Холодный расчёт

Банкет в «Амфитрионе», лучшем отеле города, был таким же фарсом, как и сама церемония. Хрустальные люстры заливали зал ослепительным, холодным светом, отражаясь в бесчисленных бокалах и начищенных до зеркального блеска столовых приборах. Воздух был густ от аромата дорогих трюфелей, выдержанного коньяка и кубинских сигар. Помещение гудело от смеха, слишком громкого, слишком натянутого, создавая удушливый коктейль празднества. Криминальная элита города подходили к ним с поздравлениями и подарками в конвертах нескончаемым потоком — доны, консильери, капореджиме, киллеры в смокингах и их жены в платьях, усыпанных бриллиантами, чей холодный блеск казался отражением их душ. Гермиона сидела рядом с Драко за главным столом на возвышении, словно чучело на троне. Ее платье, шедевр портновского искусства, внезапно стало тесным, колючим саваном. Каждый мускул ее тела был напряжен до предела. Каждое прикосновение Драко — случайное касание руки, когда он брал бокал, его локоть, задевавший ее руку — заставляло ее внутренне содрогаться, как от удара током. Она улыбалась. Улыбка была заученным, механическим движением мышц, не доходящим до глаз. Мужчина с лицом, изборозжденным шрамами и морщинами, крепко пожал руку Драко. От него несло приторным одеколоном, водкой и потом. Его мутный взгляд скользнул по Гермионе, оценивающе и похотливо. — Красивое приобретение, Драко. Такой алмаз я бы из дома ни на шаг не выпускал. — Его хриплый смех заставил Гермиону скривиться. Подойдя ближе к Гермионе, мужчина потянулся к ней, чтобы поцеловать руку в знак приветствия. Его липкие руки и жирные от стейка губы, которые задержались на её руке на несколько мучительных секунд дольше положенного, вызывали холодные, противные мурашки по спине. Гермиона едва сдержала порыв вытереть руку о скатерть. Ей хотелось помыться. Смыть с себя их взгляды и прикосновения. Каждого из них. И забыть этот день, как страшный сон. Страх, который уже клубился в ней, страх предстоящей ночи, когда эта бутафория кончится и они останутся наедине в роскошной клетке президентского люкса ради консумации брака, вдруг сжал ее горло ледяной рукой. Ей нужна была хоть какая-то иллюзия контроля. Хоть тень защиты. Ее взгляд, отчаянный и быстрый, метнулся по столу и зацепился за нож для рыбы. Он лежал подле ее нетронутой тарелки с осетриной. Его лезвие было длинным и тонким. Идеальным. Сердце колотилось как бешеное. Она огляделась. Драко был погружен в тихий, но явно напряженный разговор с высоким мужчиной в очках. Остальные гости вокруг смеялись, пили, не обращая на нее внимания. Пальцы, дрожащие от адреналина, нащупали холодную металлическую рукоять ножа. Она схватила его крепко. Затем, плавным, будто случайным движением, она отвела руку в сторону, к складкам своего пышного платья. Лезвие скользнуло под тяжелый слой шелка и кружев. Она прижала его к бедру, к подвязке чулка. Острая сталь уперлась в кожу — холодная, реальная, ужасающе обнадеживающая. Её маленький гарант безопасности. Когда последние гости, наконец, расползлись по своим Роллс Ройсам и Майбахам, а фальшивый блеск праздника померк, Драко и Гермиону проводили в президентский люкс, сияющий бездушным изяществом. Широкие окна открывали панораму ночного города, но ни один из них не смотрел наружу. Тяжелая, наэлектризованная тишина повисла между ними, густая, как смог. Драко, не глядя на Гермиону, сбросил смокинг на спинку дивана из синего бархата и направился к мини-бару. Звон хрусталя был неестественно громким в этой тишине. Он налил себе виски, золотистая жидкость плеснулась в тяжелом бокале. — Я не буду с тобой спать, — прозвучал ее голос, резкий и хрустально-четкий, как удар по стеклу. Он не обернулся. Сделал глоток, поставил бокал. Его движения были медленными, преднамеренными. После чего он также неспешно обернулся и со скучающим видом направился в её сторону. — Не подходи. — Ее пальцы судорожно сжались на скрытом в складках платья ноже. Он все также не реагировал. — Я сказала, не смей подходить ко мне! — Слова вырвались прежде, чем она осознала движение, нож был в ее руке, лезвие направлено на него, дрожащее от адреналина и ненависти. Лишь слегка покосившись на нож, он усмехнулся уголком рта и прошел мимо нее к огромной кровати, застеленной черным шелком. — Боже, да успокойся ты, — его голос был низким, лишенным всякой интонации. — Меня это абсолютно не интересует. Не глядя, он схватил одну из подушек и тяжелое бархатное одеяло, после чего направился к большому дивану, стоящему в дальней части номера. — Что ж, это… — Она чувствовала себя чертовски неловко. — …это замечательно. Но…нам нужно обсудить, как мы будем жить дальше. Он лишь молча устраивал себе спальное место. — Мы должны установить какие-то правила, — настаивала Гермиона. Он остановился, его спина была напряжена. — Я не хочу сейчас ничего обсуждать. Я устал от этого цирка и хочу спать. — Мне плевать, чего ты хочешь! Меня запихнули в это безумие, словно тряпичную куклу, и раз уж мне придется провести остаток своей жизни с таким уродом, как ты, я бы хотела сразу, на берегу обозначить наши границы. Драко развернулся. Его серые глаза, холодные и бездонные, как омут, скользнули по её лицу, на его губах появилась короткая, беззвучная усмешка. И она показалась Гермионе опаснее любого крика. Он сделал шаг к ней. Она инстинктивно отступила, вновь подняв нож. — Стой где стоишь, Малфой! — Ее голос сорвался. Он проигнорировал. Еще шаг. Его рука молниеносно, без труда выхватила нож из ее пальцев с такой силой, что она почувствовала, как сводит сухожилия. Оружие с глухим лязгом отлетело в угол, затерявшись в персидском ковре. Прежде чем она успела вдохнуть, его ладонь, твердая и неумолимая, как стальная ловушка, сомкнулась на ее горле. Он прижал ее к стене, холодный мрамор впился ей в спину. Его лицо было в сантиметрах от ее, дыхание пахло дорогим виски. — Хочешь говорить? Окей, давай поговорим, — его голос был низким, шипящим, как раскаленное железо в воде. — Я в гробу видал тебя и твою семейку, и мне стыдно перед предками за то, что наша кровь будет запачкана твоим жалким, нелепым кланом. Одна мысль о том, чтобы спать с тобой, вызывает у меня рвотный рефлекс, так что можешь перестать играть из себя жертву маньяка, мне не нужны ни твое тело, ни твое сердце, ни-че-го. Ты поняла меня? — Его рука сжалась на её шее чуть сильнее. Недостаточно, чтобы сделать больно, но достаточно, чтобы Гермиона не издавала ни звука, лишь сдержанно кивая. — Мы будем жить в поместье Малфоев. У тебя будет своя комната. Своя жизнь. Даже своя карточка — трать, сколько влезет, на свои жалкие тряпки или цацки. Хочешь установить между нами правила? Хорошо. Тогда запомни эти три. Первое — не трогай меня, не лезь ко мне, играй в своей песочнице, или чем ты там обычно занимаешься, и не мешай большому дяде решать его взрослые дела. Второе — если я узнаю, что ты порочишь мой клан или мою фамилию дешевыми интрижками, если хоть один слушок выйдет за пределы стен, я оторву член тому, с кем ты решишь покувыркаться, и затолкаю тебе в рот. — Она с трудом сдерживалась, чтобы не плюнуть ему в лицо. — И не обольщайся, мне плевать, с кем ты спишь. Но не плевать на честь клана. Так что если уж так приспичит раздвинуть ноги — позаботься, чтобы никто, никто об этом не узнал. И третье — знай свое место и помни, с кем разговариваешь. — Ублюдок! — выдохнула она, пытаясь вырваться, ее пальцы впились в его руку. Он лишь сильнее прижал ее к стене, его взгляд был ледяным и абсолютно пустым. — Третье, — повторил он медленно, отчетливо. — Знай. Свое. Место. В тот миг, когда его хватка чуть ослабла, инстинкт взял верх. Она рванулась вперед и впилась зубами в его руку, что держала ее за горло, со всей силой отчаяния и ярости. Теплая, солоноватая кровь заполнила ей рот. — Аааргх! Херова сука! — он рывком отдернул руку, на его запястье зияли четкие следы зубов, из которых сочилась алая кровь. Она отплюнулась, ее глаза горели. — Послушай теперь меня! Во-первых, мне не нужны твои мерзкие деньги. Во-вторых, если ты хочешь моего уважения — заслужи его, а не пытайся выбить силой. И в-третьих, — она выпрямилась, смотря ему прямо в глаза, ее голос дрожал, но был тверд, — я тебя не боюсь. Знаешь почему? Потому что ты можешь сделать со мной все что угодно… но нет ничего, ничего хуже, чем осознавать, что я твоя жена. Что однажды эти старые упыри-Старейшины потребуют наследника. Что наши семьи теперь навеки переплетены этой мерзостью. Это — наивысшая степень омерзения и падения. Я ненавижу тебя. И это первая и последняя ночь, которую мы проводим в одном пространстве. Он шагнул к ней, нависая над ней всей своей внушительной фигурой, заслоняя свет. Его лицо было искажено холодной яростью, но в глазах, казалось, мелькнуло что-то похожее на… понимание. — Очень рад, — прошипел он, — что наши чувства и ощущения оказались взаимны. — И больше не смей прикасаться ко мне, — добавила она, не отводя взгляда. — Нигде. Кроме публики, где это необходимо для нашего идиотского спектакля. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Единственное мое желание прикоснуться к тебе — чтобы задушить окончательно. — Если захочешь меня убить, — парировала она, — используй лучше свой глок. Нет ничего отвратительнее, чем в последние минуты жизни ощущать твои гадкие руки на себе. Он держал ее взгляд еще мгновение, затем резко развернулся. — Рад, что у нас состоялся наш первый милый семейный разговор, и мы все прояснили. — Он развернулся и вновь пошел в сторону мини-бара. Выпив содержимое стакана до дна, он выругался и обмотал руку столовой салфеткой. — Мне, блять, досталась самая ебанутая жена из всех. Он направился к дивану, а Гермиона, не дожидаясь, пока он уляжется, повернулась и быстрым шагом пошла в ванную комнату. Дверь закрылась с глухим щелчком. Она повернула краны в раковине и в душе — вода зашумела, зашипела, создавая стену звука. Только тогда она позволила себе опуститься на холодный кафель пола. Спина прижалась к дверце душевой кабины. Она зажала рот ладонью, впиваясь пальцами в кожу, пытаясь заглушить рыдания, которые рвали ее изнутри. Слезы текли горячими, беззвучными потоками, растворяя дорогой макияж, смешиваясь с водой и кровью Драко на ее губах. Она плакала о потерянной свободе, о загубленной судьбе, о будущем, которое казалось темной, беспроглядной ямой.