— Поцелуй меня, Джон.

— Меня пугает Райли. Он пугает меня до чёртиков, Фара. Голос девушки на другом конце линии немного трещит, расслышать речь почти невозможно. Связь в этой части Ливерпуля крайне посредственная, и Джон потирает глаза, перемешивая в голове только что сказанное. Он наконец-то признался кому-то в том, чего так долго опасался. Во-первых, он рассказал про Саймона. Это ошибка, но вынужденная. Как получить плохую отметку, но отстоять границы. Он этим и занимался. А во-вторых, Фаре было просто нечего сказать: она молчала, пока Мактавиш сам не заговорил. Он мешал в стакане для сока вино так, будто это имело хоть какое-то значение; не планируя напиваться, Джон старался себя успокоить перед очередной встречей. — Попробуй с ним поговорить. — всегда говорят одно и то же, и Джон никого не может в этом обвинять. Он даже не может обвинить самого Саймона, не может — и всё. То, что случилось с ними за всё это время, то, что Райли пережил, думая, что Мактавиш не вернётся с того света — сломало всех. — Мне было легче пережить всё это, пока я был в армии. — Я понимаю, детка, — Фара вздыхает так, будто общается со старшим братом, и разочарование и боль в её голосе не скрыть, как ни крути, — Но поговори. Спроси, что именно не так. Или расскажи мне подробнее! — Прости, не могу. — Тогда напиши утром, ладно? — Ладно. Не полегчало. Снова не полегчало. После разговора в небольшой кухне повисла такая тишина, что Джону моментально захотелось это исправить: он поднялся, утёр подступающие раздражающие слёзы, поднял голову к потолку и проморгался. — Ненавижу. Включил телевизор, музыкальную систему, создал визуальный и аудио шум, выстроил в ряд купленные недавно книги, дрожащей рукой поправил на себе цепочку. Они привыкли видеться по пятницам раз в неделю. Каждый раз, без исключений. Но Райли изменился. И не только он. Мактавиш опустил голову, рассмотрел себя внимательнее; провёл рукой по зачёсанным набок волосам, пустил руку под ремень джинсов, чтобы немного вытащить край тёмно-синей рубашки. Ему казалось, что всё не так. Что каждая мелочь в нём сегодня отвратительна и мерзка. Так было не из-за негативных чувств к Саймону: они друг друга уже давно любили, чувства под сомнения никогда не ставились, хоть и слов было мало. Джон не мог припомнить, когда в последний раз слышал от Райли что-то о любви. Обычно он выражался прикосновениями или разговорами, а в последнее время стал… …таким славным. И странным. Когда раздался звонок в дверь, Джон почти вздрогнул, хотя обычно не реагировал. От волнения пересохло во рту, и он подхватил стакан с недопитым вином, проходя в прихожую. Открыл, увидев знакомое лицо, наполовину скрытое. Саймон прошёл в квартиру и, дождавшись, пока щёлкнет замок, медленно стянул пальцем чёрную маску с подбородка. Его лицо было спокойным, хоть под глазами оставались тёмные тени, губы, изогнутые и приятные, остались приоткрытыми в немом приветствии. — Как ты? — тихо спросил Мактавиш. Саймон снял куртку, оставаясь в чёрной кофте с подвёрнутыми рукавами, и неуверенно пожал плечами. Это только начало. Джон прекрасно понял, что произошло в прошлый раз, но не мог этому поверить. В прошлый раз… — Жив. Не ранен. Скучал по тебе. Джон допил всё, что оставалось в стакане, и встретились они с Райли только в гостиной. Тот ходил вдоль книжных полок, трогая корешки непрочитанных романов, но взгляд был слишком далеко. Мактавиш же, затаив дыхание, ждал. Ждал и боялся. Господи, как же он боялся этой перемены: он не боялся её как события. Он боялся того, что это спровоцировало. Он был шокирован до последнего, а сейчас не находил себе места. Саймон повернул к нему голову и обаятельно, но криво улыбнулся, и от этой улыбки у Джона всегда что-то вздрагивало слишком глубоко. — Сегодня мне пришлось воткнуть в бедолагу целых два ножа. По обеим сторонам его горла. Оно было… такое широкое, знаешь, Джонни? — Да. Сейчас перед ним Гоуст. Рослый, крупный, мускулистый специалист, убийца, солдат, лейтенант. Мастер своего дела, полный решимости и жажды крови. Весь в чёрных татуировках, с бледноватой кожей, короткими волосами, торчащими чёлкой. С мелкими морщинками у глаз и губ. И ему легко стать другим собой. Джон боялся. Не так, чтобы разреветься или пуститься в истерические попытки вернуть прежнего Саймона обратно — нет, он не настолько эгоистичен. Он пытается понять, что произошло. Что именно в их сложных отношениях изменилось настолько, чтобы сдвинуть Райли с крайней степени жестокости… сюда. Он наконец-то подходит, немного опускается, чтобы прикоснуться, и делает это медленно до одуряющей дрожи: кладёт огромную ладонь на грудь Мактавиша, цепляет пальцами там, где расстёгнута пара пуговиц. Его тёплые пальцы поддевают и цепочку, и он наклоняется ещё сильнее, когда приоткрывает рот: — Поцелуй меня, Джон. Сердце вновь пропускает удар, как и в тот раз, и сегодня Саймон просит его таким же тоном. Тихим, глухим, полным желания. Пассивным тоном, который скоро может надломиться ещё сильнее. К собственному стыду Джон ощущает тёплый прилив по всему телу. Саймон сейчас выглядит почти жалостливо, его губы немного искажены, будто вот-вот дрогнут в болезненной усмешке. Дыхание тяжёлое, глубокое, завораживающее. Здесь они не солдаты. И здесь Саймон меняет команду. Когда Мактавиш дотрагивается до его губ своими, то первое, что слышит, это облегченный выдох. Саймон ему поддаётся, он держится в стороне, позволяя целовать себя, а не делать это в ответ; шевелится слабо, берёт руку Джона, кладёт её на поясницу. Расставляет его пальцы, заставляет их вжаться грубее обычного. От такого легко срывает крышу. Во всех смыслах — когда твой некогда жестокий и властный партнёр разрешает творить с собой такое… Хочется продолжать. Джону нравится, как всё проходит. Ему нравится, что Саймон постепенно открывается с новых сторон, но то, что всё это произошло после ранения и отставки… Пугает. У Мактавиша есть силы, он не слабак и физически развит, так что с лёгкостью может представить и выполнить всё, о чём Райли попросит. И он просит. Просит шёпотом, захлебывающимся от стыда и возбуждения: — Сними с меня кофту. Джон почти хнычет, ощущая, как ему хочется всё больше и больше. Разговор с Фарой не имеет никакого значения и смысла, когда он слышит Саймона. Когда его рот похабно раскрыт, а пальцы Джона уже поддевают его кофту — пути назад не будет. Он готов сделать всё. Всё, лишь бы Саймону это нравилось. Чтобы этот взрослый мужик с обворожительно резкими чертами лица благодарил его. Чтобы он… — Блять… — теперь захлёбывается уже Джон, почти спотыкаясь, когда видит, как Райли опускается перед ним на колени, — Господи, блять-блять-блять… Неверие не отпускает до последней секунды. До той самой, когда Саймон опускает голову, его плечи и тело напрягаются, когда он прячет от мира глаза. И когда его длинные пальцы расстёгивают ширинку Мактавиша, почти сдирают с него джинсы по середину бедра. Джона трясёт от возбуждения, но он осмеливается и кладёт подрагивающую ладонь на голову Райли, мягко проникая кончиками пальцев в волосы: — С-Саймон… — он сглатывает, ощущая на вставшем ещё от поцелуя члене, и зажмуривается, когда тёплая ладонь на нём двигается, размазывая смазку. Что происходит. Боже, что происходит… Его рот горячий. Горячий, глубокий и, мать его, он делает всё правильно. Саймон Райли берёт в рот, пускает по головке язык, заставляя ноги дрожать ещё сильнее. Джон опасается, что если посмотрит на него, если откроет глаза, то окончательно чокнется. Одного осознания вполне достаточно, чтобы кончить прямо… Райли немного двигается, словно толкается головой в ладонь Джона. Он просит его молча. Он снова это делает. «Возьми меня за волосы» Он попросил это в прошлый раз, когда они целовались, пьяные до головокружения, а сейчас Райли просит это одним только жестом, он вбирает его член в рот и смачивает слюной так, что можно ещё раз сойти с ума. Пальцы Мактавиша грубой хваткой впиваются в голову старшего, жмут волосы, и это заставляет хотеть ещё большего. Вот, что было нужно. Вот, чего так хотелось. И Джону это нравится. Горечь его непонимания тлеет точно там же, где и осознание правды — Райли делает ему хорошо. Он хочет это делать, он давно этого хотел. А Джон молча открывает рот и уже не контролирует себя, ему хочется кончить в него — и эта мысль бренно накрывает остатки сознания. — Саймон, я сейчас… — он говорит чуть ли не сквозь зубы, и оргазм подступает оглушительно быстро. Но Саймон не отстраняется. Он затихает, утирает рот, и глаза его настолько похабно блестят, что Мактавиш застёгивает джинсы дрожащими руками. Голос сбивается, тело пульсирует, а голос в голове орёт о том, что он проиграл. И выиграл одновременно. — Что только что было… — То, что было. — отвечает Райли. Он, полуголый, до обморока красивый, с растрёпанной головой, уходит в ванную комнату и пропадает там минут на двадцать. Джон всё это время допивает целую бутылку. Его шок так и не пропадает — он облепил его всего неудобной одеждой. Он всё ещё представлял губы лейтенанта на своём члене. Это произошло. Перекрошило в нём всё, что могло, но произошло. То, чего он не смог бы ни в одной из вселенных представить, случилось. Довело его до пика и шумит водой в соседней комнате. Когда Саймон возвращается, то на нём всё ещё нет кофты. Он не надолго задерживается в проходе, глядя на Джона, сидящего посреди дивана и глядящего в беззвучные картинки на телеэкране. Он не понимает, что чувствует, кроме безоговорочной любви к Райли. Кроме восторга за то, что он делает с ним и… за то, что позволяет с недавних пор. И снова это происходит. Саймон садится перед ним на колени. Кладёт голову на его ноги, опускается не в мольбе, а в каком-то слишком своеобразном ритуале. Говорит слишком глухо: — Мне понравилось. Чёрт. — Ты шикарен, Саймон Райли. Я просто не понял… почему? — Скажи мне, что я хороший. Джона пронзает это самое чувство. Он несколько раз растерянно моргает, ожидая, что ослышался. Нет, он точно услышал именно это. — Что..? — шепотом переспросил он. — Скажи мне, блять, что я хороший. Что я всё сделал, как надо. Вот он, страх. Не перед смертью, не перед потерей разума или того, что его, возможно, уже потерял сам Райли. Страх этот глубокий, тёмный, наравне с тягучим желанием взать Саймона за лицо и поднять его. — Саймон, ты хороший мальчик, — от слов Мактавиш покрывается мурашками, пугающе приятными, — Ты мой хороший мальчик. Райли наконец-то поднимает голову. Он всё ещё на коленях, но руки положил Джону на бёдра. И до чего же это всё похабно. Тени под его глазами выглядят как несмытая косметика, губы стали ярче. От Райли пахнет ментоловой зубной пастой, а Мактавиш вновь и вновь вспоминает, как кончил. И Саймон берёт его руку, разжимает пальцы. Смотрит в глаза неотрывно, серьёзно, но его челюсть единожды вздрагивает. Единожды. В тот момент, когда он укладывает руку Джона на своё горло и осторожно, мягко прижимает пальцы так, чтобы он его взял: — Командуй, Мактавиш. — О, блять, нет… — говорит тот едва различимо-пьяно, почти переходя на чистый шотландский, — Нет-нет… — Ну, почему же нет? — Саймон наклоняет голову, — Я твой грёбанный побитый пёс. И я у твоих ног. В его глазах слишком много тьмы. Той, от которой Мактавиш часто бежал, но она преобразовалась во что-то новое. Это не шутка. Не шутка, потому что Райли его слушается. Джон сжимает его горло до допустимого напора, но только чтобы рывком притянуть ближе. Чтобы заставить Райли свалиться на него, сесть на бёдра и, в силу роста, оказаться сверху. Саймон опускает голову снова, Джон нащупывает его пульс, слышит сбитое и рваное дыхание. Ему кажется, что они оба вот-вот упадут в обморок — сердце бьётся, как бешеное. У обоих, как одно на всех. — Почему? — спрашивает Мактавиш в самое ухо, накрывая его губами, — Саймон, почему? — Потому что я хочу быть твоим. Слов не находится. Джон понимает, что и сам не против. Да, он не против. Он толкает Саймона под себя, заставляя распластаться по дивану и ждать, зажмурившись, пока его жадно искусают. У него нет сил держаться — и это нормально. Он оставляет на нём широкие пятна, выискивает места, на которых легче всего вызвать этот полноценный, жалкий стон. Стон взрослого мужчины, знакомого с каждой тварью в аду. Стон, который умоляет о продолжении. Саймон накрывает лицо ладонями, когда Джон останавливается, тяжело дышащий и почти кончивший от одних только звуков. — Мактавиш… Звучит так, будто Райли уже на грани к срыву голоса. Он не до конца, кажется, даёт себе отчёта о том, что творится. Что происходит. Что его тело всецело отдано какому-то шотландскому парню. — Что? — Джон смотрит в глаза и ждёт. Райли морщится, но приподнимается, упираясь одним локтем в диван. Он выглядит испорченным, но это не отменяет природной красоты, своей, мужской. Неоднозначной. Он опускает руку в карман джинсов и легко кладёт её на раскрытую ладонь Джона: на ней отблескивает тонкое серебряное кольцо, переливаясь в желтоватом свете вечерних ламп. Саймон смотрит предельно серьёзно, а Джон, застывает, глядя на свою руку и слыша, как в ушах постепенно набирается шум. Шум этот прервать так же легко, как и создать, потому что Райли двигается ближе, мягко берёт его за голову и, оказавшись слишком близко, шепчет: — Скажешь мне «да»?