sweet disposition

Джисон резко останавливается у крытого бассейна, кроссовки скрипят по плитке, лёгкие горят, сердце колотится так громко, что рёбра сотрясаются. У него едва хватает секунды, чтобы осознать происходящее: плеск воды, эхо смеха, резкий шлепок мокрой ладони по поверхности, и Хёнджин победно кричит. Чанбин пробирается к краю бассейна, мокрый, измученный.  Чонин уже был мокрый до нитки, вода ручьями стекала по нему. Он отряхивает волосы, словно полуутонувший бродячий питомец. Взмах руки. Недоумение. Глаза Чонина сужаются, рот уже кривится, словно он готовится к какой-то ерунде. — Что за херня, Джисон? — Полотенце медленно скользит по его голове, словно он уже выбился из сил, глядя на него. — Ты смерти ищешь? Джисон всё ещё глотает воздух, его разум всё ещё пытается прийти в себя.  — Я... я не знаю. Я не думал. — А когда ты вообще думаешь? — невозмутимо спросил Чонин. — Где ты, чёрт возьми, был? Джисон запрокидывает голову назад и издает мучительный стон. — Чувак, если я собираюсь прикрывать твою задницу, тебе лучше выговориться. Минутное колебание. Затем следует признание:  — У моего психотерапевта. Чонин останавливается, полотенце свисает с его плеча, он медленно моргает, а потом на его лице появляется ухмылка — резкая, глупая.  — Извращенец. Джисон хлопает себя по лицу рукой и стонет так сильно, что у него трясётся череп.  — Боже мой, ты просто ужасен! Чонин хихикает, обрызгивая его водой.  — Думаешь, твои родители уже едут? Джисон опускает руки ровно настолько, чтобы бросить на него сердитый взгляд.  — Ты думаешь? — Твои родители — нет. — Он накидывает полотенце на плечи. — Но кто-то точно есть. У Джисона сжимается живот. Значит, кто-то уже наблюдал. Чонин смотрит, как осознание приходит, как дыхание Джисона сбивается. Он бормочет уже тише:  — Иногда ты такой тупой. Какого чёрта ты делал дома у своего психотерапевта? Обычно он так не говорит. Разве что всерьез. И да, может, он немного под кайфом — он всегда немного под кайфом, — но ему не всё равно. Джисон оглядывается через плечо: Хёнджин всё ещё бьёт Чанбина, слишком погружённый в свой мир, чтобы заметить. Неважно. Джисон не доверяет словам Чанбина. Не в этом случае. — Мы можем поговорить в другом месте? Чонин смотрит на него на секунду дольше, чем нужно. Затем кивает головой в сторону лестницы.  — Пошли. Джисон следует за ним. Поднимается по лестнице, идёт по коридору, попадает в комнату Чонина, где за ними тянутся влажные следы, но им обоим всё равно. Чонин падает на кровать, всё ещё мокрый, раскинувшись, словно всё это совсем не страшно. — Итак? Джисон колеблется. Проводит рукой по волосам.  — Мой охранник его ударил. Чонин останавливается. Затем смеётся. По-настоящему, мерзко, почти хрипло. Пока Джисон не бросает сердитый взгляд, и он подавляет смех, прочищая горло. — Ладно, ладно, чёрт. Как? — Он приподнимается на локте, глаза блестят. — Зачем он вообще там был? И Джисон ему говорит. Каждую секунду, каждый неверный шаг, каждый момент, который может положить конец карьере, разрушить жизнь, момент «о чём ты, чёрт возьми, думал?». Чонин впитывает всё это, брови поднимаются всё выше, голова склоняется в нужные моменты, выражение его лица меняется с «Боже мой» на «Господи Иисусе, ты тупица». — По сути, — говорит Чонин, ухмыляясь, — ты помешан на своём психотерапевте и пошёл к нему, чтобы извиниться, а потом себе спину сломал. Джисон бросает в него подушку. Чонин ловит её, всё ещё улыбаясь. — Я пошёл туда, чтобы извиниться. Точка. — Верно, верно. И если это привело бы... — Чонин. Поднятые руки в знак капитуляции.  — Ладно, ладно. Чонин лежит, растянувшись на кровати, его влажная рубашка темнеет на фоне простыней, а взгляд устремляется в потолок, словно он пытается прикинуть свои шансы. — Джисон, если твои родители узнают, тебе конец. Вам обоим. Джисон усмехается:  — А зачем им это? Чонин отвечает не сразу. Просто смотрит на него. Как будто Джисон уже должен знать. И, возможно, так оно и есть. И вот он наконец заговорил. — А что, если охрана им сообщит? Им придётся. И они уже звонили мне сегодня, чтобы проверить, действительно ли ты был здесь, так что, скорее всего, они уже знают. Джисон ненавидит, когда Чонин говорит здраво. Его пальцы подергиваются на джинсах — тревога, раздражение — в этот момент всё одно и то же. Чонин вздыхает, проводит рукой по лицу и поднимается.  — Чувак. Джисон просто смотрит на него. — А ты думал, что произойдёт? Что ты переспишь со своим психотерапевтом, который старше тебя на шесть лет и назначен твоими родителями, и всё будет как в сказке? Джисон стискивает челюсти.  — Я не… — Он замолкает. У него перехватывает горло. — Я не спал с ним. Фырканье.  — Ага, ну, ты же хотел. Джисон смотрит на него свирепо. Скрещивает руки на груди. Всё глубже погружается в себя. — Я просто не хочу, чтобы ты был таким глупым, — говорит Чонин на этот раз мягче. — Я не глупый. — Верно. Поэтому пробираться в дом своего психотерапевта, пока родители держат тебя в тисках всю твою жизнь, — это чертовски умно. Ладони прижимаются к глазам. За веками — пустота. Не помогает. — Тебе следует что-нибудь съесть. Джисон коротко и измученно смеётся.  — Это ты хочешь сказать, что я выгляжу ужасно? Чонин даже не колеблется.  — Ты всегда выглядишь ужасно. — Вау. Спасибо. Джисон злоупотребляет гостеприимством у Чонина. Не то чтобы Чонин что-то говорил, он просто приподнимает бровь, когда Джисон крадёт его толстовку, и смотрит, словно ждёт чего-то, какого-то признания, какого-то великого озарения. Как будто Джисон вот-вот расколется и вывалит на ковёр все свои уродливые частички. Но он этого не делает. Вместо этого он притворяется, что внешнего мира не существует. Что отец его не ждёт. Что мать не ходит по комнате. Что тяжесть в его груди не его собственная. Какое-то время это работает. А потом, в конце концов, неизбежно, ночь перестаёт искать ему оправдания. Чонин назвал его глупым. Даже тупым. Может, так оно и было. Может, ему стоило бежать. Но куда? Мир тесен, когда у тебя «громкая» фамилия. Когда одного твоего имени достаточно, чтобы купить молчание. Он заходит внутрь. В доме царит тишина, та тишина, которая только только и ждет, чтобы ее наполнило что-то жестокое и уродливое. Отец уже там. Сидит, словно король на троне, положив одну руку на подлокотник, а другую сжав в кулак. Фотографии разбросаны по столу: таблоиды и отчёты служб безопасности, зернистые снимки Джисона, прижимающегося к незнакомцу в клубе, резкий кадр драки, запечатлённый в движении. — Сядь. Джисон продолжает стоять. У отца дергается челюсть.  — Ты хоть представляешь, что натворил? Джисон не отвечает. Он всё ещё смотрит на фотографии. Имени Минхо там нет. Слава богу. Пощёчина — это ещё не самое страшное. Никогда не было. Хуже всего, когда отец притворяется, что ему не всё равно. Притворяется, будто это что угодно, только не контроль, что угодно, только не его личное королевство, ускользающее из его рук. Но Джисон — хороший сын. Хороший наследник. Он играет свою роль. Поэтому он остаётся неподвижным. Он слушает. Он ждёт. Удар быстрый. Резкий. Голова резко откидывается в сторону, на зубах расцветает привкус железа. — Ты думаешь, что сможешь меня унизить? Ещё один. У Джисона начинает звенеть в ушах. — Ты думаешь, что можешь все бросить ради чего? Следующий удар — не пощёчина. Это кулак. У него перехватывает дыхание, он спотыкается. Хватается за подлокотник дивана, перед глазами всё плывёт, во рту привкус крови. — Ты жалок. — Эти слова бьют так же сильно, как и удар. — У тебя есть всё. Всё. И вот что ты решил с этим сделать? Джисон не двигается. Его отец всё ещё говорит что-то о прессе, о том, как они с этим разберутся, о том, как Джисона вылечат, хочет он того или нет… Джисон не слушает. Слова долетают до его ушей и тут же вылетают из головы, словно изначально ничто не должно было застрять. Его мозг переполнен, уже занят, уже где-то далеко. Он может думать только о Минхо. МинхоМинхоМинхо. Он думает о том, как имя Минхо не попало в прессу, как его лицо не размазано по заголовкам, как погибшее на дороге животное. Он ушёл чистым. Невредимым. Целым и невредимым. Наверное, он сейчас дома, готовит что-нибудь тёплое, помешивает что-то в кастрюле, мягкий свет плиты ласкает его кожу. Может быть, Суни свернулась у его ног, мурлычет, размахивает хвостом, тихонько цокает когтями по кафелю. Может быть, Минхо совершенно не замечает, что Джисон истекает кровью. Что Джисон здесь. Что Джисон думает о нём так сильно, что кажется, будто что-то в его теле физически меняется, перестраивается, отрывается и плывёт к нему, как обломки кораблекрушения. Может, он идиот. Может, он просто безнадёжный романтик. Но образ, сама его идея, заставляет держаться. И всё кончено. Слова закончены. Отец закончил, умывает руки – метафорически, а может, и буквально. Джисон не смотрит. Не задерживается. Просто включает автопилот и поднимается наверх, двигая конечностями, потому что это необходимо. Когда он заходит в свою комнату, ванна уже наполняется. От воды клубится пар, словно живое существо облизывает холодный воздух. Аромат лаванды, ромашки, чего-то мягкого, успокаивающего. Персонал делает вид, что не замечает. Как всегда. Как город-призрак, когда захлопываются ставни. Но кому-то есть дело до этого. Видимо. Он не колеблется. Одежда – дорогая, мятая, заляпанная кровью – падает на пол мёртвым грузом. Он делает слишком быстрый шаг, вода переливается через края, обжигая синяки, проникая в каждую трещинку и щель. Тело поёт в знак протеста, но он лишь выдыхает – медленно, сдержанно, откидывая голову назад, на фарфоровый край. Жар разливается по шее, щекам, превращая мозг во что-то свободное, во что-то плывущее. Это почти приятно. Почти. Телефон Джисона вибрирует там, где он лежит на стойке. Он игнорирует его. Вода ещё тёплая, он всё ещё плавает — что бы это ни было, оно может подождать. Ещё один гудок. Затем ещё один. Его глаза резко открываются, затуманенные и расфокусированные, словно комната всё ещё движется вокруг него. Требуется секунда, чтобы дотянуться до телефона, и его мокрые пальцы пачкают экран. Сначала он видит только последнее сообщение от Минхо — сухое, бесстрастное, до боли профессиональное. Доктор Ли Мин Хо:  Утверждено на вторник, 19:00. Дайте мне знать,  если вам нужно перенести приём.   Это было несколько недель назад. Может, и больше. Но прямо под этим скрывается нечто новое. Доктор Ли Мин Хо:  Ты в порядке?   Джисон смотрит. Первая мысль — ему кажется. Что он окончательно свихнулся, видит всё это, галлюцинирует. Вторая мысль: нет, погодите, это правда. Это Минхо. Он сглатывает. Пальцы его подрагивают. Минхо словно почуял неладное. Словно его имя едва успело вылететь из головы Джисона, как он появился, словно сбой в системе, прорыв в реальности. Ему следовало бы проигнорировать это. Должен был бы. Но вместо этого он печатает ответ, слишком быстро, слишком бездумно.

Надоело заниматься своими делами?

  Доставлено. Прочитано. Джисон наблюдает, как точки оживают, мигая маленькими вспышками колебания. Доктор Ли Мин Хо:  Не ответил на вопрос. Джисон фыркает. Улыбается, но это не совсем улыбка. Его пальцы зависли над клавиатурой, но он не знал, что сказать. Потому что нет, он не в порядке. И Минхо это знает. И всё же он печатает.

Я в порядке, док. Можете 

больше не беспокоиться.

  Пауза. На этот раз более длинная. Он гадает, не раздумывает ли Минхо, верить ему или нет. Доктор Ли Мин Хо:  Я тебе не верю. Джисон смеется, откидывая голову назад. Конечно нет.