Санаторий

На часах пробило восемь вечера. С опаской Майлз заглянул в свой карман, нащупывая тянущую пустоту. Камней при нём больше не было, но время неумолимо шло вперёд. Пора действовать. Доставать деньги, запасные телефоны, снаряжение и идти на поиски спасения. Голова шла кругом. Он ужасно злился на свою слабость. Будь на его месте кто-то другой, всё бы закончилось в мгновение ока. Но он был послушным псом, как того желала мадам Дюссолье, и не мог самостоятельно принять решение. Сначала идёт согласование с местными инстанциями, потом обзвон семей, чьи дети гостят в санатории, и только потом следует настоящий выход из всего этого кошмара. Но его не было. Никто не приехал и спустя неделю. Майлз обменялся парой слов с Идиром. Лонгграсс оставался работать только благодаря их общим усилиям, и если с одним что-то случится, то второму придётся тянуть непосильную ношу на себе. Нет, этого нельзя допустить. Они провели бок о бок почти четыре года и проведут ещё столько же за территорией дома для богачей. Ирма сказала, что обряд представляет собой несложную, но, возможно, долгую процедуру. Духи не любят, когда их принуждают уйти в другое измерение насильно. Нужно относиться к умершим деликатно, как к самим себе. С найденными камнями всё становилось проще процентов на двадцать. Оставалось только сложить камни вместе, стукнуть молотком и бить, пока они не превратятся в труху. Один вопрос оставался нерешённым — где? Ирма помнила бабушкины рассказы. Для духов мало одного предмета, чтобы оставаться на земле. Чаще всего они используют места, где случилась их смерть, их рождение или самую любимую часть дома. Души оседают там, впитываясь в стены и мебель. — И что нужно сделать в таком случае? — беспокойно спросил Идир, выискивая старый чемодан со сменной одеждой. Если они собираются ползать в грязи, то белые рубашки стоит сменить. — Сжечь, — изрёк Майлз, — дотла. — А если призрак в доме? — Значит, мадам потерпит серьёзные убытки. Ей не привыкать. Снарядившись, они ушли к амбару. Вопросов было больше, чем ответов. Но в глубине души Майлз знал, что подвал дома как-то связан с тем, что видели гости. Труп животного, фотографии, надписи — это всё часть старого ритуала по призыву души из мира мёртвых в мир живых. Как и все заклинания, он обязательно давал осечку. Злой дух оставался метаться, как бабочка, застрявшая между стёкол, пока гнев не начинал переполнять, и тогда случилось оно. Бах! И за ночь пропадали целые поселения вдали от больших городов, о которых уже никто и не вспомнит. Существовало всего одно правило — держаться вместе. Не ругаться, не спорить, никого не выгонять за дверь, если только он не одержимый или, как говорила Росси, вербовщик. В таком случае человека нужно было запереть подальше и следить, чтобы он не выбрался наружу. Но во всех остальных случаях нужно оставаться рядом. Помощники смирились с мыслью, что Итан не вернётся. Ни сегодня, ни завтра и, быть может, даже ни через месяц. Что он повторит судьбу тех маленьких ферм на окраине, которые снесло смерчем или погубил свиной грипп. А где-то в сотнях миль останется больная мать. Итан Форест пришёл работать в санаторий на должность младшего помощника зимой, в самый разгар заезда. Перед Рождеством Лонгграсс украшали трёхметровой пышной ёлкой, гирляндами в нежно-пастельных тонах и добавляли специальное меню. В те дни он только учился работать с гостями на несколько классов выше себя. Когда во двор заезжали «Бентли» и «Лексусы», Итан бежал к окну и долго-долго стоял с открытым ртом. Купить такую нельзя было и, проработав тридцать лет с их нестабильной заработной платой, поэтому помощники ходили среди машин гостей, как по музею. Смотреть можно, трогать строго запрещено. Итан был самым молодым, оттого казался беспечным и немного глуповатым. Шутил невпопад, удивлялся мелочам и каждую ночь звонил матери. Однажды Майлз стал свидетелем их разговора. Женщина едва успевала вставить слово, когда Итан пересказывал весь свой день с восьми утра во всех подробностях. Его лёгкости можно было позавидовать. А то, как быстро Итан находил общий язык с посетителями, являлось чудом наяву. Никто, кроме него, так не мог. В амбаре дверь была открыта нараспашку. Помощники замедлили шаг, ступая тихо по влажной траве. В воздухе пахло гнилью. Труп котёнка лежал, переброшенный через подоконник. Ворона клевала его остатки. Сквозь рассеявшийся туман проглядывалась кривая дорожка из капель красно-коричневатого оттенка. Внутри не горел свет, но раздавались звучные шорохи. Майлз осторожно заглянул внутрь через разбитое окно. По полу катались гвозди, выпавшие из коробки, и маленькие железные прутики. За всем этим беспорядком он еле заметил Дэниела, притаившегося в углу. Лицо молодого человека было опущено вниз, словно он пытался рассмотреть кишащих муравьёв сквозь половицы без лупы. Волосы прилипали ко лбу и шее. На одной из рук кровоточил бинт. Плечи так сильно дёргались, что Майлз подумал, что у него припадок. Но Дэниел стал всхлипывать чуть громче. По кончику носа скатывались слёзы. Идир зашёл в амбар первым, держа обе ладони перед собой. Пусть гость убедится, что у них нет ничего острого. Быть может, хотя бы так он быстрее пойдёт на переговоры. Но Дэниел вскочил с пола и гневно осмотрел мужчин. На его щеках были красные пятна размером с монету в двадцать пять центов. — Мистер Пирс, — обратился Идир, — позвольте сопроводить вас в дом. Сейчас находиться одному на улице очень опасно. — Вы нашли, — прошипел он, — мой алтарь. Алтарём, вероятно, для него служил амбар, где пару часов назад был найден труп бедного животного и фото. Майлз бегло осмотрелся, но не нашёл никаких страшных надписей с уродливыми иероглифами. Быть может, подвал Лонгграсса и странная причуда Дэниела не были связаны между собой, в чём помощники сильно сомневались. В этом доме полно чертовщины, и у неё одно начало, пролегающее через сотни лет с момента заселения земли коренными народами. — Для чего этот алтарь, мистер Пирс? — Не делайте вид, что не понимаете, — Дэниел поднял с пола катающийся гвоздь. — Вы знаете, что я сделал. А я знаю, что сделали вы. — Прошу, — Майлз вышел вперёд и протянул юноше руку, — что бы ни случилось, мы не хотим вам вредить. Просто давайте вернёмся обратно. — Мой отец скрыл от вас всех половину того, что меня преследовало. Он думал, что я сумасшедший, но это не так. Она сказала мне, что я особенный, поэтому мне полагается желание. Я загадал его. Майлз, вы знаете, что я попросил? — Не имею ни малейшего понятия. — Я попросил избавить меня от смерти. Вы же знаете, что это такое? Я видел, как люди умирают — и очень быстро. Всего пара движений, и они уже не дышат. Люди хрупкие. Я так не хочу. — Никто не умрёт, мистер Пирс. Поверьте мне. — Поверить, — медленно, словно издеваясь, говорил Дэниел, — вам? Человеку, который лишил другого жизни? — Мистер Пирс, я настоятельно рекомендую пойти с нами, иначе придётся применить не очень приятные меры. Молодой человек улыбнулся. Затем сжал между пальцев ржавый гвоздь и кинулся на помощников. Остриё повредило рукав куртки Майлза прежде, чем он успел его отнять. Дэниел был сильным и намного крупнее него. Он двигался быстро, как полагается спортсмену, и очень изворотливо. Каждый шаг был похож на прыжки зайца по кустам. Идир пытался схватить его за плечи, но тот мигом развернулся и оттолкнул его в сторону окна. Тело пронзила острая боль. Дэниел внимательно осмотрел лицо помощника, словно наслаждаясь его страданиями, и перекинул через себя Майлза, как сделал раньше с Найтом Келли в столовой. Мужчина сжал зубы. Бедро вывернулось не в ту сторону. Постоялец убежал к санаторию, весело прыгая по лужам. Майлз коснулся ноги. Мышцы жутко горели внутри, но он никак не мог их успокоить. С трудом встав и оперевшись на стену, помощник волочился, как сбитая машиной кошка. — Ты как? Идир сполз на траву, удерживая руку за спиной. Затем вынул и разжал ладонь. Вся одежда пропиталась кровью. Кусок битого стекла вошёл рядом с позвоночником. — Твою мать, — выругался Майлз. — Нам нужно вызвать «скорую». — Не сейчас, — оборвал Идир. — Беги за ним. Запри где-нибудь до приезда полиции или ещё кого. Не дай ему разгуливать по дому так спокойно, ради всего святого! Истошные крики разносились по всей улице до самого порога. Дэниел наслаждался ими. Они напоминали ему победный марш или песню, спетую в его честь. Символ победы. Но до совершения последнего этапа нужно было выманить остальных гостей из комнат. С этим бы возникла проблема, если бы Матерь-покровительница не дала подсказку. Грязными от земли сапогами он оставлял следы до кабинета психолога. Юлий был у себя. Собирал небольшой тёмно-серый чемодан с вещами, бросая туда документы, сигареты и несколько пачек денег разных валют. Суетился, как белка в колесе, не зная, куда себя деть. На стене висела карта, покрытая точками от рыжего маркера. Путь отступления лежал через лес. Пара часов — и они доберутся до трассы. — Ну и? — грубовато спросил Юлий. — Они не выживут, — дёргано ответил Дэниел, поглядывая на бинт. — Истекут раньше, чем… — Хорошо, пусть так. Что осталось? — Матери нужно больше. Она проголодалась. Юлий достал из кармана связку ключей и вложил её Дэниелу. Без слов они поняли друг друга. На всё у них было около часа-двух. Хотелось покончить с этим пораньше, чтобы уйти до наступления темноты. Если Итан всё же успел вызвать помощь, то она приедет к полуночи. Если нет — тем лучше. Дэниел поднялся на второй этаж и открыл первую дверь слева, за которой жил Айзек Дуаге. Странноватый юноша. Не красавец и не урод, не весельчак и не пессимист. Неприятный только потому, что он сын вице-президента. Отец Дэниела не интересовался политикой. Все министры и политические деятели казались ему глупыми со своими странными идеями. Половина из них принадлежала либералам, которые отстаивали права на аборты и равную оплату труда. Рамон Дуаге относился к таким, а как известно, дети — всегда отражение своих родителей. В спальне никого не оказалось. Постель была заправлена, стул придвинут к столу, а дверцы шкафа плотно закрыты. В ванной едва заметно горел свет. Засучив рукава, Дэниел толкнул дверь, и она с грохотом ударилась о стену. Из крана текла вода, но внутри было пусто. Айзек подкрался сзади и ударил по голове чемоданом несколько раз. Дэниел пошатнулся и сел на колени. В глазах поплыло. Изо рта капала вязкая слюна, которую он был не в силах глотать. Сердце шумно забилось в висках. Рядом с Айзеком стоял Найт. — И что нам делать теперь? Свяжем? Дэниел громко вздохнул и закрыл глаза. Молодые люди попытались его поднять. Притворяясь обездвиженным, он помогал им тащить себя до кровати. Но как только Найт отошёл назад, Дэниел вцепился Айзеку в волосы. Сукины дети. Решили, что могут быть сильнее самой Матери-природы. Той, что родила их. Той, что позволила их тупым мамашам раздвинуть ноги перед жирными мужиками с вялым членом. Политическое отродье брыкалось, как рыбка на крючке, и пищало от боли. Дэниел крепче сжал кулак. Пусть все его прекрасные волосы выпадут к чёрту. Он облысеет, обзаведётся пивным животом и будет вещать с экрана свою либеральную чушь. Найт схватился за топорик. Девственное лезвие, ни разу не касавшееся мяса, уткнулось Дэниелу в сонную артерию. — Отпусти, — приказал он. С ехидной усмешкой Дэниел толкнул Айзека ногой в сторону. Из лёгких вышел весь воздух. Движением одной руки Дэниел выхватил у Найта топорик и откинул его туда же. До чего все же городские тупые. Безмозглое существо, созданное только чтобы им любоваться, как картиной в музее. У Найта были симпатичные губы и тощие длинные ноги — всё, как у первоклассных моделей. И громкий, капризный тон. Интересно, насколько резво он будет орать, когда ему выбьют коленные чашечки и разорвут рот толстой палкой. Засунут по самые гланды — ему же не привыкать. Они не поладили с первого дня. Сидя на последнем ряду в зале, Дэниел осмотрел Найта со всех сторон. Маменькин сынок. Продажная дрянь, у которого нет принципов, но есть завышенное самомнение. Его подведённые карандашом глаза вгоняли в жуть. В студенческие годы, когда Дэниел пытался закончить второй курс, к нему подсел тощий паренёк в очках. У него была такая же внешность, тот же стиль и игривое мурчание в голосе. А ещё он носил джинсы-клёш и пил джин-тоник из бокала с тонкой ножкой. Отправлял по вечерам сообщения со смайликами на конце, делая вид, что он само добро во плоти. Но ничего хорошего в нём, разумеется, не было. Обычная разукрашенная сука. Таких Дэниел ставил на колени в уборной и выплёскивал на лицо своё презрение, и этот глуповатый мальчишка не стал исключением. Дэниел чистил этот убогий мир от грязи. Но только тайно, потому что не все разделяли его методы. Кто-то даже заикнулся, что это странно, потому что эту грязь юноша замечал только в других парнях, обходя стороной девушек. Но разве существо с лаком на ногтях, в дорогих туфлях на каблуке может называть себя мужчиной? Юлий вошёл в комнату беззвучно. Кивнул на лежащих у стены парней и заулыбался. — Закончи с ними и пойдём. — Нужно больше, — отнекивался Дэниел. — Этого слишком мало. — Боже, — обречённо вздохнул Юлий. — Хоть что-то ты можешь сделать нормально? Молодой человек покрутил топорик. Красивый. Аккуратная рукоять, заострённое лезвие. Одного удара вполне достаточно, чтобы убить. Но Матерь-покровительница хотела сделать по-своему. Голос вёл Дэниела от самых ворот. Он слышал издалека, как Матерь командует. Её лицо напоминало лицо отца: та же широкая челюсть, крупный нос, поджатые губы, серые глаза, смотрящие с укором. Но руки — о, святые! — были материнскими. Заботливыми и тёплыми, как стакан молока перед сном с печеньем. И эти руки указали ему правильную дорогу. Юлий высматривал в окно Майлза. Тот еле передвигался, волоча ногу за собой. Придёт он не скоро. Забавно. Старший помощник санатория остался беспомощным. Прямо как мокрая крыса, случайно вырвавшаяся из мышеловки. Вся драная и смердящая, но с такой охотой смотрящая на жизнь. — С этим уродом покончено, — торжественно произнёс Юлий, поворачиваясь к выходу. Топорик вошёл под рёбра, как кусочек масла на сковороде. Буквально катился в нужном направлении. Юлий сжался, хватаясь за рукоять, и упёрся поясницей в подоконник. — Ты что делаешь? — Договор, — перебил Дэниел, — который мы заключили, расторгнут. Матерь не хочет дарить тебе желание. — Ты конченый сукин сын. — Зато живой, — улыбнувшись, Дэниел повалил психолога на пол и вдавил свои массивные колени в его запястья, — навечно. Я никогда не умру. Юлий вырывался. Стонал и кричал. Проклинал юношу всеми известными ему словами, но быстро стих. Вместо криков теперь был булькающий звук. Топорик рассек ему глотку. Кровь стекала на белоснежную рубашку, делая её молочно-розовой, как клубничный коктейль. Руки безвольно валялись рядом. В последние минуты Юлий думал, как сильно ненавидит свою работу и как сильно хочет вновь ощутить себя работником «Простора». Найт медленно двигался в направлении к приоткрытой двери. — Куда это ты собрался? Разъярённый, как стая волков, Дэниел схватил его за лодыжку и потянул к себе. Тело Найта вмиг стало деревянным. Что-то знакомое проснулось изнутри. Его снова держали против воли, таская за собой, как дешёвую куклу из резины. Дэниел видел, как на место нахального идиота встаёт напуганный мальчишка. Вот-вот у него начнут краснеть глаза и трястись руки от страха. Он будет звать мамочку и кричать «пожалуйста, не надо» снова и снова, пока Дэниел бьёт кулаком по лицу до потери сознания. А потом он положит его напротив дружка, чтобы тот смотрел внимательно за каждым последующим движением, как Найта... Последовал выстрел. Короткий, но точный. Неизвестно откуда. И топорик выскользнул из руки на пол, пачкая ковёр. Дэниел встал на колени, взглянув в последний раз на тело ныне покойного Юлия, и свалился на бок. Найт подождал десять секунд, прежде чем прижать пальцы к его шее. Пульса не было. В коридоре стояла Гретта Бёрн — бледная, как сама ночь. Стояла и смотрела, как кровь вытекает рекой из раны и ползёт по полу во все стороны. У бедняжки в руках был пистолет, намного больше, чем её собственные ладони. Тонкие пальцы сжимали спусковой крючок, чуть дрожа. Она стояла, разинув рот, и не могла ничего сказать. Волосы, вечно собранные в жёсткие причёски, лежали на лопатках, спутанные между собой. Её дорогое платье теперь напоминало одежду крестьянки из глубинки. В некоторых местах оно порвалось. Из-за спины вышла Росси, забрала пистолет и сунула себе за ремень брюк. Затем уставилась вперёд, выше, чем было тело Дэниела. Смотрела долго и очень заворожённо, не отрываясь. Грешным делом, Айзек подумал, что они обе слетели с катушек или стали новыми вербовщиками. Но Росси улыбнулась, смахнула с лица тоску и сказала: — Карлос ищет место для ритуала. Когда он его найдёт, нужно разломить камни, и, быть может, эта тварь оставит нас в покое. — А что потом? — недоверчиво спросил Найт. — Уйдём по дороге в город. Да, далеко, но если туман рассеется, то мы управимся быстрее. Трупы накрыли одеялом и сложили под окном. Айзек, в последний раз взглянув на Юлия, спустился вниз к остальным. Росси задержалась подольше, всё всматриваясь в одну точку, где стоял Никодим. Бледный и прозрачный, но счастливый. Его изуродованные пальцы указывали на тело Дэниела. К тому времени Идира привели с улицы и уложили на кресло вниз лицом. Спина была в плохом состоянии. Излишняя подвижность могла привести к большей травме, потому Росси запретила ему вставать. Майлз дошёл до дома сам. Затем осел на лестницу и стал ощупывать бедро. Внутри всё перевернулось. На кухне столпились лица — гости из богатых семей, — которые отныне заботились о себе сами. Грели воду, курили, высунув голову в окно, искали запасные плащи в подсобке, и ни один не пожаловался. Гретта сидела рядом, на лестнице. Их разделяло полметра. Девушка трогала рукава платья, мяла и тянула, словно хотела разорвать. Картинка всё никак не хотела пропадать. Она, держа пистолет, направила его на живого человека и выпустила пулю. Как упавший арбуз, разлетелись мозги. — Мисс Бёрн, — хрипя от усталости и боли, Майлз придвинулся ближе, — как вы? Девушка не ответила. Лишь посмотрела на его раненую ногу и сжалась. — Я понимаю. То, что случилось, это очень страшно. Но вы спасли жизнь не только себе, но и многим другим. Вы спасли жизнь мне, мисс Бёрн. — Я убила человека, — Гретта заплакала. — Я верю, что у вас не было выбора. Рука помощника опустилась рядом. Стерев расшитым узорами платком слёзы, девушка поняла, что не готова оставаться в тишине больше ни на секунду. Пусть это всё скорее закончится. — Мой отец был очень ветреным человеком. Когда я родился, оказалось, что помимо моей матери у него есть жена. Для семьи это печальная история. Я вмиг стал не самым желанным для неё ребёнком, но она продолжала работать, чтобы меня кормить. Пока не умерла. Возвращалась поздно ночью домой, встретила у подъезда сомнительную компанию, а потом... Меня приютила бабушка. — Мне жаль, — шепнула Гретта. Ветреный отец и дальняя родственница, решившая взять опеку — до чего же ей было это знакомо. — Бабушка говорила о матери только хорошее, потому что так оно и было. Я не осуждал её ни разу в своей жизни. Очень просто перевесить вину на женщину за то, что вы создали вдвоём. Как бы ни было разбито сердце, моя мать не желала мне зла. — Возможно, ей стоило быть избирательнее в мужчинах. — Люди легко притворяются теми, кем не являются. Никогда не узнаешь, о чём думает человек, пока не залезешь в мозг. Это сложно. Мы люди, а не экстрасенсы. — И ты никогда не пытался поговорить с отцом? — Нет, — Майлз пожал плечами. — Я не испытываю к нему ни грамма привязанности, только жалость. Но жалость не к нему, а к тем женщинам, что с ним столкнулись. Гретта подозрительно уставилась. Тётя говорила, что мужчины не могут жалеть женщин, потому что для этого не созданы. Самолюбие не позволяет. — Вероятно, — продолжил Майлз, — после всего случившегося нас будет допрашивать полиция. Так что здесь и сейчас мы самые честные люди. — Вероятно, — согласилась Гретта. — Моя бабушка воспитывала меня с ранних лет. Работала на двух работах, водила меня в разные места и делала всё, чтобы моя жизнь не напоминала жизнь покойной матери. Но годы брали своё. Она очень сильно болела. Врачи сказали, что в лучшем случае ей осталось два-три года, а то и меньше. Это страшно — смотреть, как близкий тебе человек умирает, и ты не можешь ничего сделать. Майлз в те дни перестал посещать университет. Ночью и днём сидел у постели, меняя грязное бельё на чистое, и обзванивал врачей. Рак брал своё. Седые волосы выпали. Зубы стали ломкими, как стиральный порошок, в который попала вода, — можно раздавить пальцем. Она угасала на глазах. — Однажды ночью бабушка позвала меня к себе и стала просить, чтобы я ей помог. Мне было чуть за двадцать. Я не понимал, чего она хочет, но потом ужаснулся. Моя бабушка просила избавить её от страданий. Бледными губами она повторяла одну и ту же фразу. Мычала и плакала, а Майлз закрывал себе уши, чтобы этого не слышать. Сердце рвалось на лоскуты. Он не мог игнорировать её крики из другой комнаты. — Она попросила убить её, — изрёк Майлз, складывая руки на груди, — и я убил. Ночью. Положил сверху подушку и стал давить, пока она не перестала дёргаться. На кухне гремели чашки. Велись долгие переговоры, смешанные с криками недовольства. А их двоих не слышал никто. Гретта с трудом представила, как молодой помощник совершает преступление, а потом устраивается на работу. Странно, но... — Я хотел как лучше. Хотел, чтобы она перестала мучиться. Мне было тошно смотреть, что с ней происходит. И ты тоже, Гретта, хотела как лучше. Слёзы текли по щекам без остановки. Не пряча стыдливо глаз, не прикрываясь рукавом широкого платья или грязной кофты, они рыдали, глядя друг на друга. Ветер стих. Туман почти рассеялся. Дорожка через сад и лес к колючему забору оставалась мутной и мокрой. С крыши дома и листьев деревьев капали мелкие дождинки. Карлос держался молодцом. Всю ночь не сомкнул глаз, пока не услышал от Ирмы заветное "пора начинать". Ритуал нужно проводить там, где захотят сами души. Там, где они в последний раз отдали свои сердца. Росси сказала, что видела дерево в видениях. На некоторых рисунках Айзека в скетчбуке стоял дуб с повешенными. Значит, духи хотят вернуться к нему. Предположительно дуб стоял за колючим забором, посреди заброшенной конюшни. Весь оброс, возможно, поломался от ветра, но оставался всё таким же незаменимым местом для усопших здесь. Корни дерева пили кровь, капающую с подвешенных тел. Всё существование этой точки, не помеченной на карте, крутилось вокруг магии. Матерь-покровительница хотела, чтобы у её детей всегда была еда и безопасный уголок. Но чужаки сломали дома, разрубили канаты и поставили детей природы на колени. Такого нельзя простить никому. Ирма сказала, что они с Росси присоединятся чуть позже. В доме есть раненые, а план до города ещё не до конца готов. Нужно было найти это страшное место из снов и продержаться хотя бы десять минут до приезда помощи. Дорога пролегала через лес. Тот самый, о котором ходят только плохие слухи. Что души зазывают путников к себе. Засунув руки в карманы джинсовой куртки, Карлос практически бежал по тропинке вперёд, минуя все преграды перед ним. Рядом мелькало что-то чёрное. Бесформенные фигуры выше двух метров плясали в глуши. Смеялись уродливые животные с торчащими костями в черепе. Как бы он ни пытался заглушить крики, они продолжали преследовать. Спины коснулась знакомая рука, и Карлос упал, спотыкаясь о свои ноги. — Найди меня! Твою мать. Твою мать. Твою мать! Призрак Марион стоял перед ним, зазывая в лес. Как нимфа, она пела своим чарующим голосом, соблазняла изгибами талии и сладкими речами. При жизни она, должно быть, ничего не умела. Ни петь, ни разговаривать с незнакомцами, ни строить здоровые отношения. Но эта Марион была такой, какой живая всегда хотела стать. Лучше, удобнее, привлекательнее. Карлос отмахнулся и побежал дальше. Сумасшедшей фанатки больше нет. Она покойница. Бедная несчастная студентка факультета журналистики погибла от переизбытка чувств. Или от жирного червя в голове, который выел ей мозги. Марион больше нет. — Это не моя вина, — шёпотом сказал Карлос сам себе. — Это не моя вина. — Найди меня, я зде-е-есь. — Это не моя вина! Слышишь? Не моя. Я ни в чём не виноват. Лёгкие горели от нехватки кислорода. Между частыми вздохами Карлос едва не терял сознание. Оказавшись за колючим забором, стало чуть легче. Голоса остались позади, но колени жутко болели. И даже несмотря на боль, он продолжил идти. Дерево должно быть где-то рядом. Высокое, устрашающее и старое, как сам мир. За бетонными постройками было тяжело увидеть лес или хотя бы поле. Где-то в миле пролегала дорога к городу. Дуб стоял на самой окраине. Одного его вида хватило, чтобы у Карлоса застучало сердце в кончиках пальцев. Несомненно, оно такое же, как на рисунке. Такое же нагнетающее. Карлос залез в карман и вынул сигнальный пистолет. Вскинув руку вверх, он спустил курок. Красный огонёк взмыл высоко в небо. Его было видно из окна столовой. Ирма дёрнула Росси за руку и повела за собой. — Куда вы? — спросил Айзек. — Исполнять долг духов, — бросила Росси. — Или просить прощение. Зови как хочешь. — А мы? — Ждите, пока не вернёмся. — Росси сжала плечо Айзека. — Я надеюсь на тебя. Не подведи. Девушки растворились в густой темноте. Ступая по мокрой дорожке, они видели перед глазами страшные картины. Они видели, как Уильям тащит жену и дочь за ноги, привязывает к дереву и идёт обратно в дом. В подвале он совершил самоубийство. Выколол себе глаза и перерезал горло ритуальным ножом, как полагается, потому что Матерь-покровительница так сказала. Примерно оттуда началась вся история. С семидесятых, когда жадный судья захотел поиметь больше, чем мог удержать. В конце концов у него не осталось ничего. Девушки осмотрели местность спокойно. Всего пятьдесят лет тому назад здесь висели трупы, а сейчас не растут даже сорняки. Карлос задумался. Если мадам продалась за карьеру, значит, все они — её подношение? Но как же другие постояльцы прошлых годов? В доме ещё ни разу никто не пропадал. Быть может, она отдавала Матери городских зазнаек, которые мешали работать? Никто не мог ответить на эти вопросы. Ирма положила камни под дерево и достала молоток. Росси вынула фотографию жильцов и поднесла зажигалку. Одновременно они коснулись проклятых реликвий. Землю разделило надвое. Грозовая туча, как большое чернильное пятно, накрыла поле. Поднялся ветер. Среди облаков впервые показалась сверкающая молния, ослепляющая всех, кто осмеливался смотреть. Матерь-покровительница проснулась ото сна. Птицы разлетелись из леса в разные стороны, сталкиваясь друг с другом, как шары для боулинга. Длинная, как змея, и тонкая, как прутик, щель стремительно росла. Старый амбар покачнулся и упал, рассыпавшись на доски. Цветы из ботанического сада стали бледными и вялыми. Матерь открыла четыре глаза и направила их к дому. Щель пересекла дверь, раскалывая её надвое. Повылетали окна. Ажурная лампа со стеклянными украшениями упала на пол. Айзек прижал голову руками к коленям. Дом трясло, словно его стены сделаны из мокрого картона. Матерь говорила с ними — с каждым — тем голосом, что они хотели слышать. Сюзи смеялась, отец гневно кричал под щелчки затворов фотоаппарата. Играла музыка из проигрывателя. Найт спрятался под стол, закрывая уши. На полу вырисовывались вопросы "Ты хорошая девочка?" И Гретта уткнулась лицом Майлзу в плечо. Шумела полицейская сирена. Сине-красные огни били в окна, отбрасывая блики на фотографии в рамках. Мужчины в форме со значками шерифа держали наготове ружья. Четверо молодых офицеров за их спинами, подобно перепуганным мышам, окружили гостей санатория. — Никому не двигаться! Это полиция! Айзек поднялся с трудом. Язык будто прилип к нёбу. Пол под ногами качался, словно палуба корабля. — Что здесь произошло? — спросил шериф, окидывая взглядом разгромленный интерьер. — Матерь проснулась, — пробормотал Айзек, закатывая глаза. — Сэр, вы принимали что-нибудь запрещённое? При упоминании наркотиков у Айзека начался приступ безудержного смеха. Он не употреблял уже несколько недель, но они всё равно обыскали его карманы и сумку. И настаивали на экспертизе — чтобы знать наверняка. Достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять: Айзек знал толк в веществах. Не сейчас — в свои худшие школьные годы, но какой смысл объяснять? Они всё равно не поверят в то, что он видел. Полиция вывела гостей на улицу и рассадила по машинам. Поле перед домом, вплоть до колючего забора, оказалось пустым. Ни сада, ни построек. Только ветер колыхал сухие колоски — и Айзек думал, как отчаянно хочет сейчас накуриться.