В чужой шкуре

Их тандем был совершенен. Ярость и грация волка, направляемые холодным, как лед, интеллектом гота. Уэнсдей двигалась по крипте, уворачиваясь и анализируя, в то время как Энид, гигантская белая фурия, разрывала тени на куски. Бианка своим светом создавала им тактическое преимущество, отгоняя тьму и ослепляя Крэйна. Вещь, сидя на загривке волка, жестами указывал на угрозы, которые не видели другие. Они были единым организмом, рожденным в хаосе и отточенным в битвах. Ансельм Крэйн, до этого уверенный в своей победе, начал терять самообладание. Его магия, основанная на страхе и контроле, давала сбой перед лицом этой первобытной ярости и безупречной стратегии. – Невозможно! – прорычал он, отступая к алтарю. – Две сломанные игрушки не могут… Его прервал рывок Энид. Она метнулась вперед, игнорируя теневые щупальца, и ее мощные челюсти сомкнулись на руке Крэйна, державшей ритуальный кинжал. Раздался хруст кости и полный боли крик. Кинжал выпал из его руки. Но Крэйн был не так прост. Собрав остатки силы, он выставил вперед другую руку и метнул в волка осколок концентрированной тьмы. Энид попыталась увернуться, но осколок все же задел ее по касательной, оставив на белоснежной шкуре на ее боку кровоточащую рану, от которой исходил неестественный холод. Волк взвизгнул от боли и отскочил назад. И в этот момент мир для Уэнсдей Аддамс сузился до одной точки. Она увидела кровь на белом меху. Увидела боль в глазах зверя, который был ее Энид. И холодная, расчетливая логика, руководившая ею всю битву, испарилась. На ее место пришло нечто иное. Нечто куда более древнее и мощное. Ярость. Не аналитическая, а чистая, всепоглощающая ярость. Ее глаза, темные и бездонные, стали похожи на два куска обсидиана. – Ты ее ранил, – произнесла она, и ее голос был настолько тихим и лишенным эмоций, что пробирал до костей. Это было страшнее любого крика. Не дожидаясь ничьей команды, она бросилась вперед. Она не была воином, как Энид, но ее движения были выверены, точны и смертоносны. Она увернулась от вялой атаки Крэйна, схватила с алтаря тяжелый гримуар и с силой, рожденной адреналином, обрушила его на голову алхимика. Тот рухнул на пол без сознания. Одновременно с этим Бианка, видя, что враг повержен, направила свой свет на Руку Славы. Древний артефакт, «якорь» проклятия, зашипел и задымился под потоком чистой энергии, а затем с тихим треском рассыпался в прах. В этот момент Уэнсдей и Энид закричали. Связь, державшая их вместе, оборвалась. Это было похоже на разрыв жизненно важного органа. Болезненная, ослепительная пустота. Они упали на пол рядом друг с другом. Битва была окончена. На алтаре послышался стон. Юджин медленно приходил в себя, его глаза испуганно моргали, пытаясь сфокусироваться. Он увидел поверженного Крэйна, разъяренного белого волка (Энид) и мрачную фигуру Уэнсдей. – Я… я не… он заставил меня! – пролепетал он, пытаясь сесть. – Он сказал, что убьет моих пчел! А потом… он сказал, что поможет мне стать сильнее, чтобы такие как ты, Аддамс, больше не смотрели на меня свысока! Простите… я… – Заткнись, Оттингер, – резко прервала его Бианка, подходя к нему. Ее голос был полон ледяного презрения, но и капли усталой жалости. – Твои жалкие оправдания сейчас никому не интересны. Ты был пешкой. Глупой, но полезной. А теперь будешь еще полезнее.

***

В крипте повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Уэнсдей медленно села. Она была в своем теле. Свободна. Но ощущение свободы было странным, горьким. Она посмотрела на Энид, которая все еще была в форме огромного волка и скулила, зализывая рану на боку. Рядом с ней сидел Вещь и успокаивающе поглаживал ее по голове. Бианка подошла к телу Крэйна, все еще лежащему без сознания. – Что ж, – сказала она, ее голос был усталым. – Похоже, представление окончено. Она посмотрела на Уэнсдей, потом на волка-Энид, на их спутанные волосы, порванную одежду и ту невидимую нить, что все еще связывала их взгляды. Она все поняла. И проявила неожиданный такт. – Оттингер, – позвала она, – поднимайся. Поможешь мне дотащить этот мешок с костями. Юджин, дрожа, поднялся на ноги. – Я позабочусь о нем, – кивнула она на Крэйна. – Использую свой голос, заставлю его забыть последние пару часов и сдам директору. А ты, Юджин, расскажешь все, как было. И будешь надеяться, что твое раскаяние учтут. А вы… – она сделала паузу. – Кажется, вам нужно побыть наедине. Она без труда взвалила на плечо бесчувственное тело алхимика, а Юджин подхватил его за ноги. Не оглядываясь, они покинули крипту. Дверь за ними закрылась, и героини остались одни. Посреди разгрома, при свете догорающих свечей. Уэнсдей подползла к Энид. – Ты ранена. Волк в ответ лишь тихо заскулил и ткнулся ей мокрой мордой в руку. Но спокойствие не приходило. Наоборот. Трансформация прошла, но эмоциональная буря, вызванная битвой и болью, не давала ей вернуться обратно. Звериная сущность взяла верх. Ее глаза горели не разумом, а яростью и растерянностью. Она не могла успокоиться. Она зарычала, низко и угрожающе, поднялась на лапы и нависла над Уэнсдей. Она была огромной, мощной, дикой. Инстинкты переполняли ее. Перед ней был не враг. Но и не друг. Просто… объект. Центр ее смешавшихся чувств. С неожиданной силой она схватила Уэнсдей пастью за плечо — не кусая, но властно — и подняла в воздух, встряхнув, как тряпичную куклу. Уэнсдей не испугалась. В глазах зверя она видела не злобу, а панику. Панику души, потерявшейся в собственном теле. – Энид, – произнесла она твердо и четко, глядя прямо в горящие глаза волка. – Посмотри на меня. Это я. Уэнсдей. Волк замер, продолжая держать ее в воздухе. Его рычание стихло. Он слушал. – Ты в безопасности. Я в безопасности. Мы победили, – продолжала Уэнсдей, ее голос был якорем в этом море хаоса. – Я знаю, ты меня слышишь. Ты всегда меня слышала. Ты чувствовала мой холод. А я… я видела твою боль. Я видела твои кошмары. Я чувствовала твою силу. Она сделала глубокий вдох. Слова давались ей с трудом. Они были чужеродными, непривычными. Но они были необходимы. – Все, что я говорила о наблюдаемых феноменах и аномалиях… это была ложь. Вернее, трусливая попытка облечь в научную форму то, что я не могла понять. Я не изучала тебя, Энид. Я… я чувствовала. И то, что я чувствую к тебе… Для этого в моих словарях нет подходящего термина. Но ты… ты не усложняешь задачу. Ты и есть задача. И ее решение. Ты — единственная аномалия, которую я не хочу исправлять. Она замолчала. Это было самое откровенное, самое уязвимое признание в ее жизни. Она отдала ей свое единственное настоящее оружие — правду. Это сработало. Разум в глазах волка начал возвращаться. Желтый огонь ярости сменился знакомым голубым светом, полным удивления, шока и… чего-то еще. Чего-то теплого и всепоглощающего. Рычание сменилось тихим скулением. Она осторожно опустила Уэнсдей на пол. А затем ее тело начало содрогаться в обратной трансформации. Это был такой же болезненный процесс. Кости ломались и вставали на место. Мех втягивался под кожу. Через минуту на полу, свернувшись калачиком, лежала абсолютно нагая, дрожащая Энид. Она подняла на Уэнсдей глаза. В них больше не было звериной ярости. Только человеческие, слишком человеческие эмоции. Шок, облегчение, и… безграничная нежность. Она попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Она едва сдерживала новую волну эмоций — уже не боли, а любви. Она хотела встать, хотела обнять ее, но тело ее не слушалось. Уэнсдей видела эту борьбу. Видела эту невысказанную нежность. И сделала то, что еще вчера казалось немыслимым. Она опустилась рядом с ней на холодный каменный пол и сама поцеловала ее. Поцелуй был медленным, глубоким, полным тихой благодарности и новообретенного понимания. Он не требовал ответа. Он был даром. Но Энид ответила. В тот момент, когда их губы соприкоснулись, в ней взорвалось все. Вся нежность, вся страсть, вся любовь, которую она так долго сдерживала. Она забыла о ране, о наготе, о камнях под спиной. Она притянула Уэнсдей к себе, и их поцелуй из нежного превратился в требовательный, голодный. В эту ночь инициатива принадлежала ей. Она больше не была испуганной жертвой, нуждающейся в контроле. Она была силой, вырвавшейся на свободу. Она была оборотнем, нашедшим свою пару, и ее инстинкты требовали утвердить эту связь, запечатлеть ее на коже, в душе. Ее губы скользнули с губ Уэнсдей на ее челюсть, шею, на то самое плечо, которое она схватила пастью в приступе звериной растерянности. Там, сквозь тонкую ткань рваной блузы, виднелись четкие следы ее клыков – два маленьких полумесяца, уже подернувшихся синевой. – Твое плечо... – прошептала Энид, ее голос был хриплым от невыплаканных слез и нахлынувшего желания. Ее губы коснулись укуса – сначала нежно, исследующе, затем горячим, влажным поцелуем. Она чувствовала, как Уэнсдей вздрогнула, услышала ее сдавленный вдох. Это не было болью. Это было признанием, воспоминанием, искрой. Уэнсдей отдалась. Не пассивно, а сознательно, жадно. Анализ замолчал. Остались только ощущения: грубый камень под спиной, жар кожи Энид, ее влажные губы на шее, ее руки, исследующие контуры ее тела под изорванной одеждой. Впервые за долгое время Уэнсдей позволила себе просто чувствовать. Она запрокинула голову, подставляя шею горячим поцелуям Энид, ее пальцы вплелись в пепельные волосы девушки, не направляя, а лишь следуя за ее движением, ощущая ее силу и нежность. Ее собственное дыхание участилось, тело отозвалось на прикосновения глубокой, томной дрожью. Именно тогда Энид увидела его. Взгляд Уэнсдей, обычно такой нечитаемый, был открыт, уязвим, полон немого вопроса и… вызова. Уэнсдей опустила голову к шее Энид, ее губы не целовали, а присасывались к разгоряченной коже. Сильно. Страстно. Она хотела оставить свой след. Чувствовать, как кожа под ее губами нагревается, наливается кровью, как формируется темный, отчетливый знак принадлежности. Энид аж застонала – низко, протяжно, когда боль от засоса смешалась со странным, щемящим наслаждением. И она не заставила себя ждать. Ее руки, сильные и уверенные после трансформации, скользнули под рваную ткань блузы Уэнсдей, откидывая ее. Ее прикосновения к обнаженной коже были утверждением права. Она перевернула Уэнсдей на спину, ее тело нависло над ней, заслоняя мерцающий свет догорающих свечей. Ее взгляд горел. Она целиком захватила губы Уэнсдей в глубокий, властный поцелуй, ее руки опустились на ее бедра, крепко удерживая, разводя их. Проникновение подарило им новую волну ощущений. Одновременно Уэнсдей ответила на поцелуй, ее руки обвили шею Энид, пальцы впились в ее плечи. В какой-то момент Уэнсдей, движимая внезапным порывом, перевернула их. Теперь она оседлала бедра Энид, глядя на нее сверху вниз. Ее глаза, темные и бездонные, сияли торжествующей властью и… наслаждением. Она любовалась Энид снизу: ее растрепанными волосами, разгоряченной кожей, вздымающейся грудью, тем самым засосом на ее шее. Она чувствовала, как Энид в ней двигается навстречу и как под ней ее бедра ищут контакта, как она наслаждается и нуждается в ответной ласке. Этот контроль, эта власть над желанием другого – возбуждали ее не меньше, чем прикосновения. Опустив одну руку, Уэнсдей скользнула пальцами по шее Энид, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей. Затем ее ладонь легла ей на горло. Не сжимая, не причиняя боли. Просто легла – твердо, недвусмысленно, как символ обладания. Эффект был мгновенным. Энид замерла, ее глаза расширились, а затем закрылись на секунду, глубокий, сдавленный стон вырвался из ее груди. Ее бедра дернулись вверх сильнее, прижимаясь к Уэнсдей с новой, животной силой. Это было глубочайшим возбуждением, откликом на ее молчаливый приказ, на принятие ее власти даже в момент, когда она, казалось, отдалась. Уэнсдей почувствовала это всем существом. Она слегка, едва заметно, усилила давление ладони – не чтобы перекрыть дыхание, а чтобы напомнить о своем присутствии, о своем контроле. Одновременно ее бедра начали двигаться – медленно, томно, наслаждаясь каждым трением внутри о пальцы, каждым вздохом Энид под ней. Она видела, как Энид закусила губу, как ее свободная рука обвила талию, притягивая ближе, пальцы впились в спину Уэнсдей, как ее тело напряглось в предвкушении. Энид приподнялась на локтях, их груди соприкоснулись, губы снова слились в жгучем поцелуе, прерываемом рваным дыханием. Свободной рукой Уэнсдей скользнула меж разгоряченных бедер Энид. Они двигались вместе, наращивая ритм. Руки исследовали, касались, сжимали. Энид проводила ладонями по спине Уэнсдей, ощущая напряженные мышцы под кожей. Уэнсдей опустила голову, ее губы скользили по ключице Энид, оставляя легкие следы. Воздух наполнился шепотом, стонами, прерывистыми рычащими звуками, вырывавшимися из горла Энид по мере нарастания волны. Свечи трепетали, отбрасывая гигантские, пляшущие тени их сплетенных тел на стены склепа. Волна накрыла Уэнсдей первой. Она вскинула голову, ее тело выгнулось в немом крике, пальцы впились в плечи Энид. В этот мгновенный, ослепительный миг полной утраты контроля и бездонного наслаждения, ее губы прижались к мочке уха Энид. Горячее дыхание, смешанное с ее собственным стоном, обожгло кожу. И сквозь него прорвался шепот, низкий, хриплый, полный неожиданной нежности и абсолютной власти: – Хорошая… девочка… И одновременно ее зубы сомкнулись на мочке уха. Не кусая до крови, но ощутимо, властно. Эффект был взрывным. Из груди Энид вырвался сдавленный звук – нечто среднее между глубоким стоном и коротким, подавленным рыком удовлетворения. Ее тело вздрогнуло всем объемом, безумно прижалось к Уэнсдей, а затем обмякло в финальной, долгой судороге наслаждения, подхваченной эхом оргазма Уэнсдей. Она вцепилась в Уэнсдей, зарылась лицом в ее шею, ее дыхание было горячим и прерывистым на ее коже. Они лежали на грубой, прохладной одежде Уэнсдей, брошенной на каменный пол крипты. Тела тяжелые, кожа липкая от пота, дыхание постепенно выравнивалось. Свечи догорали, отбрасывая на стены дрожащие, мирные тени. Среди пыли, тлена и напоминаний о смерти они нашли остров живой, дышащей страсти и глубокой связи. Все было кончено. И все только начиналось. – Уэнсдей? – тихо позвала Энид, ее голова лежала на груди у своей соседки, пальцы лениво водили по коже, ощущая следы своих прикосновений и укус на плече. – Ммм? – Мы… мы только что… сделали это в склепе? На полу? Среди мертвецов? – в ее голосе звучала смесь ужаса, веселья и глубокого, безмятежного удовлетворения. Уэнсдей на мгновение задумалась, а затем на ее губах появилась едва заметная, но абсолютно искренняя улыбка. – Да, – ответила она. – Идеальное место для первого свидания. Романтично.