Второй шанс

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, казался бледным и безжизненным, неспособным прогнать холод, поселившийся в стенах после похорон. Пит проснулся раньше Макао, как всегда. Его тело отзывалось непривычной тяжестью, будто кто-то подменил его кости на свинец. В груди – знакомое с ночи после разговора с Барддо – чувствовалась легкая, но постоянная стянутость, как будто он не мог вдохнуть полной грудью. Он отмахнулся от этого, списав на бессонницу и горе. Цена, – мелькнула мысль, но он тут же ее загнал подальше. Не время. Он тихо поднялся, стараясь не скрипеть половицами, и направился на кухню. Его движения были осторожными, чуть замедленными, лишенными прежней ловкости телохранителя. Готовил простой завтрак – овсянку, тосты, фрукты. Для Макао. Сам он с трудом заставлял себя проглотить хоть что-то, ощущая подташнивание. Макао спустился позже. Его лицо было бледным, глаза опухшими и красными от вчерашних слез и, вероятно, слез во сне. Он двигался как сомнамбула, молча сел за стол. Взгляд его был пустым, устремленным куда-то внутрь себя или в болезненные воспоминания. Он ковырял ложкой в тарелке, почти не притрагиваясь к еде. "Нужно поесть, Макао," – сказал Пит мягко, подвигая к нему стакан сока. Голос его звучал чуть хрипловато, сильнее, чем обычно по утрам. "Хотя бы немного. Для сил." Макао лишь кивнул, не глядя, и сделал пару безвкусных глотков каши. Тишина за столом была гнетущей, нарушаемой только тиканьем старых часов в холле. Пит наблюдал за мальчиком, чувствуя знакомую боль в груди – не ту физическую стесненность, а боль от его страданий. Он видел в Макао отражение той потерянности, которую когда-то видел в Вегасе, но умноженной на детскую беспомощность. "Сегодня хорошая погода," – попробовал Пит нарушить молчание, глядя в окно на скупое солнце. "Может, прогуляемся? Просто по саду? Свежий воздух поможет." Макао медленно поднял на него глаза. В них не было ни интереса, ни протеста. Только глубокая апатия. "Не хочу," – прошептал он. Пит сжал кулаки под столом. "Хорошо," – быстро сказал он. – "Может, посмотрим что-нибудь? Фильм? Ты любил эти комиксы..." "Не хочу," – повторил Макао, опуская голову. Слезы снова навернулись ему на глаза, и он быстро смахнул их рукавом пижамы. "Просто... можно я пойду в свою комнату?" Пит почувствовал, как по его спине пробежала волна слабости. Он хотел настоять, придумать что-то, заставить Макао жить. Но вид мальчика, такого сломанного, остановил его. "Конечно," – уступил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – "Но обещай, что если захочешь поговорить... или просто посидеть вместе... ты сразу придешь? Я буду здесь. Или в кабинете." Макао кивнул, не глядя, и, едва встав из-за стола, побрел вверх по лестнице, поникший, как старый цветок. Пит остался один на кухне. Он вздохнул, и этот вздох обернулся легким, но неприятным покашливанием. Он поднес руку ко рту, насторожившись. Просто першит, – убедил он себя. От молчания. День тянулся медленно, как патока. Пит пытался заняться делами – разобрать бумаги Вегаса в кабинете, ответить на формальные соболезнования, пришедшие по почте. Но мысли путались, концентрации не было. Он ловил себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, а пальцы его слегка дрожат, когда он берет ручку. Временами голова слегка кружилась, особенно когда он резко вставал. Переутомление, – думал он. Стресс. Надо просто пережить это. Он поднимался проверить Макао. Мальчик лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку или в старую футболку Вегаса, которую он теперь почти не выпускал из рук. Иногда Пит слышал тихие всхлипывания. Он садился на край кровати, клал руку на спину Макао, не говоря ни слова. Просто присутствовал. Иногда Макао поворачивался и прижимался к нему, ища хоть какого-то утешения в тепле живого тела. В эти моменты Пит забывал о своей слабости, обнимая мальчика и шепча бессвязные слова утешения: "Я здесь. Я с тобой. Мы справимся". И сам пытался в это поверить. Обед прошел так же, как завтрак – почти нетронутая еда, тишина. Во второй половине дня Пит, преодолевая накатывающую вялость, решился на небольшое вторжение в апатию Макао. Он принес в гостиную коробку со старыми фотографиями. Не семейными – те были слишком болезненны. А снимки Макао и Вегаса в детстве, где Вегас был еще просто старшим братом, а не наследником мафии: на пляже, с первым ёжиком, на каком-то празднике. "Помнишь?" – осторожно спросил Пит, показывая фото, где маленький Макао сидит на плечах у улыбающегося Вегаса-подростка. Макао сначала неохотно взглянул, потом его взгляд задержался. На его лице мелькнуло что-то живое – не улыбка, но тень воспоминания, не омраченного болью последних лет. "Он... он тогда уронил меня в фонтан," – тихо сказал Макао, тронув пальцем изображение. Голос его был хриплым от слез, но это были первые слова не о горе, а о чем-то из жизни. Пит почувствовал слабый прилив облегчения. "Да, точно! А потом сам прыгнул за тобой, весь промок...Вегас рассказывал.." – он попытался улыбнуться, но почувствовал резкий приступ головокружения. Мир поплыл перед глазами. Он схватился за спинку дивана, чтобы не упасть, сглотнув ком в горле. Точно переутомился. Макао, увлеченный фото, не заметил. Он осторожно листал снимки, иногда комментируя шепотом: "А это мы с ним тайком ели торт...", "А тут он учил меня кататься на скейте..." Каждое слово было капелькой жизни, возвращавшейся в его опустошенный мир. Пит сидел рядом, кивал, стараясь дышать ровнее, борясь с нарастающей слабостью и странным холодком внутри, несмотря на тепло в комнате. Радость за Макао смешивалась с тревогой за себя. Эта слабость... она была слишком навязчивой. Вечером, когда Пит пытался убрать со стола после ужина (опять почти нетронутого Макао), случилось то, что уже нельзя было игнорировать. Он нес тарелку на кухню, и вдруг пальцы предательски ослабли. Фарфоровая тарелка выскользнула, громко разбившись о каменный пол. Осколки разлетелись во все стороны. "Пит!" – испуганно вскрикнул Макао, вскочив с места. Пит замер, глядя на осколки. Его сердце бешено колотилось, в глазах опять потемнело. Он оперся о столешницу, пытаясь перевести дух. "Ничего... все в порядке, Макао," – он попытался сказать бодро, но голос срывался. "Просто... рука дрогнула. Неловко." Макао подбежал к нему, его глаза были полны внезапного страха – не за разбитую тарелку. "Ты... ты бледный, Пит. Ты болен?" Он схватил Питову руку. Рука была холодной и слегка влажной. Пит посмотрел на мальчика, на его искренний испуг, на дрожь в его голосе. Он не мог лгать. Не сейчас. "Я... я просто очень устал, Макао," – признался он тихо, опускаясь на стул. Слабость накатила волной. "Очень устал. И мне... немного нехорошо. Но это пройдет. Не волнуйся." Макао смотрел на него, на разбитую тарелку, на бледное лицо Пита. И вдруг что-то в нем переключилось. Страх за Пита, за единственного человека, который остался, затмил его собственную боль. Он опустился на корточки, осторожно начал собирать крупные осколки. "Не двигайся," – сказал он Питу, и в его голосе прозвучала нотка, которой раньше не было – заботы. Повзрослевшей заботы. "Я уберу. Ты... ты сядь. Отдохни." Пит наблюдал за ним, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Не от слабости. От чего-то другого. Макао, который сам был сломлен, пытался убрать осколки. Пытался позаботиться о нем. Это было одновременно невыносимо горько и бесконечно трогательно. Он видел, как дрожат руки мальчика, как он старается не порезаться. Видел, как его собственная жертва, его угасание, уже меняли что-то между ними. "Спасибо, Макао," – прошептал Пит, закрывая глаза. Головокружение немного отступило, но странный холод внутри и стесненность в груди остались. Он знал, что это не просто усталость. Это была цена. И она только начинала взимать свой долг. Но вид Макао, нашедшего в себе силы заботиться о ком-то другом, давал ему какую-то опору в этой нарастающей слабости. Они были в этой пустоте вдвоем. И пока Макао собирал осколки, Пит клялся себе, что продержится. Сколько сможет. Ради этого мальчика. Ради их общего моста в никуда, по которому, он все еще безумно верил, шел Вегас.