And You Fade

Я не знаю, когда он начал исчезать. Когда начал отдаляться, оставляя слегка горькое послевкусие. Я лишь видел, как глаза наполняются злостью, ненавистью и агонией — не на меня, ни на кого-то из группы, нет. Он корил себя, а я не знал— за что, почему. И я ничего не спросил, не тогда, не в последний раз, просто не понимал, насколько его уже нет со мной. Наши разговоры давно превратились в односложные предложения. Тихие. Немые. А после и вовсе исчезли.

***

Комната номера тускло освящалась желтым фонарным светом с окна. Всё затихло—город, гостиница, моё тело. Ровное дыхание, лоб чуть нахмурен, пальцы сжимают одеяло. Честер сидит на окне, закутанный в тонкое гостиничное одеяло, будто пытается слиться с этой тишиной, пропасть в ней. Я чувствую его взгляд на себе, и это ощущение жжёт. Он сидит так не первый час. Я знаю. Я тоже не сплю. Боюсь пошевелиться. Боюсь, что звук моего голоса разрушит хрупкий момент, но молчание становится невыносимым. Тишина начинает давить, как свинец в груди, и я в страхе сажусь на кровати. -Чес?—мой голос хриплый, теплый, почти домашний. —Я здесь. —Ты чего не спишь? Не отвечает сразу, слышу только шелест ткани. —Просто.., смотрю. —На что?—не узнаю свой голос, он подрагивает, я напуган(?) —На тебя смотрю. Я не знаю, что сказать. Внутри всё будто опрокидывается. —Зачем? Честер поворачивает голову. Лицо — мягкое, усталое, с тенью нежности и чего-то ещё. Чего-то, от чего хочется отвернуться, но невозможно. Он выглядит так, будто принял тяжелое решение, от которого уже не откажется. Он не отвечает сразу. Натягиваю одеяло на плечи, пытаюсь согреться, но не от холода. — Честер. Не надо так. — Как? — Как будто ты уже где-то далеко—голос ломается, я болезненно вздыхаю. Он медленно опускает взгляд. И не отвечает. Я слышу только, как он выдыхает. Тихо. Осторожно. Словно прощается внутри себя. И шепчет: —Я знаю, ты справишься, Майк. Даже если будет больно, настолько, что боль будет тебя душить. Я не хочу быть тем, кто душит. Тем из-за кого всем тяжело. Я чувствую, как внутри всё начинает разламываться. Глаза жжёт, как от химии. Я не могу смотреть на него. -Честер..я не… — Какой бы ты ни был — с разбитым голосом, злой, счастливый — я всегда… Он запинается. — Я всегда тебя… — и замирает, не заканчивая. — Но я стал тем, что гасит свет. А если есть хоть одна вещь, которую я ещё могу сделать, — это исчезнуть. Пока я не стал только болью. Я вскакиваю. Ступни касаются холодного пола. Он уже рядом, опускает ладонь мне на затылок, прижимаясь лбом. Он дрожит. И я дрожу. Теперь он шепчет мне на ухо, по телу бегут мурашки, хватаю его руки. —Это не потому что мне все равно, это потому, что это слишком. Мои пальцы дрожат. Я сжимаю его ладони сильнее, будто если отпущу — он исчезнет прямо здесь, в этой комнате, где даже стены не дышат. Он не сопротивляется, но и не отвечает. Его руки — тёплые, но пустые. Как будто в них больше нет желания остаться. Только прощание. — Не уходи, — почти шепчу, не узнавая свой голос. Он звучит так, будто я в нём утонул. Честер не отвечает. Просто гладит меня большим пальцем по шее — медленно, по-старому. По-любовному. Как перед выступлением, когда мы оба молчали, но всё было ясно без слов. Теперь всё наоборот: слов слишком много, смысла — почти нет. — Я здесь, — говорит он, но звучит это как «прощай». — Но ты не будешь. Он тяжело выдыхает и на мгновение прижимается ко мне крепче. Лбом к виску. Пальцы в моих волосах. Мы стоим, будто в воронке времени, где всё застывает: свет фонаря, звук улицы, дыхание. — Я пытался. Долго. И быть, и бороться, и остаться. Но, Ши, я больше не могу быть той частью тебя, из-за которой ты задыхаешься. Ты стал тише. Жестче. Тяжелее. А я смотрел — и молчал. Он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Лицо близко — до боли. Глаза блестят. И в них уже нет защиты. Нет сарказма, нет огрызаний, нет даже боли — только отпущение, принятие. — Мы всегда чувствовали друг друга. Ты — мой якорь. А я… стал якорем для тебя. Тонущим. Я качаю головой, захлёбываясь воздухом. — Ты — не груз. — А кто? — спрашивает он устало. — Ты всё чаще молчишь.Всё чаще смотришь на меня как на вопрос, на который не знаешь ответа. Я не хочу быть вопросом. Я просто хочу, чтобы у тебя снова появилось место для дыхания. И свет. Он вытирает мои щеки, хотя я даже не сразу понял, что плачу. Щека к щеке. Он чуть дрожит. Я знаю это дрожание. Он только что сдерживал себя, чтобы не разрыдаться. Может, всё ещё сдерживает. — Я знаю, как это будет. Сначала пусто. Потом больно. Потом ты будешь вспоминать мои слова и ненавидеть меня. А потом, когда-нибудь… ты поймёшь. Я не хотел спасти себя. Я просто хотел… оставить тебе место. Без себя, без вопросов. Он касается губами моего лба. Это почти целование, почти благословение. — Я останусь в музыке. В тишине. В песнях, которые ты ещё не открыл. Я останусь в том, как ты выдыхаешь перед припевом. Ты просто не будешь знать, что это — я. Но я буду. Он отпускает. Резко, но не грубо. Как хирург, который режет, чтобы выжить. Я стою, не двигаясь. Тело горит, как после падения. Губы дрожат. Он смотрит в последний раз. — Последнее, что я могу сделать — это уйти, пока ты ещё не разучился дышать и не утонул вместе со мной. Дверь. Тихий щелчок. Ни следа. Ни хлопка. Ни прощания. Я остаюсь. С тенью на подоконнике. С его теплом на щеках. С пустотой, которую он мне оставил — как подарок. Как прощение. Как наказание.