Не имеет. Никакого. Блядского. Значения.

Живая и тёплая, человеческая рука Джека Митчелла, влажная от смазки, двигалась медленно и неторопливо. Он издевался. Ухмылка не покидала ни губы, ни глаза — голубые и блестящие, они даже в темноте ночи казались манящими. Гидеон почти молился, — хоть ни одной молитвы и не знал, — чтобы это не заканчивалось. В комнате, где солдаты «Атласа» проводили больше всего времени, горела только подсветка постели. Она освещала лишь спину Митчелла, сочилась от его плеч дальше, едва попадая на Гидеона. От тяжести тела Джека ему казалось, что они оба свалятся на пол и так всё и закончится, но Митчелл крепко к нему привалился. И тихо, едва слышно говорил с ним: — Тебе нравится? Гидеон прикрывал глаза и глубоко, смиренно дышал. Ощущения непередаваемые, и ладонь Митчелла кажется такой реальной. Такой настоящей. Она скользит так медленно, так мучительно осторожно, и влаги так много, что пальцы могут вот-вот слететь. В груди у Гидеона что-то вздрагивает, а тело сопротивляется. Он просыпается посреди ночи и понимает, что всё это — лишь подлая игра разума. Ему снова приснился Джек, и сон этот был прекраснее, чем все предыдущие. В своей жизни Гидеон ошибся лишь в одном — в том, что когда-то считал Митчелла несносным говнюком. Теперь, уже не сражаясь, точка была поставлена: он до одури хочет Митчелла. Он хочет не только его губы на своих, не только один язык, погружающийся в рот с напором, которого явно было слишком недостаточно. Достаточно не будет. Он хочет, чтобы Митчелл, прямо как в одурманившем сне, взял его член, смазал как следует, а потом довёл до оргазма. Грязно? Возможно. Но честно. И за эту честность Гидеон порой себя ненавидит. Можно и любить и ненавидеть одновременно, но даже слово ненависть или понятие неприязни не подходит ни к первому, ни ко второму. Гидеон мечтает, грезит, сходит с ума, ломает себе голову, но никогда не скажет прямо. А алкоголь скажет. И скажет громко, чётко, с расстановкой. С алкоголем получится договориться. А потом получить от Митчелла по лицу — да пожалуйста. А потом всё-таки завалить его. Или нет. Ебаный пиздец. Новости более не просачивались в голову Гидеона. Он сидел на диване в самом углу комнаты, где оставалось место для чтения. Хотелось быть ещё дальше, чтобы не чувствовать одеколона Джека Митчелла, которым провоняло всё, включая самого Эмери. Он хотел бы выжать его из себя. А с другой стороны — хотел им пропитаться во всех смыслах. И здесь начиналась вторая проблема, о которой думать — копошиться в грязи. В собственной грязной корзине с отвратительными мыслями, идеями и пороками. — Джек, — голос Гидеона на удивление спокоен и не трещит от переполняемых эмоций, — Можно задать тебе вопрос? Почему-то он уверен, что Митчелл допился до состояния, в котором ему всё по плечу. Рослый, плотный Джек, одетый сейчас в белую футболку и спортивные штаны, безумно красив. Покрасневшее лицо, выделяющиеся голубые радужки глаз — он по-блядски, слишком идеально красив. И вновь, и снова Гидеон себя проклинает. Он бы и вырвал из себя эту хрень, да не может ей сопротивляться. Он слаб, пьян и полон решимости. Наконец-то всё может закончиться. — Конечно, — ответил Джек, облизывая губы и отставляя бутылку под стол, — Тебе скучно? Эмери отложил в ответ книжку, которую вертел туда-обратно уже минут сорок, не в силах прочитать ни строчки. Он посмотрел на лицо Джека, полное ожидания, и вспомнил, как во сне ощущал тепло его руки на своём теле. Вторая может зарыться в волосы и потянуть, да побольнее? Джек может быть сверху? Хочет ли Гидеон, чтобы Джек был сверху? Мать его, да. Он хочет. Хочет до собачьего скулежа. И как о таком спрашивать? Эмери видит, что Митчелл пьян. Что его ладони покоятся на бёдрах, обтянутых плотной тканью. Видит белые шнурки штанов, свисающие у паха. Он чувствует его запах — настоящий, приятный, полный сокрушительной сладости, мерзкой и сейчас приторно собирающейся во рту. Он знает, что Джек удивится. Он поднимет брови, возможно откроет рот, как и всегда делает. Он кинется на него, и тогда Эмери попробует нарушить правила. Господи, он хочет его рот. Как же он хочет этот рот. Алкоголь туманит. Не помогает, а подыгрывает, но это к лучшему. Гидеон, взрослый мужик, прошедший годы тренировок, военных конфликтов, потерь и страданий. Боли, пота, крови. Хочет. Джека. Митчелла. — Ты бы трахнул меня? — он спрашивает так громко, что и сам удивляется тому, что предложение сорвалось именно так, а не забито и шепотом. В ушах зазвенело, но Гидеон так и остался на месте, не сводя взгляда с озадаченного Митчелла. Тот застыл, и только спустя долгих двадцать секунд, — Эмери их просчитал, — потянулся за выпивкой. Он не сказал ни слова. Не издал ни звука. Он не начал драки, не выискал в себе смелости для отказа. Он сидел, глядел на капитана полными шока глазами, и лишь открывал и закрывал рот, как рыбка в аквариуме. Джек Митчелл покраснел так, что теперь его глаза стали ещё ярче. Гидеон вновь припомнил руку. Скольжение по члену, густой шёпот. Он не помнил прошлых снов, они стёрлись, но знал, что Митчелл не умеет целоваться. Откуда? Просто знал. По рукам Эмери пробежались мурашки, когда он услышал его голос, тихий, но не смущённый, а сдавленный: — Да. Я бы это сделал. Ледяной воздух полупустой комнаты отдыха надорвался и разлетелся сотнями осколков. Он попал туда, куда не следовало — прямо в грудь капитана. Он уничтожил то, что должно было ему помогать. Он убил всякое сомнение. — И? Зачем этот диалог? Зачем он спросил? От одного взгляда на Джека хотелось взвыть. Как можно одновременно хотеть кого-то трахнуть — и хотеть, чтобы этот кто-то трахнул ТЕБЯ? Джек прибавил громкость телевизора, оставил пульт на столике и подошёл, возвышаясь над Гидеоном со всего своего почти двухметрового роста. Отросшие прядки выцветших волос спадали на лоб, некоторые прилипли к влажной коже. Эмери молился несуществующими молитвами, лишь бы это было реальностью. Взрослый мужик был в восторге от этого зелёного солдата-юнца. Он прикрыл глаза, чувствуя, как роботизированные пальцы протеза просачиваются в волосы, трогают голову. Сжимают череп, чуть отводят назад. Как приятное тепло разливается по телу. Как крепнет в штанах член от одного только слова: — Гид… — Митчелл. Он был проигравшим. Жалким ничтожеством под его ладонью. Находившийся ниже, полный жажды быть взятым. Подчинившийся этому молодому и сильному Джеку Митчеллу. — Пока я не протрезвел, — тихий голос Джека стал ещё более слабым, но это не помешало ему потянуть капитана за волосы, чтобы тот замычал, — Я могу показать. Я… И не мог отказаться. Он даже не смог ничего сказать, просто скривил рот в бессловесном желании, густом и тяжёлом. И ждал, пока Митчелл осмелеет. Ждал, пока в его глазах отразится то, чего он хочет на самом деле. И как это можно было скрывать? Как это выходило? Гидеон видел, что Митчелл тоже возбуждён. Он чувствовал это тепло, когда пустил по нему руку, пока поднимался с места, чтобы взять Джека за голову и подставить шею под его рот. Он ощущал тепло его члена, уже вставшего, и слышал, как учащается дыхание. И перебирал в голове всё, что только могло попасть в рассудок. Думал, как реагировать. Думал, как потом извиняться. А потом сдался снова. Горячий мокрый рот мазнул по горлу, задел кадык, затем татуировку. Раз за разом сжимался на шее, зубы царапали кожу, громкое дыхание почти оглушало. Он не помнил, когда именно решил стонать во весь голос. Секунды растекались, таяли и обезоруживали всё сильнее. Чем грубее становился Митчелл, пьяный и оторванный от реальности, тем больше казалось, что это снова сон. Стеснение исчезло, оставив место только для отупляющего возбуждения. Оно прогрызлось зубами Джека Митчелла, оставляющими за собой мокрые блестящие следы, и остановилось ровно слева в грудной клетке. Сердце Эмери заикнулось, а сам он невидящим взглядом смотрел на Митчелла. Который уже сидел, расставив ноги, и нависал над ним прямо на кровати. Который расшнуровал штаны, пустил тёплую ладонь под резинку трусов, примял рот капитана своим. Он не умеет целоваться. Господи, он целуется, как школьница, но от этого ещё приятнее. Поцелуй этот ещё мокрее, чем был бы Эмери, если бы родился бабой, и он воет ему в рот, когда Митчелл берётся за его член. Это уничтожает. Матьтвоючёртвозьми. И его ладонь почти такая же, как во сне. Он знает, что делает. Он уже это делал. Господи, голубоглазый педик… Эмери себя ненавидит, но остановиться уже не может — и не смог бы ещё миллиард раз. От каждого движения, которое ломает ему голову и заставляет стонать, он бессовестно неправильно целует Митчелла. Он не попадает в губы, слишком грубо хватает нижнюю, почти кусается, провоцируя стон и у Джека. Он хочет слышать его, лишь бы не просыпаться. Это не сон! Блять, не сон! Поэтому Эмери схватывается пальцами с роботизированной рукой, поэтому стискивает зубы, когда Митчелл в него входит, и не сопротивляется, когда он делает это ещё раз, и снова, и снова, и снова. Головокружение портит картину, оно превращает силуэт Джека в размытое пятно, а наступающий оргазм глушит, опускает под непрошенную глубину огромного океана. Митчелл двигается в нём отрывисто, почти злобно, при этом весь красный и потный, покрытый мурашками и старыми отметинами. Он так и не закрывает рта, нависая над Гидоном в тот самый момент, когда и кончает, не выходя и не задавая вопросов. Гидеон чувствует, что кончил уже давно, а бессознательное нечто в его пьяной голове не позволяет забыть это чувство. Чувство, когда ты наполнен членом парня, которого терпеть не мог. И получал ли то же самое в ответ? Не имеет. Никакого. Блядского. Значения. Джек валится на него, прижимаясь слишком крепко. Обвивает руками напряжённое тело капитана, горячо выдыхает в ухо, следом истерично высмеиваясь и всхлипывая от усталости. Гидеон же, широко раскрыв глаза, смотрит в потолок. Забытое за годы службы возвращается к нему волнами, наплывами. Боль, ноющая в пояснице, горящие от сбившегося дыхания лёгкие. Стихийный секс, который обойдётся ему в лавину ненависти. Пьяное забвение, от которого он не может оторваться. Мягкие волосы Джека, лезущие в рот. Или язык Джека, забирающийся глубже и глубже. Его славная улыбка, жалостливые стоны. Стоны человека, который только что выебал своего капитана. Его чёртов мокрый рот, неумелый, но приятный, целующий несоизмеримо нежно. Сквозь этот поток стремительной страсти, вернувшейся изнеоткуда после оргазма, он чувствует, как Джек замедляется, когда они сталкиваются языками. Они давно этого хотели. Оба. Митчелл становится покладистым. Хорошим. Он скулит в его рот, а живая рука ложится Гидеону на голову. Слов всё равно не найдётся. Утром они снова будут тренироваться, никто не найдёт должного оправдания и не попытается извиниться. А ночью Джек сам придёт к нему, чтобы продолжить.