В чужой шкуре

"Тот, кто в среду был рождён, горьким горем будет полн." Обычное утро. Ничто не предвещало беды. Для Уэнсдей Аддамс это означало идеальное начало дня. Воздух в ее половине комнаты был неподвижен и прохладен, с едва уловимым, утешительным запахом формальдегида от недавнего эксперимента. За окном висела плотная серая хмарь, обещавшая затяжной, меланхоличный дождь. Ее виолончель, прислоненная к стене, напоминала изящный гроб, хранящий в себе невысказанную скорбь. Это была ее некротическая рутина, ее предсказуемый, упорядоченный рай. С другой стороны комнаты, за невидимой демаркационной линией, которую Уэнсдей мысленно провела в первый же день, бушевал ад. Хроматическая агрессия половины Энид Синклер была сегодня особенно невыносимой. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь единственную брешь в облаках, устроили на ее стене с разноцветными подушками настоящую оргию света, от которой у Уэнсдей сводило скулы. Из ноутбука Энид доносилась приторная поп-музыка, похожая на предсмертные хрипы диабетика. Уэнсдей игнорировала это. Ее разум был занят более насущной проблемой. Череда краж в Нэверморе. За последние две недели из кабинета оккультных наук исчезло три артефакта: засушенная рука славы, гримуар с описанием низших демонов и, что самое тревожное, обсидиановое зеркало, способное показывать мимолетные видения. Кражи были дилетантскими, лишенными изящества, но их систематичность указывала на цель. Для Уэнсдей это было не преступление века, а скорее приятная интеллектуальная разминка, способная скрасить экзистенциальную тоску школьных будней. Она ценила приятную предсказуемость человеческой жадности. Клавиши ее печатной машинки отбивали сухой, смертельный ритм. Гипотеза 1: Студент, ищущий легких путей к силе. Вероятность: 78%. Мотив: банальность. Гипотеза 2: Преподаватель с тайными амбициями. Вероятность: 15%. Мотив: отчаяние. Гипотеза 3: Внешнее проникновение. Вероятность: 7%. Мотив: требует дополнительного анализа. – Омг, Уэнсдей, ты снова за своей адской шарманкой! Уэнсдей не вздрогнула. Она научилась распознавать приближение Энид по вибрации пола и усилению запаха чего-то приторно-цветочного. Ее соседка возникла на границе территорий, напоминая собой взорвавшуюся фабрику по производству маркеров. Розовый свитер, радужные заколки в волосах, глаза, полные тревоги, которая раздражала Уэнсдей своей искренностью. – Это называется работа мысли, Синклер, – отчеканила Уэнсдей, не поворачивая головы. – Процесс, который тебе, судя по всему, незнаком. – Я серьезно! – Энид сделала шаг вперед, нарушая суверенитет темной половины. – Я слышала, что сегодня ночью снова что-то украли! Говорят, это был какой-то проклятый медальон! Это уже не шутки. Ты лезешь в опасные дела. Уэнсдей остановилась, ее пальцы замерли над клавишами. Проклятый медальон. Эта деталь отсутствовала в ее сводках. Интересно. – Опасность – это приправа, которая делает пресное блюдо жизни сносным, – произнесла она, поворачиваясь. Ее взгляд был холоден и пуст. – Твоя озабоченность излишня и, откровенно говоря, утомительна. – Нет, не излишня! – Энид топнула ногой. – Ты всегда одна! Тебе нужен кто-то, кто прикроет твою спину! Напарник! Уэнсдей изогнула бровь. Идея партнерства с этим шумным, непредсказуемым фактором была абсурдна. Она предпочитала работать в одиночестве, как и умирать. – Я возьму тебя в напарницы! – выпалила Энид, и в ее голосе проскользнуло отчаяние, смешанное с плохо скрываемым обожанием. – Мы будем как… как те крутые детективы из сериалов! Плохой коп и… э-э… очень плохой коп! Будет крутой коллаб! Наступила тишина, нарушаемая лишь капанием воображаемой крови с потолка в фантазиях Уэнсдей. Вещь, до этого дремавший на столе, постучал по дереву одним пальцем. Затем вторым. Аплодисменты. Он явно одобрял идею. Предатель. Уэнсдей окинула Энид оценивающим взглядом. Эмоциональная, импульсивная, но ее оборотнические инстинкты и доступ к школьным сплетням могли, как ни странно, оказаться полезными. Она могла стать своего рода ходячим, болтливым детектором лжи. Или живым щитом. Перспектива была интригующей. – Хорошо, – произнесла Уэнсдей, и Энид застыла, не веря своим ушам. – Ты можешь сопровождать меня. Но при одном условии: ты делаешь в точности то, что я говорю, не задаешь глупых вопросов и стараешься производить как можно меньше шума. Твоя основная функция – быть мобильным набором ушей и глаз. Понятно? Энид просияла так, словно Уэнсдей подарила ей единорога. – Понятно, детектив Аддамс! Куда мы пойдем? – На место последнего преступления, – Уэнсдей поднялась, ее черная фигура казалась сгустком тьмы. – Заброшенная оранжерея, рядом с кладбищем. Судя по всему, вор мог оставить там то, за чем вернется следующей ночью. Мы отправимся туда ближе к вечеру.

***

Заброшенная оранжерея встретила их запахом гниения и влажной земли. Сквозь разбитые стекла свистел ветер, раскачивая скелеты экзотических растений. Пыль лежала толстым слоем на всем, создавая саван тишины. Для Уэнсдей это место было почти домом. Энид же, наоборот, поежилась и придвинулась ближе. – Жуткое местечко… – прошептала она. – Восхитительное, – поправила Уэнсдей, ее глаза сканировали пространство. Она двигалась бесшумно, как призрак, осматривая перевернутые горшки и разбросанную землю. Вор действовал в спешке. Именно тогда она его увидела. В дальнем углу, под гнилой скамейкой, что-то тускло блеснуло. Это был зеркальный медальон из черненого серебра, инкрустированный по кругу мелкими, темными камнями. Он лежал на клочке бархата и мерцал недобрым, затягивающим светом, словно подмигивая из другой реальности. – Вот оно, – констатировала Уэнсдей, приближаясь. – Артефакт, который он не смог унести в первый раз. Ловушка. Очевидно, он оставил его здесь, чтобы проверить, следят ли за ним. – Не трогай! – взвизгнула Энид, видя, как Уэнсдей протягивает руку. – Ты же сама сказала, он проклятый! – Проклятие – это всего лишь энергия с четко выраженным негативным вектором. Его можно проанализировать, – безразлично ответила Уэнсдей. Ее пальцы почти коснулись холодного металла. Ей был интересен его механизм, его суть. В этот самый момент инстинкт самосохранения Энид (или, скорее, инстинкт сохранения Уэнсдей) взял верх. Она бросилась вперед, чтобы оттащить руку соседки. – Нет! Их руки столкнулись над медальоном. Пальцы Уэнсдей коснулись холодного серебра. Пальцы Энид – теплой кожи ее руки. Одновременно. Мир взорвался. Ослепительная вспышка белого света залила оранжерею, заставив пыль заплясать в воздухе. Раздался оглушительный визг, похожий на звук разрываемой материи. Уэнсдей почувствовала, как ее тело пронзает тысяча ледяных игл, а затем – ощущение падения в бездонную, холодную пустоту. Последней ее связной мыслью было досадное: "Синклер все-таки оказалась источником непредвиденных проблем". Сознание возвращалось медленно, мучительно. Первым был запах. Отвратительный. Приторный, как дешевая конфета, с нотками фрезии и ванили. Затем – ощущение. Что-то мягкое и теплое обволакивало ее. Свитер. Ужас. Уэнсдей открыла глаза. Мир был… неправильным. Слишком ярким. Слишком цветным. Она медленно села, голова гудела. И увидела напротив себя… СЕБЯ. Ее собственное лицо, бледное как полотно, с двумя черными косами, смотрело на нее с выражением абсолютной, животной паники. Губы, ее губы, дрожали. Глаза, ее глаза, были расширены от ужаса. – Что… – прошептали ее губы, но голос был не ее. Он был полон истерических ноток Энид. – Что… что это?! Уэнсдей, почему твое лицо там, а я здесь?! Уэнсдей опустила взгляд на свои руки. И ледяная хватка ужаса, какого она не испытывала никогда в жизни, сжала ее внутренности. Руки были не ее. Идеальный маникюр с разноцветными блестками. Тонкие, изящные пальцы, лишенные мозолей от игры на виолончели. Она была в теле Энид Синклер. Это было хуже пытки. Это было осквернение. Ее разум, ее сознание, ее "я" было заперто в этой цветастой, переполненной эмоциями клетке из плоти. – А-а-а-а! – закричало ее собственное тело голосом Энид, в панике ощупывая себя. – Мои волосы! Моя одежда! Я вся… черная! Я выгляжу как… ты! В этот момент из-за перевернутого стола показался Вещь. Он подбежал к Уэнсдей (настоящей Уэнсдей в теле Энид), обеспокоенно защелкал пальцами. Затем перевел взгляд на паникующую фигуру в черном, потом снова на нее. Он застыл на секунду, а затем его пальцы сложились в универсальный жест: указательный палец показывал на одну, потом на другую, а затем описывал в воздухе круг, меняя их местами. Он понял. Он все понял. Уэнсдей в теле Энид глубоко вздохнула, пытаясь подавить волну тошноты и экзистенциального отчаяния. Контроль. Ей нужен был контроль. – Синклер. Замолчи, – приказала она. Голос, вырвавшийся из ее горла, был звонким и мелодичным голосом Энид, но интонации были холодными и стальными, как скальпель. – Паника – непродуктивная реакция. Нам нужно проанализировать ситуацию. Она кинула взгляд туда, где они прикоснулись. Амулет. Он пропал. – Энид. Амулет исчез. Ее собственное тело не слушало. "Уэнсдей" продолжала метаться по оранжерее, спотыкаясь о собственные ноги в незнакомых тяжелых ботинках. Вещь быстро оценил обстановку. Он подскочил к "Уэнсдей" (Энид) и резко хлопнул по ее ботинку. Та отшатнулась. Затем он указал на выход и сделал несколько быстрых, шагающих движений. Его посыл был ясен: нельзя здесь оставаться. – Он прав, – процедила настоящая Уэнсдей сквозь зубы Энид. Управлять этими чужими голосовыми связками было унизительно. – Нас могут обнаружить. Нужно вернуться в комнату. Немедленно. – Я не могу! – взвыла Энид из ее тела. – Я не могу идти в этом! Оно… оно не гнется! – Возьми себя в руки, Синклер, – ледяным тоном ответила Уэнсдей. Она заставила себя встать на ноги. Ощущение было отвратительным. Длинные конечности Энид казались чужими и непослушными, центр тяжести был смещен. Она чувствовала себя марионеткой в руках пьяного кукловода. – Мы идем. Сейчас же. Вещь, вперед. Разведка. Вещь кивнул и шмыгнул в приоткрытую дверь. Путь назад превратился в пытку. Уэнсдей (в теле Энид) двигалась скованно, стараясь не касаться стен и не вдыхать полной грудью, чтобы минимизировать обонятельную атаку этого тела. Она чувствовала, как на нее давят взгляды портретов в коридорах. Энид (в теле Уэнсдей) плелась сзади, постоянно спотыкаясь и издавая тихие всхлипы. Ее попытка изобразить мрачную походку Уэнсдей выглядела как пародия на раненого пингвина. За углом послышались голоса. Вещь, выглядывавший из-за поворота, резко отпрянул назад и замахал на них, приказывая спрятаться. Уэнсдей толкнула паникующую Энид в ближайшую нишу за статуей горгульи. Они замерли, едва дыша. Мимо прошел Аякс, весело болтая с кем-то из своей компании. Он бросил рассеянный взгляд на статую и на мгновение его взгляд зацепился за край черного платья, торчащего из-за постамента. Он пожал плечами и пошел дальше. Энид в теле Уэнсдей затрясло. Уэнсдей в теле Энид почувствовала, как по ее (чужой) спине пробежал холодок. Не от страха разоблачения. От осознания того, как близко к ней стоял этот "наивный камень". Это вызвало странное, иррациональное раздражение. Наконец, они добрались до своей комнаты. Вещь, как заправский взломщик, юркнул вперед, убедился, что коридор пуст, и распахнул дверь. Они ввалились внутрь, и Энид захлопнула дверь, тяжело привалившись к ней спиной. Комната стала полем битвы. Уэнсдей (в теле Энид) отшатнулась от радужной половины, словно от чумного барака, и отошла в свой темный, спасительный угол. Энид (в теле Уэнсдей) с ужасом смотрела на черепа, хирургические инструменты и печатную машинку, словно оказавшись в камере пыток. Они были заперты. Две пленницы в одной комнате. Две души в чужих тюрьмах.