Дешёвые провокации.

Он умеет лаять? По виду — умеет. А ещё умеет вгрызаться в плоть, отрывать куски мяса, не давясь. По виду он может и голову открутить одной левой. По виду он может сожрать взглядом. А если немного криво на него посмотришь в ответ — прилетит в челюсть. От представленного у Мактавиша затуманило рассудок и вывернуло потаённое чувство собственной важности. Он сделал вид, что рассматривает шрам на его спине, а не самого «его». Божество перед его лицом, снявшее несколько минут назад рваную футболку, занималось самолечением: бинтовало запястье, рычало от злости, выдыхало через нос сигаретный дым. Перед Джоном Мактавишем сидел Саймон Райли. И в эту поганую ночь, когда они вынуждены остаться вдвоём, всё пошло ко всем чертям. А когда у них в тандеме вообще что-либо шло «нормально»? Когда нормальность эта перетекла из гражданской жизни в армейскую и заменила привычный порядок вещей? Саймон давно всё знал, а Джон понимал, что он знает. Глупо. Безумно глупо, но Мактавиш банально не умел скрывать свои эмоции. А уж чувства — тем более. Он до сих пор помнил, как сильно Райли ударил его под дых в тот вечер, когда Джон слишком засмотрелся. А он и не заметил, что пялился на лейтенанта уже битый час. Ему вдруг почудилось, что время — недвижимая субстанция, песок в его пальцах. И, видимо, взгляд у него стал либо диким, либо напуганным. Люди не реагируют таким образом. Не на тех, с кем просто служат. С тех пор Райли почти не делился ничем, что не касалось работы. Он не садился к нему лицом, реже снимал маску, хотя сейчас, когда Джон всецело уверен, что не глазеет на Саймона, на нём нет маскировки. Лицо открыто, хоть лоб и залеплен светлыми волосами, сильное тело покрыто ссадинами и ушибами. Глаза сосредоточены на игле, которой он латает себя без всякой помощи. А когда Джон хотел предложить свою помощь, то готов был поклясться — эта игла вот-вот вошла бы ему под ноготь. Но, даже несмотря на ледяную стойкость, Саймон надломился. Джон увидел это — гнев, раздражение, непонимание. А между ними, тонким слоем, было смущение. Оно так быстро растворилось в том ударе, который оказался для Джона слишком болезненным, что появились сомнения. А он точно видел именно смущение? Но что смутило Райли? Ответ нашёлся быстро. Его смущало, когда на него откровенно и похабно пялились. Ему не нравилось быть сексуальным элементом. Джон успел заметить, что Саймон с отвращением перелистывал даже намёки на секс на местном кабельном канале, когда у них вообще находилось время быть людьми. И Саймон смотрел на себя с отвращением всякий раз, когда мог. В любом отражающем предмете. Это было дико. Выглядело дико, ощущалось дико. Ведь у Мактавиша вовсе другие мысли: Райли нравился ему, и нравился сильнее, чем кто-либо и когда-либо. Он, будучи скрытным, но всё-таки геем, не мог в это поверить, хоть и понимал, что именно не так. Но не хотел мириться. — В прошлый раз было недостаточно больно? Может, в этот раз отпинать тебя? — Не стоит, лейтенант. Я буду послушным сержантом. Не было никакого смысла юморить на пустом месте, однако от бесконечного наблюдения за маячком можно было чокнуться. Джону в целом не нравились такие задания именно по этой причине — нужно находиться с Райли на одной территории. С лейтенантом Саймоном «Гоустом» Райли нелегко найти общий язык. И поэтому Джон сразу понял — что-то совершенно не так. Повисла удручающая тишина, в которой утонули даже звуки проезжей части за окнами. Саймон медлил, так что Мактавишу пришлось смотреть за тем, как он отводит руку, возвращает её обратно. Потом глубоко вдыхает и выдыхает: — Мактавиш? — Да, сэр? — от того, как тихо и спокойно его позвал Райли, он не удерживается от улыбки. Когда ещё получится выполнить очередную унылую просьбу? Сбегать за сигаретами? Перекалибровать передатчик? — Подойди. Джон слез со стола, неловко подскочил, а затем увидел, как Райли снова прячет от него взгляд. И вновь появилось это ощущение, что он такое где-то видел, и в очередной раз подумал, что скоро Саймон начнёт на него лаять или рычать. Уж слишком животным поведением он иногда отличался. Особенно, когда злился… Когда Мактавиш открыл рот, то его тут же перебили, не дав и слова сказать: — Молчать. Подойди ближе. Куда ещё ближе? Джон уже стоял впритык, в полуметре от лейтенанта. Тот хоть и сидел на его уровне, но всё ещё находился в опасной близости. Вблизи его спина казалась ещё крупнее, а татуировки с рук переходили и к груди, и по правому плечу. Райли всё равно не увидел бы, что он так на него смотрит, но чувство стыда всё ещё плескалось в животе, норовя сделать ещё хуже. Джон шагнул ещё пару раз до тех пор, пока не услышал шипение: — Стоп. — Господи, скажи уже, что мне делать! — Мактавиш и сам сорвался, чувствуя, как от вынужденной близости начинает нервничать. Он готов был поклясться — от Саймона разило жаром! Он заболевает? Или он всегда настолько горячий, что можно ночами греться? Но лейтенант упорно молчал, вынуждая на провокацию, в том или ином ключе: Джон заметил, что на спине, как раз там, куда Райли сам бы не дотянулся, пара свежих осколочных шрамов. Небольших, но обрабатывать лучше всё и сразу. Мактавиш представил, как прикасается к нему, но тут же сорвано выдохнул, заставив старшего вздрогнуть. Он правда вздрогнул? Чёрт! Как его легко напрячь, и также легко потом получить от него в живот. Или угрозы быть убитым. — Руки мытые? — Да. Райли молча передал спиртовую салфетку, Джон вытер ладони ещё раз. Да, он понял всё верно — ему нужно будет притронуться к живому Саймону. После всего, что они друг о друге выяснили. Чудесно! Прикусив губу, Мактавиш ждал. Ему по очереди отдали сначала перекись, затем ватные диски. Запахло аптекой, но среди неё легко было различить и лёгкий привкус крови. А ещё сигарет — Саймон стиснул в зубах одну и опустил голову: — Валяй. Он старался не отвлекаться на узорчатые линии, на беспорядочные уже зажившие метки, на перекатывающиеся под кожей мышцы. Саймон выглядел отлично для мужчины, как бы глупа эта мысль не была, — Саймон безумно нравился Джону и внешне и… даже его угрозы были интересной темой для размышления. Но трогать Саймона Райли? Джон едва не промычал, когда притронулся прохладной ладонью, почти дрожащей, к чистому месту — где совсем не было ран. Пробное прикосновение, вызвавшее у самого сержанта неконтролируемый спазм внизу живота, заставило самого Райли вытянуться и кратко склонить голову. Густое облако сигаретного дыма вырвалось из него слишком резко, он будто им подавился, но Мактавиш, сглотнув, убрал руку. Пальцы покалывало. Он и вправду горячий, ещё и плотный, как чёрт знает что. — Господи… — шепнул сам себе сержант. — Что? — хрипло откликнулся Райли. Показалось, что он вот-вот засмеётся. — Ничего. Дрянная мысль, проскочившая в голову совершенно беспардонно и глупо, вылетела на первый план. Вытирая кровь промоченной в растворе ватой, Джон думал только о том, чтобы прильнуть к голове лейтенанта прямо там, где кончается линия роста волос. Оттуда сильнее всего пахло чем-то… Приятным. А потом Джону вмиг стало гадко от самого себя. Похабщина смешалась с естественной человеческой потребностью, и он зажмурился: Саймон испустил едва слышный, но чёткий стон. Такой, который бывает от усталости или уныния. Или от скуки. От чего угодно, но не от возбуждения — в этом Мактавиш убеждал себя так рьяно, что и не заметил, как пришло время отходить. — Стой. — Здесь всё. — он с превеликим трудом смог произнести всего два слова. Райли молча поднял руку с зажатыми между пальцев пластырями. У Джона закружилась голова. Он тоже не стал ничего говорить, так что просто слушал, как рвётся упаковка. Потом медленно, с хирургической точностью отмерял, куда именно клеить злосчастные полоски. И когда не сдержался и выдохнул, обдав спину лейтенанта чертовски громким дыханием, то не успел и пошевелиться. Раздался грохот, свалилось по меньшей мере несколько кружек. Сотня кружек — нереалистично, а вот стул, на котором до этого, всего пару секунд назад, сидел Райли — почти отлетел в сторону. Сам же Саймон, перехватив Мактавиша за руки, за оба запястья, с силой потянул на себя. Джон, перепуганный до раскрытого в шоке рта, так и уставился на него: лицо у Райли было неспокойным, полным ожидания. Уголок губ приподнят в чём-то неразборчивом, так тяжело было уличить его во лжи… — Ты меня напугал. — честно признался Джон, когда вернул себе способность говорить. Кто бы не испугался? И вновь он подумал, что Райли может загрызть его. Или рыкнуть так, что волосы на руках встанут. Он смотрел прямо ему в лицо и не мог разобрать ни одной из мелькнувших в микромимике эмоций. — Вот и славно, — вдруг сказал Саймон, — Понравилось? — Что? — Быть так близко. М-м? — Отпусти меня. — Нет. И сжал руки ещё больнее. Пальцы впились в запястья так, будто хотели оторвать. Джон прикрыл глаза, затем открыл: — Да, мне понравилось. А тебе? Саймон улыбнулся. Это была полуулыбка, немного кривоватая, издевательская, а не приятная. Не обаятельная. Он скалился. — У тебя ледяные руки, Мактавиш. Маленькая диснеевская принцесса. Теперь Джон и вовсе не понимал, чего Райли добивается. Если издевается над ним, то это подло и низко — хотя кто бы говорил? Ему удалось освободиться лишь потому, что Райли разжал свои чёртовы крепкие пальцы. — Ты мне ещё нужен. — Для чего? — Джон обернулся, пожимая плечами, — Снять тебе жар? — Вроде того. Саймон вернул стул на место, но усаживаться не стал. Он сложил руки на груди, оперся бёдрами на стойку и поднял голову. — Что нужно делать? — впервые за долгое время Мактавиш хотел перепрошивать маячок, а не находиться рядом. Его нервировало каждое движение лейтенанта, а его внешний вид сбивал с толку. Если Райли пьяный, то это ещё страшнее. Он понятия не имеет, что с ним делать. И на что он способен. — Мне, признаться честно, без разницы. — Что? — переспросил Джон, чувствуя себя идиотом. Воздух если не наэлектризовался, то уж точно стал густым и противным. — Без разницы, кто со мной в команде. Но ты такой… дотошный, Мактавиш. Давай так: я разрешу тебе к себе прикоснуться, и если мне понравится, то я оставлю тебя в команде. — Смешно. — Нет, я серьёзно. Ты с такой тщательной искренностью на меня пялишься, что аж блевать тянет. Давай. Я всерьёз подумываю вычеркнуть тебя. Мир не рухнул, нет, но пошатнулся. Хреновая шутка. Плохой Райли. Неприятный опыт. Первая влюблённость. Первый концерт. Джон искал хоть что-то, чтобы не слушаться, искал, куда перебросить эмоции, но не нашёл. От злости его прошибло так, что пришлось закатить глаза: — Какое у тебя плохое чувство юмора, лейтенант. — Да иди уже сюда, сучонок, — Саймон поморщился, — Или ты сраный девственник? Всё было… спонтанно. Настолько, насколько вообще это может быть, когда вместо бытового поцелуя получается нечто среднее между пожиранием заживо и громким, оглушительным смехом в чужой рот. Райли прибил Мактавиша к стойке настолько быстро и больно, что тот упустил момент, в который всецело схватился за голову старшего. Воздуха теперь нехватало, а провокация, такая дешёвая и гнусная, осталась в воздухе разбитым флаконом с раствором. Стихийное облапывание, громкое дыхание и приятное вибрирующее рычание утонули в потоке ругани: каждый проклинал по-своему. И каждый раз это было честным, но безрассудным способом для доказания верности. — Ладно, Мактавиш… Райли в очередной раз отвернётся от зеркала, в которое предварительно скорчится, а затем швырнёт в сержанта новую пачку пластырей: — Так уж и быть, сучонок. В этот раз разрешу с собой переспать.