Второй шанс

Холодный дождь стекал по черным зонтам, превращая землю кладбища в грязное месиво. Воздух был тяжелым от влаги и неподдельного горя. У свежей могилы, украшенной горами белых хризантем и лилий, стояли они – все, кого так или иначе коснулась недолгая, жестокая и в итоге трагическая жизнь Вегаса Корнвита Терапаньякуна. Гроб уже опустили в сырую землю. Рядом с венком от главной семьи – сдержанным, но дорогим – лежал одинокий, чуть помятый цветок. Его принес Макао. Теперь младший брат Вегаса стоял, сгорбившись, лицо было искажено немым криком страдания. Слезы текли по его щекам бесконечным потоком, смешиваясь с дождем, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он казался потерянным ребенком, лишившимся единственной опоры в жестоком мире. Кан был мертв давно, а теперь и Вегас… Макао остался совсем один. Рядом с ним, неподвижный, как статуя, стоял Пит. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза – огромными, пустыми, устремленными в грязную яму, где теперь навеки остался его Вегас. Его собственная боль была такой острой, что казалось, физически разрывает грудь. Он чувствовал пустоту там, где недавно бушевал ураган чувств – любви, ненависти, страсти, боли, надежды. Надежды, которую оборвали выстрелы на глазах у Пита. Он отчетливо видел, как Вегас, только что готовый обнять его, шагнувший навстречу жизни и любви, вдруг дернулся от ударов пуль и рухнул. Пит помнил холодную ярость, с которой он сам нажал на спуск, убирая того, кто отнял у него все. Помнил, как держал уже бездыханное тело, моля о невозможном. Теперь здесь была только могила. Рыдания Макао, становившиеся все громче и отчаяннее, наконец прорвали оцепенение Пита. Он медленно, будто сквозь толщу воды, повернулся к мальчику. Его движения были лишены обычной ловкости телохранителя, они казались механическими. Он обнял Макао, притянул к себе. Мальчик вцепился в него, как утопающий, спрятал лицо в мокром от дождя плече Питовой рубашки. "Т-ты же п-пообещал... п-пообещал заботиться о н-нем..." – вырывалось сквозь рыдания у Макао. – "Он х-хотел жить... с т-тобой..." Пит сжал его крепче. Его собственное горло сдавил тугой ком, но голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, но удивительно твердым, не дрогнул ни разу: "Я знаю, Макао. Знаю. Он... он поступил смело в конце. Хотел остаться." Пит закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке скатывается горячая капля, которую уже не спрятать под дождем. "Я буду заботиться о тебе. Обещаю. Как он хотел бы. Ты не один. Я здесь." Он гладил Макао по спине, повторяя тихие слова утешения, в которые сам верил лишь отчасти. Его взгляд скользнул по стоящим рядом. Кинн, прямой и строгий даже в горе, держал за руку Порша, чье обычно жизнерадостное лицо было печальным и сосредоточенным. Порш сжимал ладонь брата, Порче, чьи глаза были красными от слез. Рядом с ними стоял Ким, его взгляд был прикован к Порче, полный тихой поддержки. Танкхун, без привычного кокетства и смеха, выглядел неожиданно взрослым и серьезным, между ним и Кинном висело молчаливое понимание. Арм и Пол стояли чуть поодаль, охраняя, как всегда, но их позы тоже говорили об уважении к утрате. Корн наблюдал с каменным лицом, его мысли были нечитаемы. Когда последние ритуалы были завершены и люди начали расходиться, Пит не отпускал Макао. Он взял мальчика под руку, чувствуя, как тот дрожит. "Пойдем домой, Макао," – сказал он тихо. "Наш дом." Дом побочной семьи Терапаньякунов казался огромным и пустым. Эхо шагов гулко разносилось по мраморным холлам. Везде витала тень Вегаса: в строгом кабинете, где он работал; в гостиной, где однажды лежал больной Пит; в саду, где они хоронили ежа. Макао, обессиленный горем и слезами, почти сразу ушел в свою комнату. Пит остался один посреди гостиной. Тишина давила. Он подошел к окну, глядя на залитый дождем сад. Здесь, в этом доме ненависти и боли, он познал самую разрушительную и самую исцеляющую любовь своей жизни. Здесь Вегас ломал его, а потом, медленно, мучительно, позволил Питу собрать и себя. Здесь они нашли друг друга сквозь боль. А теперь... теперь здесь была только пустота и ответственность перед плачущим мальчиком наверху. Он вздохнул, глубоко, пытаясь вдохнуть силы. Его собственная душа была изранена, сердце разбито. Но он дал слово. Вегасу. Макао. Себе. Он не мог позволить Макао пройти через то же одиночество и холод, через которые прошел сам Вегас. Пит снял мокрый пиджак, повесил его. Он поднялся по лестнице, остановился у двери комнаты Макао. Прислушался. Из-за двери доносились тихие всхлипывания. Пит постучал осторожно. "Макао? Можно войти?" Ответом было молчание, но Пит осторожно открыл дверь. Макао сидел на кровати, обхватив колени, лицо снова было мокрым от слез. Пит подошел, сел рядом, не говоря ни слова. Просто положил руку на вздрагивающую спину мальчика. Они сидели так долго, в тишине, нарушаемой только тихими рыданиями Макао и стуком дождя по стеклу. Боль не уходила. Она заполняла дом, как тяжелый туман. Но в этой тишине, в этом простом жесте поддержки, рождалось что-то новое. Не исцеление – еще слишком рано. Но начало пути. Пути, по которому Пит поведет Макао вперед, неся в себе память о Вегасе и тяжесть своей любви, как щит и как ношу. Дом побочной семьи больше не был только домом врага или тюрьмой. Теперь он был их общим убежищем, крепостью, которую Пит поклялся защищать. Ради Макао. Ради Вегаса. Ради того хрупкого будущего, которое они едва успели наметить вместе.