revenant

Многие годы Венец Трёх Песков венчает царей Шахари. Многие годы они правят по праву крови — золота, что мерцает, как слёзы Шаиры, но с каждым веком золото то тускнеет. Божественное в их венах иссякает, алая кровь подступает к сердцу, вытесняя сияние. И потому они не дают ей пролиться в открытую. Кровь златородных не должна касаться земли. Ни капли — на мраморные полы, ни всплеска — в зеркала воды. Лишь на лезвии клинка, в войне дают они это право. Лишь в чужих ранах, никогда — в своих. Многих царей повидал тот венец. Сильных и слабых, храбрых и трусливых, жестоких и милосердных. Многих царей погубил он, будь то руками визирей, женщин или простого люда. Но на одну голову он никогда не будет возложен. Ни в жизни, ни в легенде. Златородные не чураются проливать собственную кровь — выжигая неугодных огнём, травя ядами, душа шелком. Любой посягнувший — мертв, любой любимый народом — опасен. Но имена тех, кого они убили, не забываются. Их хоронят с пышными обрядами, мраморными надгробиями, храмами и песнями. Их оплакивают, прославляют речами. Радость прячется под скорбными масками. У каждого златородного — тысяча и одна маска, сотня и одна ложь. И не многие могут видеть их истинное лицо. Они говорят от имени богов, похваляются им, но в действительности немногие слышат их глас. Нынешний царь — не первый, кто взывает к крови. Он никогда не признает, что велел собственной дочери поднести Великому Соколу чашу, что должна была убить. Никогда не проговорится о вине из священных лоз, что было даром и приговором. Никогда не назовёт имя того, кто должен был умереть от его воли. Он унесёт это в пески — темные, словно тьма на столицей, густые словно дым погребальных костров, жестокие словно пепелище войны. Он скроет свою вину в углах души. Потому что боги оказались слишком милостивы — златородный, на чью смерть он молился, выжил. И дар примирения, что царь принёс, и право безраздельно править Розовыми Песками, что он признал, — были даны не из великодушия. Но из страха. Из чёрного, холодного страха перед местью.