напрямую кардианской церкви и не получает от неё финансирования, поэтому любую деятельность, которую оно ведёт, проводят либо на деньги частных спонсорш, либо путём предоставления платных услуг. Нам есть чем заплатить, и двери учреждений Общества для нас открыты со всем возможным радушием. Большой просторный кабинет стерильно бел, в белый выкрашены даже кушетки, стол, стулья, шкафы, софа и странное приспособление, напоминающее парикмахерское кресло, оборудованное тускло светящимися гнилушками и соединённое проводами с пишущей машинкой. Тем выразительнее на фоне белизны выглядит угольно-чёрная ряса сестры Наньерэ. Из всех врачей, у которых мне доводилось бывать, Наньерэ внимательнее всех расспрашивает меня о моих приступах; после обязательного неврологического осмотра она просит меня сесть в «парикмахерское» кресло. — Что это за устройство? — спрашивает мамочка. — Электроэнцефалограф, Владычица. Он регистрирует биоэлектрическую активность головного мозга. Несколько лет назад группа монахинь-учёных из нашего Общества представила опытный образец на научной конференции в Гривейне. С тех пор его несколько усовершенствовали, сделав более комфортным для пациенток. Это совершенно безопасно. Пожалуйста, садитесь. Наньерэ закрепляет на моей голове гибкую сеточку с электродами, обильно смазывая места их соприкосновения с кожей специальным гелем. Многого от меня не требуется: закрывать и открывать глаза по команде, задерживать дыхание или дышать глубоко — и не двигаться. В какой-то момент Наньерэ покидает своё место за столом у пишущей машинки, встаёт рядом со мной и мягко держит меня за голову, после чего её сменяет Тейреше. До этого исследования я даже не замечала, что у меня так сильно трясутся голова и конечности. Когда тусклые лампочки-гнилушки начинают светиться и мигать очень ярко, мне становится совсем плохо, я готова вскочить с кресла, но Тейреше держит слишком крепко. Наконец пытка оканчивается. Я вываливаюсь из кресла, комната плывёт, и только сильные руки Тейреше не дают мне упасть. Наньерэ озабоченно осматривает меня и разрешает прилечь на кушетку. — Вы что-то в этом понимаете? — мрачно спрашивает у неё мамочка, разглядывая листы бумаги, вышедшие из-под машинки. — Какие-то кривые линии... Что это за чёрточки? — Артефакты. Аппарат некорректно считал активность из-за непроизвольных движений Кайдэ Ингераник. — Так у неё шизофрения или нет? — Нет, — говорит Наньерэ, садится за стол и достаёт бланки для назначений. — У Кайдэ Ингераник эпилепсия. Я выпишу ей противосудорожное. ***

О, как судорожно говорил он со мной!

А в смятенных словах моих, полных тоски,

Был восторг, и истома, и страх, –

О судьбе говорила моей и его,

О любви роковой, –

О замесе крови на сладких слезах.

Пасторальные сельские пейзажи за окном автомобиля постепенно сменяются городской застройкой, и я от греха подальше задёргиваю штору. Расстояние от усадьбы Солнечная Поляна до епархиального центра, крупного индустриального города Чёска, — тридцать километров, около сорока минут езды. В автомобиле меня обыкновенно укачивает, и на этот случай в специальном отсеке в салоне припасены мятные леденцы. По старой, но незыблемой традиции свидание между парнем и девушкой не должно происходить у девушки дома, поэтому встреча с Адвинке назначена в «Шафране и корице», самой дорогой гостинице Чёски. Сопротивляться — бесполезно. Раз уж матушка твёрдо решила получить от меня наследницу — она её получит, даже если придётся привязать меня к кровати и трахнуть насильно. Допустим, мне удастся сбежать из гостиницы — куда я пойду? При мне приличная сумма денег, но их не хватит на всю жизнь, а где ещё я могу взять денег, кроме как воспользоваться банковскими счетами Даррайнов? Допустим... допустим, в ближайшие дни с матушкой случится что-то очень-очень плохое. Сердечный приступ или апоплексический удар. Разумеется, будет шикарная церемония похорон, отпразднованная с большим размахом, чем день её рождения. Что будет со мной? Епископская митра мне не светит, и, скорее всего, самой заправлять в Солнечной Поляне мне не позволят — отдадут на попечение родственников в Мохровске. А дальше... вынужденное затворничество или пожизненное принудительное лечение в доме призрения. Что бы я ни делала — окажусь в проигрыше. Бесцельно перебираю складки закрывающей окно ткани. Очень дорогой ткани, очень приятной на ощупь, но прикосновение к ней не доставляет никакого удовольствия. Зато мысль распахнуть дверь и грудой мяса вывалиться из машины на полном ходу кажется мне всё более заманчивой. Семья Адвинке живёт в самом городе, поэтому он прибывает на место раньше меня. Вышколенная портье отводит меня к нужному номеру. Прелестный Адвинке недвижимой статуей сидит на длинном диване, обитом вычурным ярким гобеленом; его служанка низко кланяется мне и вместе с Тейреше покидает номер, оставляя нас наедине. В горле пересыхает, и я совершенно не знаю, что сказать, и он безмолвствует, комкая изящными наманикюренными пальчиками ткань бархатного небесно-голубого платья. — Здравствуйте, прекрасный господин Лартанин, — наконец выдавливаю из себя. — Здравствуйте, госпожа Даррайн, — говорит он механически и встаёт на ноги. Юбка его платья свободно ниспадает до самого пола, расширяясь книзу, как колокол, и полностью скрывая очертания бёдер. Русые кудри собраны в высокую причёску, в маленьких ушках блестят тяжёлые серьги. Я любуюсь его тонким профилем, лебединой шеей, величественной осанкой и пронзительным взглядом; любуюсь тем, как он чуть поворачивает голову, прежде чем что-то сказать, и как плавно ведёт рукой, подбирая подол платья, чтобы сделать шаг мне навстречу. — Не желаете ли... не желаете ли выпить чайку? — спрашиваю я невпопад и заливаясь краской от собственной неловкости. Когда я волнуюсь, в речи так и проскакивают мерзкие уменьшительно-ласкательные словечки, как бы я ни старалась вытравить эту привычку. — Нет, благодарю, — отвечает Адвинке. — Пожалуйста, приступайте. Я ваш. По моей коже пробегают мурашки от его слов, но его безжизненный, лишённый чувств тон... Я стою, как истукан, и он с затаённой злостью выпаливает: — Сделайте уже что-нибудь! — Я... я не знаю. У меня никогда не было... Может, побеседуем? Я давно хотела признаться... Господин Лартанин, вы безумно, просто безумно мне нравитесь... — Избавьте меня от этого, — кривится Адвинке. — Я не буду делать вида, что мне хочется заниматься с вами сексом... или находиться с вами в одном помещении. Вы толстая, прыщавая, у вас мелкие гадкие глазёнки и кое-как уложенные сальные патлы. Вы страдаете чёрной болезнью. Вы мне отвратительны. Я согласился возлечь с вами только потому, что мне приказала моя мать. Поэтому давайте скорее покончим с этим, чтобы нам не пришлось встречаться снова. Я не могу вымолвить ни слова. Наверное, у меня отвисла челюсть, что сделало мой видок ещё более жалким в его глазах... По меньшей мере полдня я потратила, проводя косметические процедуры, укладывая волосы и подбирая костюм! Так и не дождавшись активных действий с моей стороны, Адвинке выдыхает сквозь зубы, приближается ко мне и расстёгивает пуговицы моего пиджака, потом — жилета и рубашки. Первый мой позыв — оттолкнуть его и выскочить за дверь, и я хватаю его за запястье, но в последний момент сдерживаюсь и заканчиваю с пуговицами вместо него. Мои внутренности сжимаются в тугой комок, но я пересиливаю себя и целую Адвинке. Пытаюсь руками обласкать его так, как это описывают в руководстве по петтингу, — должно быть, выходит преотвратно, потому что Адвинке просит меня снять штаны, лечь на кровать и раздвинуть ноги. Делаю, как он говорит. Адвинке опускается на колени передо мной и сначала поглаживает меня по животу и бёдрам, потом принимается целовать, оставляя смазанные следы помады на коже. — Вы... будете делать мне куннилингус? — Да. Прикрываю глаза, выкидываю из головы все мысли, кроме одной эротической фантазии, — за годы я отточила способность уходить в эскапизм до совершенства. Чувствую гибкий язычок Адвинке, осторожно ласкающий малые половые губы и сперва несмело, а потом всё более напористо касающийся головки клитора. Забывшись, приподнимаюсь на локте и смотрю на него сверху вниз; протягиваю руку и провожу пальцами между завитых локонов, но Адвинке неприязненно щурит глаза и убирает мою руку. Откидываюсь на спину и ногтями трогаю соски через так и не снятый бюстгальтер. — Господин Лартанин... — Что-то не так? Стискиваю зубы и безвыразительно сообщаю: — Думаю, я готова. Можете входить. Он вытирает губы и почему-то медлит. — В чём дело? Я готова. — Дело в том, что я ещё не готов! Я сажусь в кровати и вижу, что он нанёс на член лубрикант и грубо мастурбирует, пытаясь дойти до нужной кондиции. — Вам... э-э... помочь? — Не трогайте меня, — шипит он. — Сейчас, минуту... Я ложусь обратно. Наконец Адвинке влезает на меня, задрав юбку, и предупреждает, что начинает проникновение. Зажмуриваюсь, чтобы не смотреть ему в лицо. Мне не больно — он предельно осторожен, даже чуток. Мне противно. В медленных, нежных движениях Адвинке нет ни грамма искренности — только страх. Страх передо мной, перед влиянием и богатством моей семьи, перед собственной матерью. Страх перед женщинами, который ему прививали с самого детства. Едва ли можно сказать, что я получаю хоть какое-то удовольствие. Когда Адвинке заканчивает, он садится на край кровати подальше от меня, обхватывает себя за локти и упирается взглядом в одну точку. Теперь, несмотря на божественную красоту, он отвратителен мне в той же степени, что и я — ему. Я беру одежду и направляюсь в ванную комнату. Приведя себя в порядок и возвратясь в номер, обнаруживаю, что он беззвучно рыдает, размазывая макияж по очаровательному личику. — Надеюсь, я больше никогда вас не увижу, — всхлипывает он. — Я тоже на это надеюсь. Я безмерно благодарна Тейреше за то, что она не спрашивает, понравилось ли мне и каков прелестный господин Лартанин в постели. Закрыв окна автомобиля шторками с обеих сторон, я шепчу: — Тэш, милая Тэш, дай мне таблеточку... — Простите, — отвечает она так же шёпотом. — Я не могу. Зервельд разрешила давать вам только валерьянку. Вам плохо, госпожа? Может, воды? Я делаю глоток, отдаю Тейреше бутылку и расслабляюсь, пока темнота первого после года ремиссии приступа не поглощает моё сознание окончательно.