В чужой шкуре

Возвращение из крипты в комнату было похоже на пробуждение после долгого, лихорадочного сна. Мир был прежним, но они — нет. Они больше не были узницами проклятия, но добровольно стали пленницами чего-то гораздо более сильного. Они вернулись под утро, держась за руки — жест, который еще месяц назад показался бы им обеим самым диким из всех возможных кошмаров. Первые дни их новой реальности были наполнены неловкостью и тихими переговорами о границах. Нужно было закрыть все старые гештальты. Разговор с Аяксом был первым в списке. Энид нашла его у гротов, где он полировал свою коллекцию камней. Она подошла к нему одна. – Аякс, – начала она, и ее голос был спокойным и уверенным. – Я должна тебе нормальные извинения. И объяснения. Она не стала вдаваться в детали проклятия. Она просто сказала, что они с Уэнсдей были вовлечены в очень сложный и опасный магический эксперимент, который сильно повлиял на их поведение. – Это была не я, когда я грубила тебе, – сказала она. – И Уэнсдей тоже была… не совсем собой. Прости, что втянули тебя во все это. Ты хороший друг, Аякс. Он долго смотрел на нее, потом на маленький отполированный камешек в своей руке. – Значит, теперь ты в порядке? – спросил он. – Да. Теперь я в порядке. – И… ты с ней? С Аддамс? Энид улыбнулась своей настоящей, солнечной улыбкой. – Да. Аякс вздохнул, но потом тоже улыбнулся. – Ладно. Это… странно. Но вы обе выглядите… счастливее? Наверное. Так что я рад за вас. – Он протянул ей тот самый камень в форме сердца. – Держи. На счастье. В твоих новых… отношениях. Она хотя бы не заставляет тебя слушать похоронные марши? Энид рассмеялась. – Почти. Но я над этим работаю. Разговор с Йоко был другим. Она сама нашла их в комнате. Вампирша выглядела почти здоровой, лишь легкая бледность выдавала недавнее ранение. – Ну что, детективы? Спасли мир, раскрыли заговор, все дела? – она плюхнулась на кровать Энид без приглашения. – Я слышала, Крэйн получил десять лет магического надзора и полную лоботомию памяти. А Юджин отделался годом общественных работ на пчелиной ферме. Скучный финал для такого крутого сериала. – Ты предала нас, Йоко, – спокойно напомнила ей Уэнсдей. – Ага, – так же спокойно ответила та. – А вы спасли мою не-жизнь. Так что, по моей вампирской арифметике, мы квиты. Услуга за услугу. Но, должна признать, – она посмотрела на них с новым уважением, – вы круче, чем я думала. Так что если надумаете открыть свое детективное агентство, зовите. Я буду вашим специалистом по ночным операциям и саркастическим комментариям. Она ушла, оставив за собой ощущение закрытой главы и возможное начало нового, странного союза. Их быт начал медленно, но верно меняться. Это была серия маленьких уступок и компромиссов. Однажды утром Энид, набравшись смелости, принесла со своей половины одну-единственную, небольшую оранжевую подушку и положила ее в самый дальний угол кресла Уэнсдей. – Просто… чтобы у тебя был островок аномального цвета в твоем океане монохрома, – пробормотала она. Уэнсдей долго смотрела на подушку. Затем на Энид. – Оранжевый, – произнесла она после паузы, – вызывает у меня наименьшее отвращение из всех теплых цветов спектра. Но только одна. И только в этом углу. Энид просияла. Это была победа. В ответ Уэнсдей, заметив, что Энид пытается читать подаренного ей Сартра, но постоянно отвлекается на шум, однажды вечером молча положила на ее стол дорогие наушники. – Для звуковой изоляции, – коротко пояснила она. – Чтобы внешние раздражители не мешали твоему знакомству с фундаментальными проблемами онтологии. Теперь Энид могла слушать свою любимую поп-музыку, не нарушая священную тишину Уэнсдей. А Уэнсдей научилась принимать короткие, не дольше трех секунд, объятия, когда Энид возвращалась с занятий. Энид же, в свою очередь, начала ценить моменты тишины, когда можно было просто сидеть рядом и слушать, как Уэнсдей играет на виолончели. Их совместная работа тоже преобразилась. Книга, которую писала Уэнсдей, перестала быть просто готическим романом. Теперь она называлась «Метафизический детектив», и ее сюжет был до боли знаком. Энид стала ее первым читателем и самым строгим критиком. – Нет, Уэнсдей, твоя героиня не может просто пытать подозреваемого, чтобы получить информацию! – говорила она, читая очередную главу. – Она должна сначала попытаться понять его мотивацию! – Понимание — это роскошь. Боль — универсальный язык, – возражала Уэнсдей, но все же вносила правки. Блог Энид тоже изменился. «Блестки и Сплетни» ушли в прошлое. Теперь он назывался «Мрачные Тайны Нэвермора». В нем Энид, под чутким руководством Уэнсдей, публиковала разборы старых школьных легенд, анализировала странные происшествия и давала саркастические советы по выживанию среди изгоев. Блог неожиданно стал хитом. А первым и самым активным комментатором была, разумеется, Йоко, оставлявшая под каждым постом едкие, но полные восхищения замечания.

***

Финальная сцена их долгой, мучительной пьесы была до смешного обыденной. Идеальный вечер. Дождь барабанил по стеклу. В их комнате горели лишь свечи на столе Уэнсдей и гирлянда на стене Энид. Энид, сияя, листала ленту своего блога на ноутбуке. Уэнсдей, сидя в своем кресле, играла на виолончели. Мелодия была медленной, мрачной, но в ней больше не было той безысходной тоски. В ней появилась глубина, сложность, почти… нежность. На ее столе, рядом с верным черепом, в тонкой колбе стоял одинокий черный тюльпан. На полке Энид, среди плюшевых игрушек, лежал том Сартра. Вещь сидел на полу и пытался починить старую печатную машинку Уэнсдей, которая заедала после всех передряг. В комнате царил идеальный, невозможный баланс. Музыка обволакивала Энид, успокаивала. Не задумываясь, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, она начала тихо мурлыкать в такт, как огромная, довольная кошка. Это был низкий, вибрирующий звук, ее личная, оборотничья форма выражения абсолютного комфорта. Уэнсдей не остановилась. Наоборот. Она услышала этот звук и изменила мелодию. Она стала ниже, медленнее, ее ритм идеально подстроился под вибрации мурлыканья Энид. Это был их дуэт. Диалог без слов, понятный только им двоим. Виолончель и оборотень. Тьма и… уют. Энид оторвалась от ноутбука и посмотрела на Уэнсдей. Она смотрела на ее строгий профиль, на то, как ее тонкие пальцы летают по струнам, на тень от ее ресниц на бледной щеке. И ее сердце наполнилось такой безграничной, тихой любовью, что, казалось, оно вот-вот остановится. Словно почувствовав ее взгляд, Уэнсдей, не прекращая играть, повернула голову. Их глаза встретились. На мгновение мир замер. Не было больше проклятия, не было злодеев, не было страха и боли. Были только они. Две противоположности, которые сошлись в одной точке и создали свою собственную, уникальную вселенную. И тогда это произошло. Уголки губ Уэнсдей Аддамс, которые, казалось, были навсегда запечатаны в прямой линии презрения к миру, дрогнули. И медленно, почти незаметно, изогнулись вверх. Это не была улыбка. Это была лишь ее тень. Микро-улыбка. Эмпирическое доказательство аномалии, для которой у нее до сих пор не было названия, но которую Энид называла счастьем. И этого было более чем достаточно. Проклятие обернулось даром.