расхристанный единожды на мустанге, ни разу не сломленный волей.

Тремор — последнее, что могло бы числиться в его послужном списке, почти позорная деталь в резюме, мелким шрифтом в уголке, чтобы избежать огласки, чтобы искренне надеяться на то, что у читающего до паршивого плохое зрение даже под толстыми линзами очков. И ему по должности непростительно, но уж до того жжётся под ладонями желание занять своё законное место, участвовать не за кулисами, не отсвечивать попыткой где-то в тени, а не лезть в кокпит с планшетом, чтобы через бортовой отслеживать норму всех показателей, калибровать уже на рефлексах, бездумно, температуру, давление, — Ривен закатывает глаза на громкий смех где-то по правую руку, ближе к тележкам с шинами — и напоследок переподключает на дуплексный-командный (его бы воля, оставил бы одностороннюю связь) питт-уолл, сверяя показатели по телеметрии с физическими и теми, что моргают на дисплее. Порядок. Затяжки, болты, днище целое, система снижения лобового, всё для зрелища в боевой готовности. Ривен переключается уже на бортовом компьютере по показателям, скачет внимательным взглядом по ярким строкам, бесконечности чисел, мигающих разный частотой сиесекундно и давит крепкий вздох, стоит ощутить ледяные руки под растянутой майкой, но не отвлекается, отслеживая статус термочехлов для шин, поднимая температуру до нужных семидесяти. Гелия оперативно решает поднять температуру тоже, прижимаясь к спине распахнутым комбинезоном, но застёжкой даже так умудрился врезаться в лопатку. — Ещё не готово. Не лезь на людях. — Ривен слышит, как скрипит молния, счесывается силикон перчаток, и проверяет частоту пульса. В пределах нормы, хвалёный идеал, шипит в рацию полной готовностью ко старту и полноценно оборачивается, упираясь ягодицами в край столешницы. Паддок Гран-при в размахе достаточно скромен, совсем не рабочий гараж Linfeya Shinkai на родине, благо, свет достаточно приглушен, чтобы скрыть жадный гелиевский взгляд. Непонятно адреналин ли это, или целенаправленное предупреждение в сторону инженера, но последнего это ничуть не пугает, наоборот — подстёгивает поддёрнуть. — Не слишком эгоцентрично оформили ливрею в этом сезоне, команде не жмёт щеголять под фамильными загогулинами на боковинах кокпита? Позер. Ривен не видит излома  улыбки его тонких губ, но точно определяет по сузившимися глазами в прорези подшлемника, что Гелия определённо забавляется, пока натягивает на голову шлем и отточенно затягивает ремень под подбородком, поворачиваясь на пробу в обе стороны и цепляясь в две ладони в попытке снять. Пару секунд и он уже проваливается в машину, вставляет руль и убирает руки на мгновение лишь для того, чтобы Ривен проверил затяжку ремней.   Гелия находит его очаровательно ответственным, что никак не сочетается с атомным характером, опуская визор и выравниваясь дыханием до удивительного быстро. Привычной снисходительности во взгляде не осталось, только колючий лёд и пугающая сосредоточенность. — Связь порядок? Гелия моргает, кажется, последний раз на ближайшие полтора часа, и к его низкому голосу вот никак абсолютно нельзя быть готовым.  — Порядок.  На стартовой решётке, после нескольких раскаточных, напряжение растет пропорционально температуре в кокпите, большим пальцем, пока есть возможнось не цепляться за руль мёртвой хваткой, отбивается мотив какой-то динамичной старой-старой песне, или смеси всех сразу, Гелия сохраняет концентрацию умело, без перебоев, ждёт старта на своём законном отмеченном и готовится вдавиться в педаль что есть сил. Вокруг шумит так, что децибел хватило бы на сотню административных статей, пёстрые флаги стелятся поверх голов пылких фанатов, операторы готовятся ловить момент, и Ривен где-то там  в упор следит за показателями на экране компьютера, за трассой он тоже следит, успевает, разумеется, чтобы потом высказать свои проф-недовольства по поводу потери управления (Гелия никогда не терял управление над болидом, будем честны). Загорается первый огонь на стартовой вышке, на втором хватка за рулём становится что ни на есть железной, на четвёртом Гелия давит весь кислород из лёгких  и, стоит потухнуть сигналам, крепко вжимается весом в педаль, снимая сцепление и разгоняя машину с уходом в сторону для стартового поворота.   Интервалы на извилистой трассе Гелия забирает сразу, умело обходя трафик по поребрику скорее из раздражения нужды вписываться в поворот с усилием, нежели из желания задавать темп со старта, и именно на том зарабатывает отрыв. На третьем кругу удаётся бросить короткий взгляд в зеркало, замечая постоянный хвост, в этом сезоне Огрон наверняка по накатанной решил помериться сантиметрами и стереть линфеевские шины в мясо, дай бог не в штрафные секунды на пит-стопе (даже с ними нагнать первенство труда не составит).   — В защиту на повороте, он собирается тебя таранить.   Гелия метается взглядом на трассу сзади еще раз и действительно замечает подоспевшего к бочине соперника, и круто уходит в сторону, сбавив скорость перед поворотом исключительно ради того, чтобы пропустить вперёд и уйти в резкий манёвр. За Огроном он тянется по трассе четыре круга, выслушивая отчеты по температурам, расстоянию между теми, что остались прилично позади и редких коментариев Ривена по поводу ситуции в целом.  — Скай расшибся на пятом.  Гелия выкручивает руль до полного поворота болида и заметно заносится, все еще при том плотно наседая на хвост, и шипит недовольно, поджимает губы в раздражении прежде, чем царапнуть стальным "Ривен, сука".  — Руль дубовый, проседает в реакции.  — Понял, слежу. Пит-стоп через три минуты, меняем шины на дождь.   Гелия выжимает педаль крепче, не вслушиваясь впредь в советы вплоть до указанного пит-стопа, жмёт замену руля, пережидая быструю настройку умелыми ривеновскими пальцами по софту, и со скрипом поменянных только шин взрывается с едва опустившихся домкратов, до трассы добравшись за долю секунд. Ривен рычит в ухо про первенство за Набу, про атаку на развёрнутом, про то, что дождём точно нужно пользоваться, вопросами тянет по рулю, теснит показателями температуры и давит сверху про слишком частый пульс где-то на двадцать шестом. Ливень опускается на трассу пеленой ровно в названное инженером время, он же сообщает о потерянном Огроном сцеплении из-за невнимательности его команды и советует дожимать в максимум. Гелия послушно дожимает, тянет за собой стены воды под задними колёсами, выкручиваясь по трассе и с глухим отчаянием понимает, что теряет управление. — Два круга, +0,4 Огрон, за ним Набу. Не рискуй болидом, урою. Оба едва держатся в строю по дождю.  Ривен игнорируется подчистую, руль приходится выкрутить до победного, счесывая понтон об стену, и с трудом выворачивая машину поперёк трассы, манёвренно тотчас выравниваясь направлением и смешком отзываясь на матерный поток по связи. Финальную гонку Гелия заканчивает первым и перекрывает свой предыдущий рекорд в очках на заметный отрыв.  — Сукин ты сын.  Гелия улыбается, вылезая из кокпита, стягивая шлем, балаклаву сдёргивает и откидывается взмокшими патлами длинной вдоль комбинезона, подтягиваясь к команде моментально, сгребая и Ривена под шумок, и остальных парней, безудержно кричащих в максимум своих возможностях на радостях, втираясь губами в бутылку с водой прежде, чем озвучивают поимённо финиш всего состава гонки.  Отдышаться не выходит, в виски бьет раскалённым молотом, а лёгкие — еще секунда и превратятся в месиво. На награждении Гелия в этот раз не присутствует, спихнув на Брендона речь от команды, и находит Ривена в закрытом паддоке, внося в архивы разницу в весе шин, отправляя отчётность с сигаретой в зубах. Шатал он правила пожарной безопасности, конечно. — Болид цел. — Гелия жмётся к спине по новой, втирается тонким термобельём в промокшую майку, вылизывает солёный загривок и по-собственнически кусается, игнорируя слабые возмущения, толчки локтём и раздраженную морщину меж бровей.  — Нихуя подобного, ремонта на пару сотен, циркач. — Ривен сдаётся горячему напору, вездесущности рук и бесконечным жалящим поцелуям в затылок, за ухом и везде, куда ладен достать. С трудом удаётся повернуться в крепких объятиях, откладывая планшет, отодвигая бумаги под крепкий монитор и с пылкой готовностью к нападению распахивает губы, в моменте встречая острый язык собственным и, заведомо безуспешно, что уж, силясь вытолкнуть сие непотребство, — сдаётся и здесь, капитулирует под масштабным гелиевским голодом, подпитываемым скачком эмоций после заезда, гортанным стоном поднимая белый флаг, стоило всего лишь зажать покрепче в ладонях задницу и втереть пахом в бёдра. Самую малость жжёт скулы стыд и недовольство самим собой от того, как мало какому-то идиоту нужно сделать, чтобы Ривен был готов сиесекундно оторваться от дел. Само собой, особо важных дел у него и не было, но сам факт пластилиновости под умелыми руками уничтожал веру во внутренний стержень примерно с той же скоростью, с которой Гелия пятнадцать минут назад пересёк отметку финиша. — Ты потный и вонючий.  Кажется, аргумент весьма слабоват. А когда он не был, будучи на работе?   Гелия кусается, сминает губы, втираясь до крепкого напряжения, до ощущения, что вот-вот и тонкая кожа лопнет, мешаясь кровью со слюной, и от этого желание зацеловать колючего шеф-инженера не умаляется от слова вовсе, напротив растет в геометрической прогрессии, и это отчётливо читается по низкому мычанию, приглушённому глубоким вязким поцелуем, по самовольно вытянутым по плечам рукам и втянувшимся в длинные волосы пальцами. Ривен не перехватывает инициативу, но поддерживает накал, вскидываясь тазом, вылизывая горячий рот и медлительно наматывая хвост на кулак, точно поводок, чтобы не смел дёрнуться в сторону, всецело концентрируясь внимании лишь на нём одном. И Гелия с тем не спорит, когда вылизывает послушно подставленную шею, не возникает, прижимаясь ртом раскрытым к кадыку и на правах законного владельца оставляя крепкий след от зубов, и уж точно не пытается перечить, наглейше залезая под резинку фирменных штанов да сгребая в мозолистой ладони член.   Ривен задушено стонет, шипит что-то точно на матершинном и самозабвенно толкается бёдрами в цепкий хват, горячечной волной изгибаясь под болючим укусом на плече, под целенаправленное покушение на рассудок большим пальцем на головке, и крупно-лихорадочно берётся дрожью, стоит короткому ногтю царапнуть уретру. Ривен слаб, абсолютно точно слаб перед ненасытным жадным войдом, под тяжёлым смоляным взглядом из-под длинных ресниц и налипших на влажное лицо прядей, и он ведётся на каждую подлую провокацию, ровно, как сейчас: путается в свисающих рукавах гоночного комбинезона, лезет вслед за отступающим вглубь Гелией и поздно успевает спохватиться, потеряв всякий контроль над ситуацией, будучи позорно распластанным щекой на сайдподе формулы, еще не успевшей с концами остынуть.  — Твоё счастье, что мне по кайфу, зараза. — Ривен скалится на определённой ноте, стоит блядским рукам прошариться по карманам штанов, будто уверен в том, что обязательно там что-то найдет (а он найдёт, Ривен ведь обязан таскать с собой сучий вазелин, чтобы гелиевский подбородок не стёрся насмерть о внутреннюю подкладку вплоть до костей), и, благо без комментариев, вздёргивает штаны с бельём под ягодицы, растирает тончайшую ткань майки до самых плеч, собирая несуразным воротником где-то на шее, и наклоняется ниже, сцеловывая бесконечное количество шрамов на спине, втираясь языком поверх крепких рубцов от ожогов, от чего Ривен совсем отчаянно дёргается, втираясь лбом в поверхность болида.  "По кайфу" не только ему. Гелию разрывает изнутри от желания сожрать эту язву живьём, вылизать, вытрахать всю бунтарскую дурь и отвлечь от бесконечно сжирающих мыслей, и он воплощает все задуманное, ввинчиваясь поплывшим от температуры в помещении вазелином в анус, растягивая мышцы в два пальца ровно до основания фаланг, растирая вязкость консистенции по слизистой ровно до очередного мата. На втором "сука, Гелия", Гелии непосредственно приходится вжаться резцами острыми в загривок, тесня грудью взмокшую спину и врезаясь в сопротивляющиеся мышцы уже в три узловатых пальца, пока Ривен податливо не прогибается в пояснице (стало быть, воспитание укусами работает) и не ругается уже на другой мотив. Пожертвовать приходится минутой расплывшегося по бочине формулы Ривена, пока вазелин распределяется по всей длине члена, сам же Ривен в это время успевает позаботиться о своём комфорте, умудрившись вцепиться  в выступ под воздухозаборник, и это ему, наверное, здорово помогает не проехаться грудью вперёд, стоит Гелие растянуть сфинктер крупной головкой и размашисто втиснуться до основания, звучно хлопнувшись лобком об ягодицы.  Ривен глухо стонет, зажимаясь намертво пальцами, и давится остатками воздуха в лёгких, чувствуя горячую ладонь немногим сбоку от затылка, а после — крепкую тяжесть веса, надёжно втиснувшую скулой в сайдпод, и это выше его сил бешеного сопротивления (не то, чтобы он сопротивлялся в принципе, так, для виду и сохранения статуса колючей недотроги), и крепко распирающий изнутри член. Может поклясться, что способен пересчитать каждую взбитую вену, и этим бы и занялся, будь у него возможность хотя бы перевести дух с десяток секунд, но Гелия бесстыдно таранит с порога, расхлёстывает воздух меж кожей с громкими шлепками и мешает симфонию хриплым надсадным стоном, в котором кое-как можно угадать обрывки имени.  Ривен угадывает и кривится, сдерживая затапливающую нутро сытость, жмурится слезящимися глазами и вхолостую скулит, стоит головке целенаправленно втараниться под нужным углом, — Гелии только волю дай, затрахает до икоты, а он ведь на то разгон и берёт, сгребая ёжик выцвевших малиновых волос в кулак и натягивая, натягивая до вспышки боли, поплывших цветных пятен перед глазами и натуральным желанием распластаться по блядскому болиду.  — Попросишь? Ривен звучно роняет смешок и не менее звучно шлёт нахуй. И этого вполне достаточно, чтобы его безбожно перехватили уже за шею, накрывая обкусанный загривок, и самозабвенно протаранили до сорвавшегося воя: у Ривена, кажется, отнялись немотой пальцы ног, а рука попрощалась с жизнью окончательно, до того хорошо и по-правильному на грани с болезненным его втиснули. Гелии и оставалось лишь отмахнуться от выбившихся из влажной стаи волос, по слогам выдавить угрозу забрать с собой на тот свет или, как минимум, оклеймить своим законным избранником, и резче предыдущего втолкнуться в пылкое нутро, чтобы от инженера под ним осталось лишь одно громкое название.  Гелию лихорадит до крупной дрожи, и он щедро ею делится, сгребая в горячие душные объятия поперёк груди, лижет размашисто заалевшее ухо и вжимается длинным целомудреным поцелуем в заботливо подставленный рот. На крещённом болиде впредь не забрать первенство в сезонах будет просто плевком в душу.