В чужой шкуре

Ночь принесла спасение, которого никто из них не ожидал. Они проснулись одновременно, каждая в своей кровати. Рывок был болезненным, словно душу вырвали из удушающего кошмара и грубо вставили обратно в привычную оболочку. Уэнсдей открыла глаза. Потолок был серым. Воздух – прохладным. Она подняла свою руку – бледную, с короткими, некрашеными ногтями. Блаженство. Она была дома. Она была собой. Ощущение контроля вернулось, как давно потерянный друг. На соседней кровати раздался всхлип. Энид сидела, обхватив колени, и плакала. Не истерично, как днем, а тихо, горько, сотрясаясь всем телом. Она касалась своих светлых волос, своего розового одеяла, словно проверяя, что все это реально. Они молчали несколько минут. Между ними висело знание. Страшное, интимное знание о том, каково это – быть друг другом. Они были в чужой шкуре, и это изменило все. Вещь спрыгнул со стола Уэнсдей, подбежал к Энид и сочувственно похлопал ее по плечу. Затем вернулся к Уэнсдей и вопросительно застыл. Уэнсдей села на кровати. Ужас дня прошел, оставив после себя ледяную ясность. Они были в беде. В большой, беспрецедентной беде. И единственным человеком во всем мире, кто мог ее понять, была рыдающая девушка напротив. – Синклер, – голос Уэнсдей был ровным и тихим, но он разрезал тишину комнаты, как нож. Энид подняла на нее заплаканные глаза. – Нам нужно установить протокол на случай если мы снова превратимся обратно.

***

Пробуждение было не возвращением из кошмара, а погружением в его следующую, более изощренную фазу. Секунду назад Уэнсдей была в своем теле, в своей постели, анализируя протокол выживания. А в следующую – ее ударило. Обонятельная атака ванили и чего-то, что ее новое тело идентифицировало как «сладкий горошек». Тактильное насилие плюшевого одеяла. Она открыла глаза. Розовый. Все было розовым. Стены, потолок, ковер. Хроматическая какофония, способная вызвать эпилептический припадок у любого существа с чувством вкуса. Проклятие не отступило. Ночной «откат» был лишь временной передышкой, жестокой шуткой неведомого садиста. На соседней кровати, в ее собственном теле, послышался сдавленный писк. Энид тоже проснулась. Уэнсдей села, заставив себя проигнорировать мягкость пижамы с котятами. – Протокол в силе, – произнесла она. Голос Энид, сонный и звонкий, прозвучал отвратительно чуждо. – Пункт первый: избегать любой необязательной вербальной и физической коммуникации с третьими лицами. Пункт второй: имитировать базовые поведенческие паттерны друг друга. Ты – хмуришься. Я – скалюсь. Пункт третий: экстренная связь – через Вещь. Вопросы? Ее собственное лицо, искаженное паникой, уставилось на нее. – Вопросы?! У меня только один вопрос: КАК НАМ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО?! – Это не вопрос, а истерика, – отрезала Уэнсдей. – Ответ на данный момент неизвестен. Следовательно, вопрос иррелевантен. Сейчас наша задача – выживание и сбор данных. Начнем с гардероба. Это было первое испытание. Шкаф Энид был порталом в личный круг ада Уэнсдей. Радужные свитера, пушистые кофты, платья с цветочным принтом. Это была не одежда. Это были орудия пыток. После десяти минут мучительного анализа она выбрала наименьшее из зол: черный кашемировый свитер, который Энид, очевидно, купила для какой-то тематической вечеринки под названием «Похороны хорошего вкуса». Сочетав его с джинсами, она почувствовала себя предательницей всех идеалов своей семьи. Зеркало подтвердило худшие опасения. Голубые глаза. Светлые волосы с цветными прядями. Миловидное лицо, неспособное выразить и сотой доли ее презрения к миру. Она видела не себя. Она видела свою темницу. Отвратительно. Она попыталась изобразить улыбку, как велел протокол. Мышцы лица не слушались, изогнув губы в гримасе, которая могла бы напугать Джокера. Достаточно. Энид, в свою очередь, переживала зеркальную пытку. Она с ужасом смотрела на бледное лицо и черные косы в отражении. Тишина половины Уэнсдей давила на уши. Отсутствие цвета высасывало жизнь. Она натянула на себя форменное платье Уэнсдей, которое ощущалось на теле как похоронный саван. – Я не могу так идти, – прошептала она своему отражению. – Я выгляжу так, будто готова провести вскрытие… для развлечения. Завтрак в столовой Нэвермора превратился в шпионский триллер. Они сели за разные столы, как и всегда, но теперь это было частью маскировки. Уэнсдей (в теле Энид) взяла черный кофе и сухой тост, чем вызвала недоуменные взгляды подруг Энид. – Энид, ты в порядке? – спросила Йоко, вампирша с фиолетовыми волосами, прищурившись. – Ты выглядишь так, будто твоего любимого щенка переехал катафалк. Уэнсдей заставила мышцы лица изогнуться в подобии улыбки. – Я просто… исследую эстетику минимализма в утреннем рационе. Это расширяет горизонты. Йоко хмыкнула и отвернулась, бормоча что-то про «полный кринж». Энид (в теле Уэнсдей), наоборот, сидела за пустым столом и пыталась выглядеть угрожающе. Но ее плечи были ссутулены, а глаза бегали по залу, ища поддержки. Когда Бианка прошла мимо, Энид инстинктивно вжалась в стул. Бианка остановилась, окинула ее насмешливым взглядом и произнесла: – Аддамс, ты сегодня подозрительно… тихая. Потеряла свой яд? Энид лишь угрюмо зыркнула в ответ, что получилось скорее испуганно, чем грозно. Бианка фыркнула и пошла дальше. Но главный кошмар был впереди. Его звали Аякс Петропулос. Он подошел к столу Энид, сияя своей обычной добродушной улыбкой. – Энид! Привет! Я вчера тебя видел у оранжереи, хотел подойти, но ты так быстро исчезла! Все хорошо? Ты выглядела странно. Уэнсдей подняла на него голубые глаза (о, пытка!) своего нового лица. В ее мозгу пронесся ураган аналитических выкладок. Объект: Аякс Петропулос. Классификация: горгулья, подвид «наивный булыжник». Уровень угрозы: минимальный, но уровень раздражения – критический. Требуемое действие: немедленная нейтрализация социального контакта. Она снова попыталась улыбнуться. – Петропулос, – произнесла она голосом Энид, стараясь придать ему хоть каплю тепла, но слова выходили стальными. – Ваше приближение вызывает у меня спонтанную нейронную деградацию. Прошу, соблюдайте дистанцию для моей же когнитивной безопасности. Аякс замер. Улыбка сползла с его лица. – Э-э… что? – Она сказала, отойди, камень, – перевела подошедшая Йоко, с интересом наблюдая за сценой. Уэнсдей бросила на Аякса еще один взгляд, полный холодного безразличия, и вернулась к своему кофе. Аякс, совершенно сбитый с толку и обиженный, развернулся и ушел. Через весь зал Уэнсдей почувствовала, как ее собственное тело (с Энид внутри) напряглось от ужаса и отчаяния. Отлично. Двойной удар. Уроки стали серией катастроф. На фехтовании Энид едва не выколола глаз Бианке. Ее тело, привыкшее к грации и точности Уэнсдей, совершенно не слушалось. Она двигалась неуклюже, размахивая рапирой, как мокрой лапшой. – Аддамс, ты дерешься, как пьяный тюлень! – прорычала Бианка, уворачиваясь от очередного неловкого выпада. – Что с тобой происходит? Энид лишь что-то промычала в ответ и чуть не расплакалась прямо в фехтовальной маске. Уэнсдей же пришлось страдать на уроке социологии. Работа в группе. Ее заставили сидеть в кругу с тремя самыми болтливыми девушками школы и обсуждать «динамику социальных связей у изгоев». Для нее это было все равно что для хирурга ковыряться в мусоре голыми руками. Она молчала, сверля всех взглядом, пока ее не ткнули в бок. – Энид? Твое мнение? – Мое мнение, – произнесла она голосом Синклер, – заключается в том, что социальные связи – это рудиментарный механизм выживания, основанный на страхе одиночества и иррациональной потребности в одобрении. Система по своей сути порочна и ведет к энтропии личности. В группе воцарилась ошеломленная тишина. Вернувшись в комнату перед ужином, Уэнсдей почувствовала, что еще один час в этом теле, и она совершит что-то непоправимое. Например, сожжет половину комнаты Энид в ритуальном костре очищения. Взгляд ее упал на ноутбук соседки, оставленный открытым. На экране красовался заголовок: «Блестки и Сплетни от Энид». Ею овладел исследовательский зуд, смешанный со злым, мстительным любопытством. Она села за стол. Пролистав несколько постов о «милейших ноготочках» и «краше недели», она почувствовала физическую боль. Это было преступление против интеллекта. Это требовало немедленного исправления. Ее пальцы (омерзительно ухоженные пальцы Энид) легли на клавиатуру. Она создала новый пост. Заголовок: «Анализ Бессмысленности Стадных Ритуалов: Вечеринка у Вампиров.» Текст: «Привет, мои волчата и вурдалаки! Сегодня мы препарируем недавнее социальное явление, известное как «вечеринка». Наблюдения показали, что данное сборище представляет собой хаотичное броуновское движение тел в ограниченном пространстве, сопровождаемое акустическими атаками и ритуальным потреблением крашеных жидкостей. Основная цель участников, по-видимому, заключается в коллективном избегании экзистенциальной пустоты через примитивную социальную валидацию. Уровень шума обратно пропорционален уровню интеллектуального дискурса. Вывод: мероприятие является неэффективной тратой жизненных ресурсов. Рекомендуется к посещению только в исследовательских целях или при острой нехватке материала для некролога. Ваша (обновленная) Энид.» Она нажала «Опубликовать». И почувствовала первое за день удовлетворение. Реакция не заставила себя ждать. Через минуту под постом появился первый комментарий от Йоко: «Девч, ты ок? Это кринжовее, чем пить кровь донора с анемией. Тебя Аддамс покусала?» Уэнсдей позволила себе микроскопическую, хищную улыбку. Хаос посеян.

***

Ночь. Спасительная, долгожданная ночь. Болезненный рывок – и она снова в своем теле. Свобода. Энид сидела на своей кровати, ее трясло. Она была уже не в черном платье, а в своей обычной пижаме, но выглядела так, будто только что вернулась с войны. – Что. Ты. Наделала? – прошипела она, и в ее голосе звенели слезы. – Ты унизила Аякса перед всей школой! Он теперь думает, что я сумасшедшая! И мой блог! Ты уничтожила мой блог! Мои подписчики в панике! – Я не уничтожила. Я исправила, – спокойно ответила Уэнсдей, наслаждаясь каждым звуком своего собственного, лишенного истерики голоса. – Я внесла в твой публичный образ элемент интеллектуальной честности. А Петропулос – это булыжник. Его эмоциональные реакции нерелевантны для нашего выживания. – Он не булыжник! – вскрикнула Энид. – И его чувства релевантны для меня! В этот момент Вещь спрыгнул со стола. Он подбежал к Уэнсдей и положил рядом с ней чашку с дымящимся черным чаем. Затем пересек комнату и протянул Энид яркую банку энергетика. Миротворец. Затем он вернулся к ноутбуку Энид, указал на экран и сделал несколько быстрых, стирающих жестов. – Он прав, – вздохнула Энид, вытирая слезы. – Это нужно удалить. И извиниться перед Аяксом… как-то. – Извинения – это признание слабости, – заметила Уэнсдей, но не стала спорить. Она сделала глоток чая. Горечь была прекрасна. Они сидели в тишине, каждая на своей стороне комнаты, окутанные собственными телами, как спасательными одеялами. День прошел. Они выжили. Но обе понимали, что это было только начало. Завтра им снова придется надеть чужие шкуры и выйти на сцену этого абсурдного театра. И единственное, что их объединяло, было - общее, всепоглощающее чувство отчаяния. Это было их единственное хрупкое перемирие... Или нет?