Вернись

Страх одиночества. Мегуми не знает, как его описать: ощущение пустоты в груди, тяжесть внизу живота. Ощущение, что лёгкие сжимаются, затрудняя поступление кислорода, или, быть может, головокружение, которое он испытывает, находясь на большой высоте. Или как будто он опускается на дно моря. Или как навязчивое чувство преследования. Это отчаянное понимание, что, что бы ты ни делал, что-то всегда пойдёт не так. Страх остаться одному, быть покинутым, презираемым, ненавидимым. Страх быть ненужным. Мегуми не может вспомнить ни одного момента в своей жизни, когда он чувствовал себя ценным или полезным кому-то. Хотя, возможно...

*****

Был канун Рождества. Цумики уехала провести сочельник в гостях у друга за городом, воспользовавшись настойчивостью Мегуми как предлогом. Годжо дал ему то же задание: не оставаться одному, но юноша предпочёл проигнорировать его. Пентхаус Годжо на 33-м этаже был просторным, роскошным и в то же время странным. Всё казалось слишком большим, слишком белым, слишком холодным. Мегуми провёл день, бродя из комнаты в комнату, не в силах найти в этом пространстве место, где бы чувствовал себя как дома. Годжо, уходя, сказал ему лишь: «Я скоро вернусь. Не смей покидать это место». Но Мегуми уже знал. Он знал, что в ту ночь состоится Ночной парад Сотни демонов, возглавляемый Сугуру Гето. Он слышал, как его имя тихо произносили из каждого угла, как будто это было нечто запретное в магическом колледже. Ходили слухи о его могуществе, о том, насколько он опасен, о ядовитой харизме, с помощью которой он собирал последователей. Проведя собственное расследование, Мегуми выяснил, что когда-то он был одноклассником Годжо. И теперь он возглавлял культ, провозглашающий идею мира, свободного от не-магов. Когда Фушигуро впервые услышал о нём, то подумал, что тот просто сумасшедший. Но, как всегда, любопытство взяло верх, и однажды он осмелился спросить Годжо-сенсея напрямую. — Эм? Гето Сугуру? Когда-то мы были хорошими друзьями, — ответил Годжо, словно вопрос не имел никакого значения. — Почему он дезертировал? — Хороший вопрос, Мегуми-тян. — Сатору наклонил голову с улыбкой, которая не коснулась его глаз... — Давай просто скажем, что его моральные устои вышли из-под контроля. — Это не ответ. — С чего вдруг такое любопытство? Мегуми пожал плечами. — Никто никогда не давал мне внятного ответа, когда я спрашивал. — Это потому, что правильного ответа нет, — ответил Годжо, подняв указательный палец, как делал это, когда поучал кого-то. Мегуми недовольно нахмурился. Сенсей сразу это заметил и, как всегда, попытался разрядить обстановку. — Эй, эй, перестань корчить такое лицо. Ты раньше времени сморщишься, а с такой красивой внешностью, как у тебя, это было бы позорно. Прежде чем Мегуми успел ответить, сильная рука схватила его за шею и безжалостно притянула к себе, взъерошив волосы. Мегуми что-то пробормотал сквозь зубы, но не сделал попытки вырваться. После этого Фушигуро больше никогда не спрашивал его о Гето Сугуру. Но беспокойство грызло его с тех пор, как он узнал, что Гето осмелился появиться в магическом колледже, объявив войну могущественным магам первого уровня, прямо перед самим Годжо Сатору, с такой наглой уверенностью, будто победа принадлежала ему уже заранее. И сегодня был именно тот день. Часы тянулись невыносимо медленно. Мегуми не мог усидеть на месте; он расхаживал из одного угла пентхауса в другой, поглядывая то на дверь, то на часы, то на темнеющее небо за окнами. Да, он волновался, но в то же время слепо верил в Годжо-сана. Он знал, что, если тот будет рядом, ничего не может выйти из-под контроля. Через несколько часов после полуночи звук дверной ручки прервал его размышления. Дверь с тихим щелчком открылась, впуская высокую стройную фигуру Годжо. Он нёс две большие сумки, по одной в каждой руке. Мегуми почувствовал, как воздух возвращается в его лёгкие, и сразу побежал к сенсею, его шаги были гораздо быстрее, чем он мог признать. — Годжо-сан, всё прошло хорошо? Оккоцу-сэмпай в порядке? Годжо спокойно пересёк прихожую, будто ничего не случилось. Он оставил пакеты на столике у двери, и комнату тут же наполнил запах горячей еды, пошатнув холод пентхауса. — Всё в порядке. Я тоже, спасибо, что спросил. — С тобой всегда всё в порядке. Не стоит о тебе беспокоиться. Годжо на мгновение замер, повернувшись спиной к Мегуми. Затем медленным, измученным движением он положил руки себе на голову и снял белую повязку с глаз. — Ты прав, Мегуми. — его голос звучал тихо, словно надломленный в невидимой точке. — Со мной всегда должно быть всё в порядке. Повернувшись, Сатору улыбнулся ему. Но это была совсем не та улыбка, которую знал Мегуми. В ней не было ни сияния, ни лёгкости. Его голубые глаза, яркие, как всегда, были потерянными и остекленевшими. Сатору посмотрел на свои ладони, как будто что-то всё ещё давило на них, и он никак не мог отпустить этот призрак. И этот лик врезался в память Мегуми с невообразимой силой. — Годжо-сан? — Мегуми медленно приблизился. Его голос был тихим и осторожным, он опасался причинить боль сенсею. Потому что он услышал не тот ответ, которого ожидал от Сатору. Возможно, он ждал преувеличенно обиженное «Мегуми-тян такой вредный» или дерзкий комментарий типа «конечно, потому что твой сенсей самый лучший!». Что-нибудь лёгкое, что-нибудь знакомое. Только не это. Увидев уязвимость, отразившуюся на лице Годжо, он растерялся, не зная, что делать. — Прости, — сказал Годжо, отводя взгляд. — Я немного устал и проголодался. Я принёс много еды! Нам нужно как следует поужинать, ведь сегодня канун Рождества. — Годжо-сан, что случилось? Годжо остановился. И когда он повернулся к Мегуми, воздух, казалось, тоже замер. Печаль на его лице навсегда запечатлелась в памяти Фушигуро. Он никогда не видел Сатору таким. — Мегуми... — прошептал он. И через секунду заключил юношу в объятия. Мир погрузился в тишину. Мегуми застыл, не зная, как реагировать, но затем почувствовал чужую дрожь. Тело Годжо, всегда такое спокойное, теперь трепещет, как у беспомощного ребёнка. От осознания у него сдавило грудь. Он неловко поднял руки и обнял сенсея. Мегуми похлопал его по спине, пробормотав неуклюжее «всё в порядке», в которое, как он знал, никто из них не поверил, но в тот момент озвучить это казалось необходимым. Может, прошло десять минут, а может, и больше. Это не имело значения. Мегуми оставался там, в качестве опоры Сатору, пока его ноги не начали возникать против тяжести, которую держали. Затем он крайне мягко, деликатно оттолкнул его. — Ты... теперь чувствуешь себя лучше? — спросил он с горящим от стеснения лицом. Годжо всегда был бережный по отношению к Фушигуро, между ними была взаимная привязанность. Но сейчас всё было иначе. Это был гораздо более высокий уровень близости, которой каждый из них был глубоко тронут. Годжо фыркнул и улыбнулся широкой, настоящей, тёплой улыбкой. — Да. В объятиях Мегуми-тян всегда уютно. Мегуми пробубнил что-то оскорбительное и тут же отвернулся, чтобы Сатору не увидел, как снова вспыхнуло его лицо. Он поспешил открыть пакеты с едой, нервными руками доставая контейнеры. Фушигуро накрывал на стол напряжёнными движениями, время от времени поглядывая на Годжо. Сатору в это время спокойно объявил, что собирается принять душ, и направился в свою комнату. Мегуми проводил его взглядом и только тогда окончательно понял, что в их отношениях что-то навсегда изменилось. Годжо появился через несколько минут, одетый в чистую одежду, с ещё влажными волосами. Свежий аромат сандалового дерева смешивался с ароматом горячей еды, ожидавшей на столе. Они оба молча принялись за еду. Мегуми не задавал никаких вопросов. Дело было не в том, что он не хотел, а в том, что он чувствовал, что сейчас неподходящее время. — Мегуми, спасибо, что ты здесь, — внезапно сказал Годжо, вертя в пальцах палочки для еды. Его голубые глаза казались яснее обычного, они были полны болезненной искренности. — Найти тебя – лучшее, что когда-либо случалось со мной. Мегуми почувствовал, что тонет в этой яркости, в этих чересчур прямых словах. Он отвернулся от сильного смущения, его щёки пылали. — Не говори таких вещей ни с того ни с сего. — Почему? Ты смущён? — Годжо наклонил голову, хитро улыбаясь. — Да, это… неловко. — О, мой Мегуми-тян растроган. Я должен сфотографировать тебя прямо сейчас, чтобы ты мог увидеть выражение своего лица. — Ты ведёшь себя нелепо. — Мне нравится выводить тебя из себя. Это одно из моих любимых развлечений. Мегуми закатил глаза в притворном раздражении, хотя и не смог скрыть, как в очередной раз предательски вспыхнуло его лицо. В Сатору было что-то другое; он казался более искренним, более человечным, чем когда-либо. Годжо снова сосредоточился на еде, отправил в рот рисовый шарик и с удовольствием жевал, пока не заметил пристальный взгляд Мегуми и не улыбнулся ему. Не той ослепительной улыбкой, которую он всегда носил как маску, а более скромной и интимной, заставившей сердце Мегуми сжаться от странного чувства, которое никак не поддавалось расшифровке. — Годжо-сан, — слова вырвались у него прежде, чем он успел их обдумать, смущающие и неуклюжие, — Я тоже рад, что однажды ты меня нашёл. Годжо не ответил. Но его губы на мгновение сжались, как будто он сохранил это признание в каком-то уголке своей памяти. Затем он резким движением придвинул стул Мегуми к своему собственному. — Давай сфотографируемся! — сказал он, обнимая Фушигуро за плечи и притягивая к себе, прежде чем тот успел воспротивиться. Мегуми слегка отвернулся, не в силах смотреть в камеру от собственной застенчивости. Он услышал щелчок затвора и обречённо вздохнул. Годжо помахал телефоном перед ним, показывая снимок с ребяческой гордостью. — Вот! Я распечатаю его и положу в свой бумажник. Тот снимок, что у меня есть, уже очень старый. Голос у Сатору был счастливый и беззаботный. Некоторое время он болтал о том, как сильно ему нужно больше фотографий Мегуми, о том, как это трудно, учитывая, каким неуловимым он может быть. И на мгновение всё показалось нормальным. Это та самая нормальность, к которой стремишься всем сердцем.

*****

Мегуми никогда не просил его прислать ему это фото. Теперь он очень сожалеет об этом. Он удивляется, почему вдруг начинает вспоминать те моменты с Годжо. Может быть, потому что ему нужно цепляться за надежду, что, как бы много ни было сломано, Годжо всё равно верит, что найти его – это лучшее, что с ним когда-либо случалось. Мегуми вздыхает перед дверью спальни Сатору. После последнего разговора с Гето, беспокойство не давало ему свободно дышать. Его сердце бьётся так быстро, что, кажется, собирается убежать куда угодно, прорвав клетку из плоти. «Мне нужно его увидеть. Сейчас.» Он поднимает руку. Костяшки пальцев едва заметно дрожат, и всё же ему удаётся трижды тихонько постучать по дереву. Тишина, которая наступает, невыносима. Почти сразу он слышит шум, торопливые шаги, приближающиеся изнутри. Они останавливаются прямо за дверью. Мегуми задерживает дыхание, считая секунды, которые тянутся вечность. Дверь открывается с тихим скрипом. И вот он стоит. Сатору. Но не тот, что был в его воспоминаниях. Этот человек выглядит неказистым, его плечи опущены, как будто он несёт непосильную ношу, волосы растрёпаны, а глаза раздражены, с покрасневшими веками. От одного этого зрелища у Мегуми сводит мышцы. — Мы можем поговорить? — осторожно спрашивает Мегуми чуть слышным шёпотом. Годжо не отвечает. Он просто отходит в сторону, устало освобождая путь. Мегуми входит. И он стоит там, посреди комнаты, не зная, что делать со своими руками, со своим голосом, со всем тем вихрем эмоций, который грозит захлестнуть его изнутри. — Я слушаю, — наконец произносит Годжо, его голос сухой, приглушённый, он с трудом выговаривает каждое слово. — Я... Мне жаль, что так получилось с Гето... Губы Годжо сжимаются в линию. — Это всё, что ты хотел сказать? — Сатору... Годжо делает шаг назад, поднося руку к лицу. И тут же взрывается. — О чём только думал этот идиот?! Зачем он это сделал?! — его голос надрывается от разочарования, наполненный гневом, который Годжо не знает, куда направить. — Ты думаешь... ты думаешь, что им управляет что-то ещё? Я знаю, это звучит абсурдно, но, может быть... — Сатору... — Сугуру всё это время думал об этом, а я не замечал. Никто не замечал. — Годжо смеётся коротким, глухим, болезненным смехом. — Почему он не поговорил со мной? Мы ведь друзья... Он должен был доверять мне! — он горько произносит каждое слово. — Хотя... очевидно, я не достоин ничьего доверия... — Сатору! — Мегуми повышает тон и делает шаг вперёд. Его зелёные глаза напряжённо сияют. — Не говори так. Никогда больше так не говори. Между ними повисла тяжёлая тишина, но Мегуми наполняет её словами, которые идут от всего сердца. — Я тоже не совсем понимаю, почему он сделал то, что сделал. Но он доверял тебе больше, чем кому-либо другому. Ты был его лучшим другом. Возможно, единственным. И хотя сейчас он решил пойти другим путём... это была не твоя вина. Он не ненавидит тебя, я это знаю. Он просто идёт дорогой, которую считает правильной, и это не имеет никакого отношения к тебе. Или ко мне. Или к колледжу. Слова повисают в воздухе. Молчание, которое следует за монологом Мегуми, становится почти невыносимым. Годжо опускает взгляд, его дыхание прерывистое, он борется с непонятными для него чувствами. Сатору проводит рукой по волосам, прикусывает нижнюю губу и на долгое мгновение кажется, что он глубоко погружён в свои мысли. Наконец, Годжо делает шаг к Фушигуро, глядя остекленевшими глазами, ища, за что бы уцепиться. — Мегуми... Ты думаешь, я самый сильный? Мегуми делает глубокий вдох. Он не колеблется. — Ты такой и есть. — он делает ответный шаг навстречу, понижая голос с такой серьёзностью, что тот наливается свинцом. — Однако, ты не можешь спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали. Эти слова ломают Сатору. Секунду Годжо дрожит, затем крепко обнимает Мегуми, пряча лицо в изгибе его шеи. Рыдания вырываются без сопротивления, без масок, они искренние как у маленького потерявшегося ребёнка. Сначала Фушигуро остаётся неподвижным, пока не чувствует захлёстывающую Сатору волну отчаяния. Затем он аккуратно обнимает его, прижимая к себе. И, может быть, только может быть, он тоже плачет вместе с ним.

*****

Ночь тянется бесконечно. Годжо, кажется, чувствует себя лучше, свернувшись калачиком на боку и уткнувшись головой в грудь Мегуми. Пальцы Фушигуро нежно двигаются, перебирая пушистые пряди белых волос, он поглаживает их с невообразимой нежностью. Молчание царит между ними с тех пор, как Годжо оказался в его объятиях; после этого всё, что делал Мегуми, – это предлагал ему своё тепло, свою компанию, своё тело в качестве убежища. Годжо вздыхает, и горячий шёпот опаляет кожу владельца теней. — Который час? — сонно спрашивает он, его щёки раскраснелись от общего тепла. Мегуми пытается встать, чтобы найти свой телефон, но чьи-то длинные руки удерживают его на месте. — Наплевать. Не вставай, — бормочет Годжо, прижимая его ещё крепче, словно боится, что юноша исчезнет, как только он отпустит. По телу Мегуми пробегает дрожь. С тех пор как он вошёл в эту комнату, он чувствовал себя странно, он ощущал оцепенение – не телом, а разумом. Он обдумывал каждое слово из того, в чём собирался признаться, снова и снова, по дороге в колледж. Но когда он увидел Сатору там, сломленного, всё исчезло, как будто кто-то нажал кнопку перезагрузки в его голове. И тревогу сменило умиротворение. Абсурдное, почти жестокое умиротворение, когда он был заключён в эти руки, которые использовали его как щит от всего мира. Теперь, когда Фушигуро всё ещё погружен в эти объятия, слова больше не соответствуют никакому плану. Они вырываются сами по себе, словно ждали выхода слишком долго. — Прости меня… Годжо поднимает голову, и эти огромные, кристально чистые глаза смотрят на него так, точно в них может поместиться вся вселенная. Абсолютное внимание. Мегуми сглатывает и на выдохе проговаривает всё сразу. — То, что я сказал тебе в тот день, неправда. Это не твоя вина. Ты не напоминаешь о том, что всё, что я люблю, разрушается... Потому что каждый раз, когда я вижу тебя, — его голос срывается, и он стискивает зубы, чтобы сдержать нервный трепет, — Я чувствую что-то тёплое, что-то большое здесь, в своей груди. Чувство, которое делает меня счастливым, которое прогоняет одиночество. С тобой я чувствую себя непобедимым, как будто я могу вынести всё, что угодно, просто находясь рядом с тобой... Не всё, что я люблю, в конечном итоге разрушается. Ты всё ещё здесь. Снова воцаряется тишина, более наэлектризованная и слишком интимная. Глаза Годжо сияют, как небосклон, полный ярчайших звёзд, его щёки, кажется, становятся ещё более красными, что прекрасно контрастирует с белизной его кожи. Мегуми продолжает едва слышным голосом. — Прости, что не рассказал тебе всего с самого начала. Я должен был, но я хранил секрет не потому, что не доверял тебе. Я сделал это, потому что по глупости думал, что защищаю тебя. Мне не хотелось взваливать на твои плечи ещё одно бремя. И ещё... Я боялся. Боялся, что ты возненавидишь меня. Что всё развалится, если ты узнаешь. Я не хотел рисковать, даже если в конце концов, всё пошло наперекосяк. Мне так жаль, Сатору… Я был идиотом. Мегуми крепко зажмуривает глаза, пытаясь прогнать слёзы, которые уже смачивают ресницы. Он чувствует, как Годжо отрывается от его груди, и в нём появляется ледяная пустота. Паника от того, что он брошен, гложет Фушигуро изнутри. Может быть, это были не те слова, на которые Сатору надеялся. А может быть, они прозвучали слишком поздно. Но прежде чем он осмеливается поднять веки, он чувствует на себе тяжесть. До него доносится знакомый свежий аромат сандалового дерева. Пушистые белые волосы щекочут его лицо. Годжо лежит на нём, прижимая его к себе так крепко, что юноша едва может дышать. Тело шестиглазого дрожит, и Мегуми чувствует каждое мелкое содрогание, как своё собственное. — Спасибо, — бормочет Годжо. — Спасибо, что рассказал мне это. Мне так нужно было это услышать... Даже если бы это была ложь, мне было бы всё равно. — Это не ложь! — Мегуми прикрикивает, этот возглас вырывается из самой глубины его души. — Каждое слово – правда. Я люблю тебя, Сатору. Я люблю тебя так сильно, что вернулся в это время! Я сделал это для тебя, только для тебя... Тело Фушигуро болезненно пульсирует, признание срывается с его губ, выходя наружу, и оно обжигает. — Мегуми... — Годжо едва удаётся произнести его имя, он не верит своим ушам. Но Мегуми больше не может усидеть на месте. Он резко встаёт, пошатываясь, хватается руками за голову, его пальцы запутываются в собственных волосах. Слёзы льются яростными, горячими потоками, неудержимо стекая по его щекам. — Разве тебе приятно это слышать?! — его голос становится громче, с истерическим оттенком. — Я пожертвовал всем! Каждым... Только ради тебя! Вот почему я здесь! — Что? — Годжо садится, широко раскрыв глаза. — Что ты имеешь в виду? — Мне жаль... — у Мегуми перехватывает дыхание, но он продолжает, выплёвывая слова между всхлипываниями. — Мне так жаль... Всё плохое, что случилось до сих пор, – моя вина. Всё, что случится потом, тоже будет моей виной. Я обрёк их всех на гибель! — он безрезультатно трёт глаза рукавами свитера; ткань намокает, каждый вдох сбивчив. — Эй... — Годжо делает шаг к нему, его голос колеблется от беспокойства и недоумения. — Прекрати... — Ты должен ненавидеть меня! — кричит Мегуми, его плечи трясутся. —Хайбара, Гето... Я мог бы спасти их! — он задыхается, ему не хватает воздуха, кислород не поступает в лёгкие должным образом. — Мегуми! — Годжо хватает его за руки, не сильно, но достаточно крепко, чтобы заставить остановиться. Его большие ладони цепляются за него в попытке плотно заземлить молодого человека. Сатору заставляет его посмотреть себе в глаза. — Дыши. Его голос низкий, сдержанный, каждый слог – спасательный круг для утопающего. Он глубоко вдыхает, затем медленно выдыхает и повторяет снова и снова, пока Мегуми, преодолевая самого себя, не начинает ему подражать. Паника продолжается, но мало-помалу воздух возвращается в лёгкие Мегуми. Годжо поднимает руки к его щекам, горячим и влажным, нежно обхватывает их, приближая своё лицо так близко, что их лбы соприкасаются. — Мегуми, — его голос смягчается, в нём слышится настойчивость. — Мне нужно, чтобы ты объяснил, что ты только что сказал, потому что я ничего не понимаю. Мегуми моргает, его зрение затуманено слезами, он тяжело дышит. Он в изнеможении падает на матрас, и Годжо следует за ним, садясь рядом и не отпуская. Фушигуро знает, что больше не может откладывать. Время пришло. — В будущем... — начинает он сипло, — Я дал клятву, которая привела меня сюда. Я... Сначала этого не понимал. Осознание пришло только той ночью, в самолёте, когда я пытался покинуть страну вместе с Цумики. У Мегуми сводит горло. Он прикладывает руку на область солнечного сплетения, как будто давление было реальным. — Наказание было назначено, потому что, желая увезти Цумики из Японии, я пытался спасти её от того, что произойдёт в будущем. И это противоречило клятве, — он с трудом сглатывает, — Условия позволяют мне спасти только одного человека. Наказание усилилось, когда появился Гето, и я попытался объяснить ему, что произойдёт. Я не смог... Я просто... Я не смог этого сделать. Годжо напрягся, костяшки его пальцев, вцепившихся в простыню, побелели. — Ты... ты знал, что должно было случиться с Хайбарой? Мегуми отчаянно быстро качает головой. — Не совсем. В будущем нам о нём никогда не рассказывали, я и не знал о его существовании, пока не встретился с ним здесь. И я пытался. Я действительно пытался... Годжо смотрит на него, приоткрыв рот. И затем, едва слышно произносит: — Я знаю. Я читал отчёт... — он на мгновение закрывает глаза, как будто эти слова тоже были наказанием. — Я не собираюсь винить тебя за это, никогда бы не стал. Но... насчёт Сугуру... Мегуми ощущает тяжесть его имени у себя на языке, как камень, который невозможно проглотить. — Я знал. Не знал только, когда и почему. Но я знал, что это произойдёт. И... — его голос сипит, — мне кажется, сказать тебе, что я пытался предотвратить случившееся, прозвучало бы как жалкое оправдание. Мне правда жаль... Годжо смотрит на него остекленевшими глазами, изучая его душу. — Ты сказал, что пожертвовал всеми ради меня. Мегуми сжимает кулаки так, что кости трещат. — В будущем, через двенадцать лет, ты... — Подожди! — Годжо прерывает его, внезапно выпрямляясь. — Если ты раскроешь эту информацию, последует ли наказание? — Я не знаю, — Мегуми едва удаётся дышать. — Может быть... — Тогда не рассказывай мне ничего, — твёрдо говорит Годжо, хотя он весь дрожит от нетерпения. — Пока нет. Мегуми смотрит на него всё ещё затуманенными глазами. — Сатору... Годжо делает глубокий вдох, подавляя подступающий тремор, который грозит сломить и его самого. — Я знаю основным моменты. Со мной что-то случилось в будущем. И ты вернулся сюда, чтобы предотвратить это. Ты очень желал всё исправить, даже если не осознавал. Все ведь знают, что за клятву приходится платить очень высокую цену, и ты... ты платишь её сейчас. Будучи не в состоянии спасти никого, кроме меня. Я правильно тебя понял? Тишина сгущается. Мегуми едва заметно кивает – крошечный, неуверенный жест. Он не осмеливается поднять глаза. Он чувствует, что если поднимет, то увидит в этих голубых глазах всё, чего боится: презрение, разочарование, неприятие. И страх отравляет его. Но Годжо смотрит на Мегуми так, словно весь мир сузился только лишь до него одного, словно ничто другое не имеет больше никакого значения. Руки Сатору, большие и крепкие, обхватывают лицо юноши, тёплые пальцы с благоговейной осторожностью приподнимают подбородок. Мегуми едва успевает среагировать, прежде чем губы Сатору касаются его губ, прикосновение такое нежное, что почти причиняет боль. Первый поцелуй – едва заметное прикосновение, но этого достаточно, чтобы у Мегуми захватило дух. Глаза Фушигуро расширяются от удивления, и в этот момент Годжо притягивает его ближе, обхватывая руками за талию с такой силой, что он не может вырваться. Затем поцелуй повторяется, но уже более глубокий, более отчаянный. Губы Годжо скользят по его губам с невероятной смесью чуткости и нужды, он пытается запечатлеть в памяти каждую секунду, каждое ощущение. Виски Мегуми пульсируют под натиском этого напряжения, его пальцы цепляются за край белой рубашки Годжо так, как потерпевший кораблекрушение цепляется за единственную доску посреди моря. Когда Сатору отстраняется ровно настолько, чтобы заговорить, его голос полон отчаянной любви. — Я бы сделал то же самое, чтобы спасти тебя, Мегуми. — его расширенные зрачки светятся в темноте, как голубое пламя. — Я бы уничтожил мир собственными руками, превратил всё в пепел, если бы только мог навсегда оставить тебя рядом со мной. Эти слова пронзают Мегуми, как разряд молнии. Он чувствует, как по спине пробегает жар, заставляющий его закрыть глаза, из которых неудержимо льются слёзы. Годжо прижимается своим лбом к его лбу, и между ними нет расстояния, только уверенность в том, что им суждено держаться друг за друга. Они снова целуются, на этот раз трепетно, в эти ласки оба вкладывают все свои необузданные чувства. И когда Мегуми больше не может сдерживать рыдания, Годжо ловит губами каждую слезинку, целуя его щёки, лоб, веки, как будто вместо слёз юноша роняет драгоценные камни, которым не позволял вырваться наружу. — Прости меня... — повторяет Мегуми, прижимаясь к груди Сатору и вцепляясь руками в его одежду. — Мне так жаль... — Тише, Мегуми, — Годжо полностью окружает партнёра вниманием, он растворяется в нём, нашёптывая утешения. — Тебе больше не нужно извиняться. Ты здесь, рядом со мной, и этого достаточно. Тело Мегуми всё ещё уязвимо в его объятиях, но мало-помалу боль ослабевает. Когда ему, наконец, удаётся успокоиться, он с трудом вырывается, прерывисто дыша. Его зелёные глаза всё ещё влажные, и в тусклом свете комнаты напоминают пару изумрудов, покрытых росой. Его чёрные ресницы, отяжелевшие от слёз, придают ему хрупкий вид, из-за чего Годжо не может отвести влюблённый искренний взгляд. Молчание давит. Мегуми смотрит на свои руки, прижатые к ногам, как будто он может за них зацепиться. Годжо, напротив, просто пристально следит за юношей, анализируя и запоминая каждую чёрточку его лица. В его голове начинает формироваться мысль, но он не уверен, с какой стороны к ней подступиться. — Мегуми, тогда... Цумики... — Сатору произносит шёпотом. Лицо Мегуми выражает пронзительную боль. Его челюсть сжимается так сильно, что кажется, зубы вот-вот хрустнут от нахлынувшей тревожности. Ему не нужно отвечать, Годжо и так всё понимает без слов. Сатору подходит и крепко берёт Мегуми за руку, давая понять, что он не одинок, что Годжо будет держать его, даже если весь мир развалится на части. Мегуми кивает, не отрывая взгляда от земли, проглатывая терзания, грозящие снова сломить его. — Давай отправимся в путешествие с детьми! — Годжо говорит это с неожиданным энтузиазмом, который кажется неуместным. Но этот луч внезапной бодрости наполняет всё вокруг светом. Мегуми смотрит на него так, словно он сошёл с ума. — Что? Годжо улыбается с искрой, которая никогда в нём не погаснет. — Ты хочешь провести оставшееся время взаперти, утопая в чувстве вины? Не лучше ли использовать представившуюся возможность по максимуму? — Я этого не заслуживаю, — голос Мегуми стал хриплым, полный стыда. — Если бы она знала... она бы меня возненавидела. Годжо решительно качает головой, наклоняясь к нему чуть ближе. — Цумики – твоя сестра. Ты знаешь её лучше, чем кто-либо другой. Ты действительно думаешь, что она могла бы тебя ненавидеть? Воспоминание всплывает в памяти Мегуми, острое, как свежая рана. Тёплая улыбка Цумики, её ласковые слова, доброта, которая всегда накрывала его, как самое уютное одеяло. — Если бы у меня было время проклинать кого-то, я бы предпочёл потратить его на размышления о тех, кто мне дорог. Эхо этой фразы поражает Фушигуро, выбивая почву под его ногами. — Нет, — бормочет он. — Она хороший человек с огромным сердцем. Она должна была быть счастливее всех... Годжо обнимает его за плечи, притягивая к себе, и медленно целует в висок. — Цумики счастлива, Мегуми. И я знаю, что она была счастлива весь тот период, что была с тобой. Не трать больше время на то, чтобы винить себя. Мегуми закрывает глаза и прижимается к Сатору, позволяя ему обнять себя, погружаясь в это убежище, которое всегда спасает. Его голос подрагивает, но ему удаётся прошептать: — Давай отправимся в путешествие. Все вместе. — Мегуми, — шепчет Сатору ему в волосы. — Ты тоже заслуживаешь счастья. Ты это знаешь? Ты не сделал ничего плохого. Он нежно приподнимает его подбородок, заставляя посмотреть вверх. Зелёные глаза Мегуми, всё ещё поблёскивающие от слёз, встречаются с бесконечной теплотой голубых. Годжо улыбается, и его мимолётная улыбка полна обещаний. — Не нужно ненавидеть себя за то, что поставил свои интересы на первое место. Но если ты всё равно это сделаешь, — он наклоняется ближе, пока их губы почти не соприкасаются, — Тогда я буду любить тебя за нас обоих. И Годжо целует его. Медленный, нежный поцелуй, без спешки или отчаяния, а просто напоминающий Мегуми, что в мире есть место, где его всегда будут любить.

*****

Воздух на горе Курама другой. Настолько чистый, что становится больно лёгким, как будто каждый вдох немного очищает от тяжести, скопившейся в груди. Тропинка вьётся между древними кедрами, которые поднимаются так высоко, что касаются неба; их корни, изогнутые и огромные, переплетаются под землёй, как живые вены. Журчание маленьких ручейков сопровождает подъём, а на вершине возвышается Курама-дэра, торжественная и безмолвная, её древесина пропитана смолой и влагой, а от алтаря доносится стойкий аромат благовоний. Дети идут как зачарованные. Их глаза загораются при виде каждой детали: бронзового колокола, висящего у главного входа, готового возвестить молитву; покрытых мхом каменных статуй, которые кажутся вечными стражами; фонарей, расположенных вдоль ступеней, истёртых веками ветров и дождей. Цумики, в частности, ходит, сложив руки, копируя жесты других посетителей, благоговейно склоняя голову перед каждым священным местом. Мегуми глубоко дышит. Воздух здесь другой, лёгкий, без удушающей тяжести города или замкнутых стен, которые подавляли его неделями. И всё же, вместе с облегчением к горлу подкатывает комок. Потому что прямо рядом с ним Цумики продвигается маленькими шажками, концентрируясь на каждом жесте, каждой молитве, и Мегуми не может смотреть на неё без всепроникающей печали. Прежде чем отправиться наверх, они оставляют свои вещи в гостинице, скромном месте со скрипучими татами и бумажными фонариками, от которых исходит приветливое тепло. Оттуда они поднимаются в храм, и по прибытии Мегуми опускается на колени перед алтарём, склоняет голову и складывает руки. Он закрывает глаза с такой глубокой преданностью, что на это больно смотреть, как будто каждое слово его молитвы – это открытые раны. Годжо, идущий в нескольких шагах позади, молча наблюдает за ним, не решаясь прервать. Блеск в его голубых глазах смягчается, когда он замечает каждое движение на лице Мегуми: то, как он поджимает губы, как слегка хмурит брови, как будто он что-то сдерживает внутри. Дети бегают вокруг, исследуя каменные сады. Цумики возвращается с ароматической палочкой в руках и зажигает её осторожно, сосредоточенно, как будто это самое важное дело на свете. Она серьёзно смотрит на неё, не отрывая взгляда от пламени. А Мегуми, стоя рядом, наблюдает за сестрой с переполняемой его печалью. Внутри него играет тихая боль, от которой невозможно избавиться. Годжо замечает это мгновенно, замечает всё. Вот почему он начинает говорить больше обычного, отпуская глупые комментарии, преувеличенные замечания о том, что делают паломники, лёгкие шутки каждые несколько секунд. Он знает, что Мегуми нужно время, чтобы прийти в себя, но он также знает, что ему нужно побыть со своей сестрой, не испытывая при этом чувства вины. Спуск к гостинице медленный. Солнце начинает опускаться за линию деревьев, озаряя небо тёплым оранжевым цветом. Цумики подходит к Годжо неторопливыми шагами, театрально вздыхая. — Я устала, Годжо-сан... Можно мне к вам на плечи? Годжо улыбается и, не задумываясь, легко поднимает девочку, усаживая так, словно она лёгкая, как перышко. Цумики смеётся и, благополучно устроившись сверху, наклоняет голову к его уху. — Почему он грустный? — шепчет она таким тихим голосом, будто боится что-нибудь сломать, если заговорит громче. Годжо моргает, удивлённый прямотой ребёнка, но улыбка, которую она дарит ему, очень нежная. — Это потому, что он сильно по тебе скучает, — бормочет он, ласково поглаживая её лодыжку. — Может, вам стоит проводить больше времени вместе, только вдвоём? Когда они возвращаются в гостиницу, бумажные фонарики уже освещают коридоры тёплым светом. Цумики, которая на последнем отрезке спуска шла рядом с Мегуми, вдруг легонько дёргает его за рукав. — Братик, я не понимаю некоторых иероглифов. Ты можешь научить меня? — осторожно интересуется она, как будто боится, что кто-то может помешать ей. — Я принесла свою любимую книгу. Мегуми смотрит на неё сверху вниз. Застенчивая улыбка Цумики мгновенно обезоруживает его, и, хотя тоска грозит разорвать ему грудь, он находит в себе силы кивнуть. — Конечно. Она лихо втаскивает его в комнату, и, прежде чем скрыться за дверью, Мегуми коротко оборачивается к Годжо. Их взгляды встречаются, и Годжо отвечает широкой лучезарной улыбкой, которая без слов говорит: «Просто сделай это, всё в порядке». Маленький Мегуми, который шёл в нескольких шагах позади, ускоряет шаг, чтобы пойти за ними. Но Годжо мгновенно перехватывает его, хватает за талию и поднимает, как мешок с рисом. — А ты идёшь со мной, — весело заявляет он. Мальчик, хмурясь, немного сопротивляется. — Эй, я хочу остаться здесь! — Вовсе нет. Мы пойдём в поход на гору! Когда они начинают подниматься, ночной воздух становится прохладным. Луна робко выглядывает из-за верхушек деревьев, и мальчик неохотно идёт рядом, скрестив руки на груди. Годжо лукаво смотрит на него и нарушает молчание. — Знаешь, Мегуми-тян, — говорит он, слегка наклоняясь к нему с хитрым блеском в глазах. — Я возлагаю на тебя большие надежды. Мальчик подозрительно смотрит на него, выгибая бровь, ожидая очередной насмешки, но Годжо продолжает говорить, становясь более серьёзным. — Ты уже совсем скоро обретёшь настоящую силу. Окрепнешь не только телом, но и духом. И я буду безгранично гордиться тобой, потому что ты всегда будешь моим величайшим благословением. Маленький мальчик смущённо отводит взгляд. — Ты пьян? Годжо так громко смеётся, что эхо звучит сквозь деревья. Сатору присаживается на корточки и взъерошивает волосы Мегуми. — Давай наперегонки доберёмся до вершины! Тот, кто проиграет, получит почётное право готовить ужин. Мальчик сначала протестует, но потихоньку его шаги ускоряются, а в глазах появляется вызывающий азартный блеск. И Годжо, улыбаясь, следует за ним, довольный тем, что эта искра горит одинаково в них обоих, несмотря на всю боль. Второй день проходит между детским смехом и безмятежностью гор. Цумики бегает взад-вперёд, восхищаясь каждым крошечным полевым цветком, который находит, в то время как маленький Мегуми упорно следует за ней по пятам, присматривая, хотя его маленькие шажки едва поспевают за увлечённой сестрой. Годжо, как всегда, превращает каждый отрезок тропы в абсурдное соревнование: кто дальше всех бросит камень, кто первым перейдёт деревянный мост, кто больше всех ворон вспугнёт хлопками в ладоши. Мегуми с улыбкой наблюдает за происходящим, находясь поодаль и держа в руках фотоаппарат, который, по настоянию Цумики, он взял с собой, чтобы запечатлеть ценные воспоминания. Он пытается казаться спокойным, но ностальгия его не отпускает; каждый смех сестры – жестокое напоминание о том, как мало времени у них осталось. С наступлением ночи, после ужина в столовой гостиницы и того, как дети, зевая, обсуждают свои планы на следующий день и засыпают, тишина накрывает их. Мегуми и Сатору делят постель в полумраке, их окружает уют скрипучего дерева, горный ветер проникает в полуоткрытое окно. Как всегда, Годжо укрывает его одеялом и прижимает к груди, обхватывая своими длинными руками, словно для того, чтобы никто не смог добраться до него, пока он спит. — Поцелуй меня на ночь, — шепчет Годжо с кривой улыбкой, едва различимой в темноте. Мегуми фыркает, закатывая глаза, но послушно наклоняется, чтобы коснуться его губ. Он не успевает отстраниться, когда Годжо сжимает его крепче, углубляя поцелуй. Мегуми вздрагивает от неожиданности, но не отпускает Сатору, постепенно погружаясь в согревающее его тепло. Когда Годжо, наконец, мягко отстраняется, он прижимается лбом ко лбу Фушигуро, тихо смеясь. — Немного странно целовать тебя вот так, когда в соседней комнате спит твоя мини-версия. От одной мысли об этом у меня мурашки по коже. — Тогда не думай об этом, придурок, — всё ещё взволнованно парирует Мегуми. — Или просто не целуй меня. — Это всё равно что попросить меня не дышать. — Годжо наклоняет голову с наигранной серьёзностью. — Лучше скажи, что хочешь, чтобы я умер. Смех, который срывается с губ Мегуми, тихий, свежий, почти скромный, но искренний. И впервые за много дней смех вырывается у него без усилий, Годжо удалось вытащить его из какого-то потаённого уголка души Фушигуро. — Мегуми, — говорит Годжо, глядя на него с радостным блеском в глазах. — Я хочу, чтобы ты продолжал так смеяться ради меня, отныне и навсегда, я просто хочу видеть твою улыбку. — он обхватил его щёки обеими руками, их взгляды встретились. — Я так сильно тебя люблю. Он снова целует его, медленно, желая удержать, привязать к этому мгновению. И Мегуми цепляется за него в ответ с таким же отчаянием, потому что в этом объятии и поцелуе он находит единственное убежище, где может перестать ненавидеть себя. Третий день пролетает слишком быстро. Гора остаётся позади среди смеха, фотографий, импровизированных забегов и звона колоколов. Это воспоминание въелось в кожу Мегуми сладкой болью и уверенностью в том, что это последний момент, когда всё будет в равновесии. Когда они возвращаются в Токио и отвозят детей домой, всё повторяется снова. Годжо прощается с ними, целуя в лоб, прежде чем отправиться в комнату, которую они с Мегуми теперь делят, понимая, что юноше нужно побыть наедине со своими мыслями. Мальчик уже крепко спит. Цумики, похоже, тоже заснула, её дыхание под одеялом стало ровным. Мегуми ещё некоторое время сидит рядом с сестрой. Его пальцы нежно убирают прядь каштановых волос, закрывающих часть её лица, и он гладит Цумики с нежностью человека, который держит в руках слишком хрупкое сокровище. — Я так виноват... Я никогда не прощу себя за то, что сделал, — надрывно шепчет он. К его удивлению, Цумики шевелится. Её веки трепещут и медленно поднимаются, открывая пару глаз, которые кажутся совсем не детскими. — Мегуми? — спрашивает она с теплом в своём зрелым тоне, от которого поневоле леденеет кровь. Мегуми растерянно моргает. То, как она произносит его имя, напоминает то, что он слышал от своей сестры-подростка. Лицо перед ним, по-прежнему детское, но взгляд... этот взгляд принадлежит Цумики, которую он потерял. Время вращается вокруг него. Сначала слабый гул, похожий на эхо в собственных ушах, затем полная, стерильная пустота. Шум города исчезает. Мерцание неоновых огней на соседнем здании застывает неподвижной вспышкой. Даже занавеска, трепещущая от ночного ветерка, повисла в воздухе, как будто кто-то невидимый одним движением остановил весь мир. Цумики медленно садится в постели. На её лице появляется спокойная, почти проказливая улыбка, а с губ срывается невесомый, хрустальный смех. — У тебя сейчас очень забавное лицо, Мегуми. — Онэ-сан... — его голос сразу же срывается на рыдания, он с трудом может поверить в то, что видит. Она склоняет голову с бесконечной нежностью. — Я рада, что ты всё ещё помнишь свою старшую сестру. Он больше не может сдерживаться. Он крепко обнимает её, зарываясь лицом в её маленькое плечо, ему вдруг стало страшно, что она исчезнет в его объятиях. Слёзы текут ручьём. — Прости меня, Цумики! Только не ненавидь меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Цумики обнимает его с безмятежностью, бережно поглаживая по спине, совсем как в детстве, когда он прятался у неё на коленях. — Мне нечего прощать, Мегуми. — чутко отвечает она. — Я никогда не нуждалась в спасении. Он отчаянно качает головой, крепче прижимая сестру к себе. — Не говори так! Если бы я поступил по-другому, если бы я был сильнее, если бы я не совершал таких ошибок... Ты бы всё ещё была... — Мегуми хрипит, — Ты бы всё ещё была здесь. Она берёт его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на неё. Девичьи глаза, хотя и детские, сияют мудростью, свойственной взрослому человеку. — Мегуми, послушай, — твёрдо проговаривает Цумики. — Моё счастье всегда принадлежало тебе. Наблюдать, как ты растёшь, заботиться о тебе, разделять с тобой даже самые незначительные моменты... Этого всегда было достаточно. Более чем достаточно. — Нет, я хотел дать тебе гораздо больше. Я хотел, чтобы у тебя было всё. — У тебя получилось. — её улыбка тёплая и светлая, как восход солнца. — Потому что у меня всегда был ты! У Мегуми внутри всё горит. Он рыдает всё сильнее, каждое слово ранит его, они звучат как бальзам и кинжал одновременно. — Онэ-сан, я не знаю где искать силы, чтобы продолжать, я так себя презираю... Цумики проводит кончиками пальцев по его щеке, ловя скатывающиеся слезинки. — Тогда возложи это бремя на меня. Если ты всё ещё не можешь простить себя, я сделаю это за тебя. — она прижимается лбом к его лбу. — И когда придёт время, когда ты сможешь по-настоящему стать счастливым, я хочу, чтобы ты помнил: это будет и моим счастьем тоже. Сказанное проникает в сердце Мегуми, глубокими корнями, вызывая внутри него новые душераздирающие крики, пока тело не начинает дрожать от изнеможения. Он сжимает сестру ещё раз, отчаянно, он хочет сохранить это тепло в своих костях. Мало-помалу усталость одолевает его, и в конце концов он кладёт голову ей на колени, его дыхание всё ещё прерывистое, но уже легче, и он постепенно погружается в сон. Время снова начинает течь своим чередом.

*****

Рассвет просачивается сквозь занавески, освещая стены золотистым цветом. Мегуми открывает глаза, его сердце бешено колотится, дыхание прерывистое, он убеждён, что произошедшее прошлой ночью было сном. Это не спальня в гостинице, и не то место, где он заснул рядом с Цумики; это его собственная комната в колледже. На секунду ему кажется, что всё сыпется как песок, что ему это просто померещилось. Но затем сонный голос выводит его из оцепеневшего состояния. — Я перенёс тебя сюда, телепортировал нас. Ты заснул рядом с Цумики, и я не хотел тебя будить, — объясняет Годжо, зевая и откидываясь на подушку. — Расслабься. Мегуми смотрит на него, приоткрыв рот, не в силах что-либо сказать. Облегчение накрывает его волной; он не уверен, был ли их разговор с сестрой настоящим, слышал ли он вообще её голос. Был ли он прощён. Что неоспоримо, так это то, что на его душе становится легче, и он решает поверить. Он закрывает глаза и жадно вдыхает тяжёлый воздух. Последующие дни тянутся, как медленный процесс выздоровления. Мегуми по-прежнему страдает от грусти, но он больше не захлёбывается ею, как раньше. Годжо всегда рядом, ждёт его у входа в колледж, ищет его во время обеда, разделяет молчание, которое никого из них не тяготит. Ночью, когда Мегуми спит, он всегда чувствует сильную руку на своей талии, спокойное дыхание рядом, случайный шёпот, который помогает ему ощущать себя менее потерянным. Годжо не пытается рассмешить его нелепыми шутками и не забрасывает пустыми словами. Он просто есть, Сатору делает своё присутствие достаточным, чтобы поддержать Мегуми. И Мегуми благодарен за это. Одним свободным днём они вдвоём остаются в постели Мегуми. В комнате полумрак, слабый луч едва пробивается из окна. Из телефона Годжо тихо звучит песня, спокойная мелодия, которая аккомпанирует ленивому ритму его дыхания. Мегуми кладёт голову на плечо Годжо, и Сатору рассеянно играет прядью его волос, прокручивая её между пальцами. Их молчание тёплое, пропитано пониманием и любовью. И Мегуми – тот, кто нарушает его. — В последний раз, когда ты видел Гето... Я пошёл за ним. Годжо даже не удивился. — Я знаю. Я почувствовал следы твоей энергии. — он самодовольно приподнимает бровь. — Её невозможно не узнать. — Эм... — Мегуми смущённо опускает взгляд. — О чём... о чём вы говорили? — интересуется Годжо, пытаясь скрыть пробивающуюся наружу ревность за интонацией любопытства в голосе. — Он попросил меня присмотреть за тобой. — Какой заботливый, — саркастически цокает языком Сатору. Мегуми слегка улыбается. — И это всё? Молчание выдаёт Мегуми с потрохами. Он отводит глаза, нервно вспоминая слова, которые Гето прошептал тогда ему на ухо. — Ну... есть кое-что ещё, но я тебе не скажу. — Мегуми, скажи мне. — Годжо легонько встряхивает его за плечи. — Нет, это было бы всё равно, что нарушить его приватность. — Кого, чёрт возьми, волнует его личная жизнь? — Годжо возмущённо фыркает. — Скажи мне! Он признался тебе в чувствах, не так ли? Он просил тебя сбежать с ним, да?! Мегуми качает головой, подавляя смешок, и это только ещё больше разжигает любопытство Годжо. — Даже если я расскажу тебе, ты всё равно не поймешь. — Отлично. Потом я найду Сугуру и выбью из него признание. На этот раз Мегуми не может сдержать искреннего смеха. Резкий, короткий звук наполняет комнату, и Годжо смотрит на него так, словно выиграл невидимую битву. Наступает минутный период тишины. — Ты скучаешь по нему? — осторожно спрашивает Мегуми. — Что? Нет, — отвечает Годжо с притворной серьёзностью. — Он крадёт парней. — Вообще-то ты никогда не просил меня быть твоим парнем. — Кажется, ты не возражаешь, когда я тебя целую. — Заткнись. — Мегуми пытается закрыть ему лицо подушкой, но Годжо хватает его за талию и начинает щекотать. Мегуми разражается неудержимым смехом, чистым и переливающимся через край. Они борются на матрасе, пока оба не переворачиваются и не падают на пол, лицом к лицу, задыхаясь между приступами смеха. Время останавливается; две пары глаз смотрят друг на друга с абсолютной любовью, которая тихо бьётся у них под рёбрами и разливается под кожей. Годжо проводит большим пальцем по щеке Мегуми, словно стирая остатки слёз. Он проводит по линии его лба, убирая выбившуюся прядь, затем медленно опускается ниже, задерживаясь на изгибе брови, на переносице. Его пальцы касаются уголков губ, Сатору будто убеждает себя, что они действительно есть, что Мегуми – не мираж, который может раствориться. Другой рукой он зарылся в тёмные волосы, погружаясь в мягкость прядей, а его голубые глаза сияли самой настоящей преданностью. Годжо смотрел на Фушигуро так, словно запоминал его, как будто в лице напротив было всё, что для него осталось святого в этом мире. — Я люблю тебя, Мегуми, — хрипло произнёс Сатору. — Я люблю тебя больше всего на свете. Мегуми не ответил, но прижался к его груди, слушая, как быстро бьётся сердце у него под ухом. И в этих объятиях он вдруг понял, что больше не может откладывать. Возможно, будут последствия, возможно, его настигнет наказание, но это уже не имело никакого значения. Всё, что было важно, – это то, что сейчас тот самый особенный момент. Мегуми глубоко вздохнул, как будто сам воздух весил тонны. Его руки, прижатые к груди Годжо, задрожали, когда он поднял взгляд. Затем он начал говорить. — Сатору, я должен тебе сказать что-то очень важное, но мне нужно, чтобы ты был предельно внимателен. — Мегуми через силу выдавливает из себя каждое слово. — 24 декабря, в Синдзюку. — мучительные воспоминания обрушиваются болезненным шквалом, но он заставляет себя продолжать несмотря ни на что. — Ты увидишь меня, но это буду не я. Ты будешь думать, что победил, моё тело едва сможет стоять, но потом… ты не заметишь, как начнётся разрез. Годжо растерянно моргает, но Фушигуро отчаянно хватает его за запястья, ему нужно запечатлеть свою мольбу на его коже. — Твоя бесконечность не защитит тебя; пожалуйста, не расслабляйся, избегай разреза, который рассекает мир! Пожалуйста, Сатору… Я умоляю тебя. Просто запомни мои слова, хорошо? Обещай! И больше ничего не изменится. Крупные слёзы плавно скатываются по его щекам. Он не может остановить их, потому что чувствует, что с каждым словом его разрывает на куски. Годжо обнимает его, не до конца понимая масштаб того, что только что было рассказано, но боли в зелёных глазах Мегуми достаточно, чтобы он не колебался ни секунды. Сатору крепко обнимает его, зарываясь лицом в тёмные волосы. — Я обещаю, Мегуми. Что бы ни случилось, я буду помнить. Мегуми беззвучно плачет, прижимаясь всем телом к Сатору, он хочет быть уверенным, что больше никогда его не потеряет. Этой ночью он спит в объятиях Годжо, согреваемый его теплом, чувствуя, что, если слишком крепко закроет глаза, всё выстраданное шаткое умиротворение может рухнуть. И тут это происходит. Время изгибается. По комнате проходит невидимая вибрация, как будто в глубине мира трескается стекло. Дыхание Мегуми на секунду прерывается, и в его закрытых глазах мелькает белая вспышка, такая же, какую он видел той самой ночью в самолёте. Деформация обстановки влечёт его за собой, неизбежная, осуществляющая то, с чем он никогда не хотел мириться. Связующая клятва вступила в силу. Когда Мегуми открывает глаза, он больше не с Годжо; тепло исчезло. Он в Синдзюку. Мир вокруг больше не принадлежит ему. И собственное тело ему не принадлежит. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждый вдох подчиняются Сукуне. Он заперт в тени собственной плоти, он просто беспомощный зритель. Перед ним Годжо. Высокий, сияющий, с той бесшабашной улыбкой, которая отличает его даже на пороге смерти. Воздух всё ещё раскалён от применённой техники «Фиолетовой пустоты», и на долю секунды Мегуми кажется, что на этом всё может закончиться. Сукуна истекает кровью, он шатается, он едва стоит. Но затем он опускает голову и улыбается. Мегуми узнаёт эту улыбку. Он уже видел её раньше. Он проклинал её в своих ночных кошмарах. Момент повторяется. — Нет! — кричит он, корчась и ударяясь о невидимые прутья, которые держат его в заточении в собственном теле. — Сатору! Посмотри на меня! Услышь меня! — но его голоса не слышно. Красноватый свет прорезает воздух. Мир останавливается. Мегуми хочет закрыть глаза, но не может. Это видение поглощает его; тело, которое он любит, рассечённое надвое; смех, заглушённый кровью; голубые глаза тускнеющие, как падающие звёзды. Отчаянный вопль обжигает горло. Он чувствует, что падает, проваливается в чёрную бездну, где эхом отдаётся только отвратительный смех Сукуны. Ничто больше не имеет значения. Он снова потерял его. И если Сатору мёртв, он последует за ним. — Фушигуро... Нет. Он не хотел больше ничего слышать. — Фушигуро, пожалуйста, возвращайся! Этот голос. — Ты нужен нам сейчас! Темнота рассеивается. К нему тянется рука, пронзая пустоту. Твёрдые, решительные пальцы. Розовые волосы колышутся в невероятном свете. — Ита...дори... Юджи грустно улыбается. — Это было трудно, не так ли? Мегуми опускает голову. — Я ничего не мог поделать. Простите меня. — Не извиняйся, — Итадори качает головой, его голос звучит, как барабан. — Мы ещё не проиграли. — Я проиграл. Я потерял всё. Я больше не хочу продолжать... — Фушигуро, — Юджи крепко сжимает его руку, как будто может вдохнуть в неё жизнь. — Открой глаза и посмотри. Мы с Годжо-сенсеем, и мы ждём тебя. Пустота разбивается вдребезги. Юджи растворяется в свете, и появляется поле битвы. Мегуми чувствует, как его тело подходит к своему пределу, сгибаясь пополам после вмешательства Итадори. Сукуна трепещет, переполненный чистой ненавистью, яростью, которая пронзает Фушигуро до глубины души. Но среди этого хаоса Мегуми ищет... и находит его. Годжо. Уи-Уи стоит рядом с ним. Сатору ранен, ноги повреждены от колен. Паника бьёт по Фушигуро, как кувалдой, пока он не видит глаза сенсея – само небо, голубое, яркое, полное жизни. Годжо жив. Мегуми наблюдает, как он обменивается несколькими словами с мальчиком, прежде чем исчезнуть во вспышке. Воздух вырывается у него из лёгких со всхлипом облегчения. Всё было в порядке. Он был жив. Постепенно к Мегуми возвращаются силы. Боль смешивается со странным чувством лёгкости, как будто каждый удар Итадори разрушает не только плоть, но и цепи, которые связывают его с Сукуной. Мегуми борется с собой, пытаясь обрести контроль. Сукуна, жестокий и властный, блокирует его попытки, но постоянное сопротивление начинает изматывать его. На мгновение у Мегуми получается; рывок воли, который дестабилизирует короля проклятий, достаточен для того, чтобы Юджи нанёс прямой удар. Рёв Сукуны сотрясает здания. Он хватает Юджи руками и швыряет его о стену с такой силой, что бетон трескается. В воздухе, подобно удару хлыста, вспыхивает Чёрная молния, ударяя Итадори в живот, вызывая у него стон, прежде чем его тело станет ватным. Сердце Мегуми делает кувырок. — Итадори! И лезвие вонзается в его плоть. Тело Сукуны дёргается, а Мегуми знает, что это такое. Маки. Её присутствие так же остро, как катана, которая пронзает его, так яростно, что даже чудовище внутри него замирает. Затем прибывает ещё одна волна энергии. Юта, чей гнев всё ещё кипит после того, как он обезглавил Кэндзяку. И Тодо, с его решительной улыбкой, его техника постоянно повторяется, когда они пытаются загнать врага в угол. Мегуми внутри не сдаётся. Он призывает пустые тени, неуклюжие и хрупкие, но этого достаточно, чтобы помешать Сукуне двигаться и дать остальным передышку. Ненависть поглощает Сукуну, но с Фушигуро хватит, он пытается восстановить своё превосходство. Тодо стремится добраться до него, его техника готова поменяться местами, но все знают, что они не успеют вовремя. И тут это происходит. Другое пространство затягивает его. Не просто пространство. Огромное, всепоглощающее ничто, бесконечное, вечное. Бесконечная пустота. Мегуми узнаёт территорию мгновенно, ещё до того, как его окутает голубое сияние. Он как маяк в темноте, и Мегуми чувствует, что снова может дышать. Удушающее давление Сукуны ослабевает. Внутренние тени Мегуми, которые когда-то были порабощены, снова обретают форму и поддерживают истинного хозяина. На несколько секунд к нему возвращается контроль над телом, хрупкий, но свой, и этого достаточно. Сквозь туман битвы он видит его. Годжо стоял перед ним, нетронутый, непокорный, величественный, как бог. Чья-то рука легла ему на голову. Тёплая. Реальная. — Ты действительно здесь, — надрывно произносит Мегуми дрожащим голосом, словно эти слова ждали столетия, чтобы прозвучать. — Я так рад... Годжо улыбается, слегка наклоняя голову. — Тот Мегуми, которого я знаю, никогда бы мне такого не сказал. Но... С возвращением. Годжо поднимает свободную руку и гладит его по щеке. Мегуми на мгновение закрывает глаза, упиваясь этим теплом, как будто этого достаточно, чтобы собрать воедино все осколки его усталой души. Он поднимает трясущуюся руку и накрывает руку Сатору своей, сжимая. Но момент испорчен. Сукуна воет, распадаясь изнутри, отчаянно пытаясь восстановить контроль. Боль пронзает каждый нерв Мегуми. И как раз в тот момент, когда кажется, что он снова провалится в темноту, его сотрясает ещё один удар. Его тело отбрасывает на обломки здания. Давление исчезает. Что-то сломалось, но на этот раз не в нём. Сукуна ушёл. Итадори сделал это. Мегуми теряет сознание, погружаясь в глубокую тишину. Первое, что до него доходит, – это стук дождя по окнам. Тихий, ровный, этот шум, как эхо, доносится издалека. Затем, Мегуми улавливает аромат свежесрезанных цветов, стоящих в вазе на прикроватной тумбочке. Юноша моргает, сбитый с толку. Кровать, на которой он лежит, слишком широкая и удобная, чтобы быть его собственной. Боль в голове невыносима, как будто разум раскололся надвое. Сперва Мегуми кажется, что он всё ещё чувствует объятия Сатору, отголосок того тепла, которое его обнимало. Но как только он пытается удержать это ощущение, образы Синдзюку всплывают в его памяти: разрушенное поле боя, кровь, красная вспышка от разреза Сукуны. У Фушигуро перехватывает дыхание, и он резко садится, судорожно хватая ртом воздух. Лёгкое одеяло, которым он был укрыт, сползает до бёдер, и тогда он видит его. Годжо, со спутанными волосами, спит, прислонившись к ногам Мегуми, будто всю ночь следил за его дыханием. Сердце Мегуми пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться. Его охватывает тревога. Это сон? Жестокая иллюзия? До того, как Фушигуро успевает что-либо осознать, веки Годжо медленно открываются, и светло-голубые глаза, более яркие, чем в любом из его воспоминаний, смотрят с облегчением. — Мегуми, наконец-то ты проснулся, соня. — голос Годжо звучит тихо, хрипловато после сна, но наполнен нежностью, которая почему-то делает больно. — Сатору... — голос юноши срывается, когда ему удаётся произнести имя. Слёзы тут же застилают глаза. Он закрывает лицо обеими руками, в попытке сдержать нервный срыв, как будто отрицание собственной уязвимости помешает ему сломаться. Годжо тут же садится и заключает его в крепкие объятия, сокращая расстояние между ними. Тепло тела Сатору, такое настоящее, такое непосредственное, стирает все сомнения. Мегуми, дрожа, прижимается к его груди. Крик, который вырывается у него, негромкий, но опустошающий, это тихое, глубокое рыдание, которое несёт с собой месяцы страха, вины и потерь. Он плачет от облегчения, что ему удалось вернуться. Он плачет, потому что скучал по своему Годжо-сенсею, плачет, потому что наконец-то вернулся домой. Он плачет о том, что потерял, о воспоминаниях, оставшихся в том далёком прошлом, где он проживал незабываемые дни с юным Сатору. Он плачет, потому что впервые за долгое время чувствует, что всё может быть хорошо. Потому что он больше не одинок. Потому что он чувствует себя в безопасности, спрятанный в объятиях мужчины, который всегда защищал его, который всегда был рядом с ним, безоговорочно. Это слёзы счастья, печали, надежды. И посреди них Мегуми снова превращается в ребёнка, который ищет утешения, укрываясь на крепкой груди того, кто никогда не переставал его обнимать. — Вот так, вот так... Я здесь, — бормочет Годжо, поглаживая Мегуми по голове медленными круговыми движениями, боясь, что резкое движение может сломить его. Каждое прикосновение пальцев Сатору, говорит Фушигуро, что ему больше не нужно ничего нести в одиночку. Время размывается. Когда слёзы, наконец, утихают, Мегуми отстраняется ровно настолько, чтобы поднять взгляд. И он смотрит внимательно, заново изучая Годжо. Каждая черта его лица напоминает о жестокости и красоте: более чёткая линия подбородка, губы, которые больше не улыбаются с юношеским безрассудством, острый, мудрый взгляд, отточенный годами. Даже его волосы, хотя и по-прежнему непослушные, утратили былую пышность мальчика, с которым он делил незабываемые дни в прошлом. Это тот Годжо-сенсей, которого он всегда помнил. Человек, который всегда был для него опорой; видный, недосягаемый, почти божественный. И всё же он остаётся самим собой. Тот же свет. То же присутствие, которое никогда не переставало направлять его. Воздух застревает у него в лёгких, когда правда обрушивается на него со всей силой. Он сделал это. Он вернулся. Годжо жив. Сукуна ушёл. Мегуми не понимает, как долго смотрит на него, погруженный в свои мысли, пока Годжо не улыбается с хитрым блеском в глазах. — Когда наши отношения успели стать такими близкими, а? — шутит он, наклоняя голову набок. — Ты назвал меня Сатору. Фушигуро сразу же краснеет. Он так привык называть Сатору по имени, безоговорочно использовать его в общении с молодым человеком, что даже не задумывался о таких нюансах. Мегуми резко отводит взгляд, в попытке спрятаться от этой правды. — Прости, — он пробормотал напряжённо. — Я, должно быть, всё ещё... ошеломлён. Но воспоминания терзали его: смех, который молодые люди разделяли под одеялом, поцелуи украдкой, ночные разговоры, объятия в полумраке комнаты, мягкие прикосновения пальцев к коже. Та юность, которую они провели взаймы, когда жили без притворства. И теперь, находясь перед этим Годжо, зрелым Годжо, он ощущает разницу. Щёки становятся ярче, и Мегуми опускает взгляд ещё ниже, пульс учащён, он слишком хорошо осознаёт, что внутри него пересекаются два мира. Годжо в прошлом и настоящем был одним и тем же человеком, но в то же время абсолютно отличающимся. Один импульсивный, дерзкий, вспыльчивый, другой спокойный, заботливый, благоразумный. Они оба любили его, но Мегуми не был уверен, что эта любовь была одинаковой. Но самым непонятным было то, что в глубине души быть с кем-то из них всегда было так естественно и так неизбежно. Тихий смешок срывается с губ Годжо, возвращая Фушигуро к реальности. Затем он чувствует тёплое прикосновение пальцев Сатору к своему подбородку, заставляющее его поднять взгляд. В голубых глазах, устремлённых на него, всё такое до боли знакомое. Та деликатная настороженность, которая с самого первого мгновения заставила Мегуми почувствовать себя замеченным, желанным, любимым. — Мегуми... — чуть слышно обращается Годжо, он серьёзен, но излучает тепло, собираясь озвучить нечто важное. Дверь в комнату распахивается. — Поверьте мне, это никогда никого не перестанет удивлять! — гремит восторженный голос Итадори, когда он возвращается в комнату, пошатываясь, с огромной коробкой в руках. — Лучше бы так и было. Если я выставлю себя дурочкой, я тебя прибью! —отвечает Нобара, шагая за ним, нахмурившись и скрестив руки на груди. Они оба останавливаются как вкопанные. Итадори чуть не выронил коробку, когда увидел их, он разинул рот, пробубнив невнятные и бессмысленные оправдания. Нобара стояла с полуоткрытым ртом, от растерянности не зная, двигаться ей вперёд или назад. Годжо засмеялся, и тёплый отзвук его смеха заполнил помещение. И Мегуми, скованный в течение длительного времени, вдруг почувствовал облегчение. — Фушигуро! — Итадори небрежно поставил коробку, подбегая к нему. — Ты очнулся! Ты в порядке? Тебе больно? Больше не пугай нас так! — Эй, не приставай к нему. — Нобара последовал за Юджи, но его шаги были быстрыми и нетерпеливыми. Она встала рядом с другом, внимательно наблюдая за Фушигуро. — Ты выглядишь ужасно, но хотя бы дышишь. Мегуми попытался что-то сказать, но не смог. — Не вздумай плакать! — глаза Нобары расширяются от удивления. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Ты тоже не приставай к нему! — Итадори отталкивает её локтем. — Он счастлив, разве ты не видишь? Он скучал по нам! — Да... — говорит Мегуми хриплым от волнения голосом. — Я действительно рад снова вас видеть. Итадори улыбается от уха до уха, но в его глазах блестят непролитые слёзы. — Тебя определённо слишком сильно ударили по голове. — Нобара скрещивает руки на груди и несколько раз моргает, пытаясь скрыть и свои подступающие слёзы. — Я никогда не прощу тебя, если ты снова нас так напугаешь, понял? Ты же не хочешь видеть меня в гневе? Мегуми сдавленно смеётся, в то время как Юджи возмущённо протестует. — Отлично, ты испортила трогательный момент, Кугисаки! — Заткнись, плакса! — Нобара отвечает, хлопая его по руке. Годжо, прислонившись к спинке кровати, смотрит на своих учеников, склонив голову набок, умиротворённо улыбаясь. Мегуми поднимает взгляд на Сатору. Их глаза встречаются, и в этом общем моменте, среди всей окружающей суеты, есть только уверенность в том, что они оба понимают одно и то же. Они сделали это. Они живы. Они вместе. Губы Годжо слегка изгибаются, не издавая ни звука, но Мегуми отчётливо читает слова, которые он произносит: — Спасибо. За то, что нашёл меня. Сердце Мегуми замирает. Он прикусывает свою дрожащую губу, и не отвечая вслух, взглядом возвращает Сатору обещание, что на этот раз они больше никогда не расстанутся.

*****

Следующие дни проходят в странном, вялом ритме. Тело Мегуми по-прежнему кажется тяжёлым, мышцы протестуют при каждом резком движении, а в голове ещё больше усталости. Всё пережитое в прошлом, и битва в Синдзюку оставили слишком глубокие последствия. Годжо не отходит от него ни на шаг. Каждую ночь он остаётся в той же комнате, хотя никогда не делит с ним постель. Он предпочитает сидеть в кресле в углу, закинув руки за голову, и притворяться спящим, хотя Мегуми знает, что половину времени он бодрствует, ожидая очередного кошмара. Это привычное проявление заботы и защиты, и всё же что-то в этом поведении Годжо, выбивает Фушигуро из колеи. Мегуми ловит себя на мысли, что ему до безумия хочется подойти ближе, забраться к Сатору на колени, укрыться одеялом, обхватить его своими руками, как он это делал в прошлом. Юноша немного ненавидит себя за эти мысли, но ничего не может с собой поделать. Его грудь сжимается от тоски каждый раз, когда он просыпается посреди ночи и видит только эту фигуру, полулежащую в кресле, далёкую, в тени. В течение дня всё происходит примерно так же. Годжо всегда рядом, разговаривает с ним, шутит, ищет его улыбку. Но прикосновения Сатору более формальны. Как будто внезапно возник невидимый барьер, которого раньше никогда не существовало. Установленная дистанция становится причиной новых душевных терзаний. В одно очередное утро Фушигуро идёт в столовую. Итадори и Нобара ещё не пришли, и в помещении царит странная тишина. Мегуми едва успел откусить кусочек, как почувствовал, как чья-то рука грубо взъерошила его волосы. — Доброе утро, Мегуми-тян! — улыбается Годжо, садясь напротив него, повязка спущена на шею, а светло-голубые глаза сияют жизненной силой. — Маленькая птичка сказала мне сегодня утром, что ты не принимаешь снотворное, это правда? Мегуми смотрит на него, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Раньше такой выпад закончился бы чем-то большим: поцелуем украдкой, порывистым объятием, прикосновением, которое было бы слишком долгим, чтобы быть случайным. А теперь к нему, как всегда, просто пристаёт его сенсей. — Они мне больше не нужны, я в порядке. — Это не тебе решать, ты будешь продолжать принимать их, пока я не буду удовлетворён. — лицо Годжо на секунду застывает, но затем снова приходит в норму. С улыбкой, которая слишком широкая для обычной, Сатору пытается дотянуться до руки Мегуми, лежащей на столе, но Мегуми отталкивает её. — Прекрати так себя вести. Я не ребёнок, о котором ты должен заботиться, —отвечает он, отводя взгляд, хотя и недостаточно твёрдо, чтобы фраза прозвучала убедительно. Годжо отстраняется, удивлённый. — Это ты так говоришь. Но для меня ты всегда будешь моим крошкой Мегуми. Эти слова вылились на Фушигуро, как ушат холодной воды. «Мой крошка Мегуми». Жестокое напоминание о том, что всё, что они пережили в общей юности, похоже, исчезло. Он чувствует себя пойманным в ловушку между двумя мирами: одним, где любовь была осязаемой, и этим, где он снова мальчик под опекой своего учителя. Мегуми смотрит в свою тарелку, стиснув зубы. Тишина длится недолго, Годжо, заметив настроения юноши, отпускает банальный комментарий о погоде и музыке, играющей в столовой, как всегда, заполняя пространство своим голосом. И всё же, хотя голос Сатору звучит так же, как и раньше, Мегуми чувствует себя совершенно иначе. Он задаётся вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова привыкнуть к «Годжо-сенсею». Безмолвие между ними длится всего несколько секунд, пока громкий шум в коридоре не нарушает его. Знакомые голоса, крайне эмоциональные, приближаются, спорив. — Говорю тебе, это был обман! — отчётливо раздаётся голос Итадори. — Нет, просто ты ужасно играешь в видеоигры, — властно отвечает Нобара. Мегуми даже не может уловить суть разговора, когда они оба появляются в дверях столовой. Итадори замечает Мегуми первым. Его глаза загораются, и, не раздумывая ни секунды, он бежит к другу. — Фушигуро! — восклицает Юджи, бросаясь к нему. Он садится на скамейку рядом с ним и самым естественным образом обнимает за плечи. Мегуми на мгновение замирает, но не отталкивает. На самом деле, он чувствует внутри себя расползающееся успокаивающее тепло. Это его не беспокоит. — В следующий раз предупреди меня, — говорит Итадори с широкой искренней улыбкой. — Тогда мы сможем позавтракать вместе, хорошо? Мегуми растерянно моргает, но в конце концов слегка кивает. — Хорошо. Нобара садится напротив них и с громким вздохом кладёт локти на стол. — Итак, раз уж мы заговорили о важных вещах, то мне нужно пройтись по магазинам сегодня днём. А вы двое присоединитесь ко мне. — Да почему? — Итадори надувает губы, всё ещё цепляясь за Мегуми. — Потому что, если я вас оставлю, вы наверняка запрётесь здесь, как два отшельника. — Нобара фыркает, проговаривая очевидную реплику. Мегуми смиренно вздыхает, но на его лице появляется намёк на улыбку, которую он неуверенно осмеливается показать. Годжо наблюдает за ними с другого конца стола. Он лениво откидывается на спинку стула, его пальцы постукивают по столешнице, губы в изгибе лёгкой дружелюбной улыбки. Но его глаза, эти пронзительные ясные глаза, светятся чем-то другим. Что-то опасное зарождается у шестиглазого внутри, когда он видит, как Итадори стоит слишком близко к Мегуми, обнимая его за плечи так, словно пытаясь ненавязчиво продемонстрировать свои притязания. Фушигуро ничего не замечает. Он слишком занят, слушая, как Юджи и Нобара спорят о том, сколько часов могут потратить на походы по магазинам. И в этот момент, небесно-голубые глаза, кажется, кричат, что место рядом с Мегуми принадлежит ему одному.

*****

Сейчас ночь, и тишина в комнате поглощает всё вокруг. Годжо заснул в кресле в углу, скрестив руки на груди и склонив голову набок. Слабый лунный свет пробивается через окно, погружая пространство в бледно-синий цвет. Мегуми неподвижно лежит в постели с открытыми глазами. Он мог бы закрыть глаза и попытаться отдохнуть, но разум не позволяет. Кажется, что страдает всё тело, но на самом деле его угнетает внутренняя пустота, которая беспрестанно гложет. Он наблюдает за мужчиной краем глаза. Взрослый Годжо, его учитель. Впечатляющий даже во сне. Такой отличающийся и в то же время такой похожий на юного Сатору, с которым Мегуми делил заливистый смех, жаркие поцелуи и страстные ночи, когда не существовало ничего, кроме них двоих. И теперь, между ними снова то невидимое расстояние, которое, как ему казалось, он когда-то преодолел. Мегуми кладёт руку себе на грудь, как раз туда, где, как ему кажется, он всё ещё ощущает тепло тех прошлых объятий. Тишина становится невыносимой. Он скучает по тому, как Сатору нагло и настойчиво добивался его, как он позволял себе любить без преград, без страха. Он скучает по ощущению, что его любят так открыто и сильно. Он переворачивается на другой бок в постели, зарываясь лицом в подушку. Ему не следует думать об этом. Не сейчас. Не здесь. Но слеза, не спрашивая разрешения, беззвучно скатывается, впитываясь в ткань. Внезапно он чувствует движение. Слабый скрип кресла. Приближается тень. Годжо склоняется над ним, плотнее укутывая его одеялом, как он всегда это делает. Его голос, низкий и мягкий, ласково рассекает воздух. — Спи спокойно, Мегуми. Я здесь. Мегуми зажмуривает глаза. Его сердце переполняется облегчением, печалью, тоской. Он ощущает тёплое прикосновение пальцев, убирающих прядь волос с его лба. Такое нежное, такое бережное. Ничего похожего на эмоциональную неуклюжесть его Сатору, который никогда не спрашивал разрешения, чтобы прикоснуться. Этот контраст безжалостно ломает. Потому что Мегуми любит его по-прежнему. Он всегда любил. Но этот Сатору кажется недосягаемым, он сдержан, как будто наблюдает за ним с высокого пьедестала. «Вспомнит ли он?» Этот вопрос мучительно пульсирует во всём его теле. «Или всё, что мы пережили, похоронено в прошлом, куда я уже не могу вернуться?» Мегуми остаётся неподвижным, притворяясь спящим, в то время как его сердце делает беспорядочные удары. Годжо вздыхает и возвращается к креслу. Расстояние между ними кажется бесконечным, непреодолимым. И всё же для Мегуми слышать, как Сатору просто дышит с ним в одной комнате, делает мир немного более терпимым.

*****

В ночном токийском воздухе всё ещё чувствуется влага от недавнего дождя; уличные фонари отражаются в лужах на мокром асфальте. Мегуми молча идёт рядом с Итадори, засунув руки в карманы. Годжо пришлось уйти пораньше, чтобы заняться «важными делами», и именно Итадори вытащил Фушигуро из комнаты. — Я не собираюсь просто стоять и смотреть как ты гниёшь в этой постели, — сказал Юджи с глупой ухмылкой, подталкивая владельца теней к двери. Теперь они останавливаются перед автоматом с напитками. Итадори наклоняется, ищет в кармане монеты и нажимает пару кнопок. — Хочешь кофе? — спрашивает он и, когда Мегуми кивает, протягивает ему горячий напиток. Мегуми тихо благодарит, но, когда его глаза встречаются со своим отражением на металлической поверхности аппарата, он торопится отвести взгляд. Шрамы на лице сильно выделяются в искусственном освещении, напоминая слишком многое. Итадори замечает. — Знаешь, я думаю, что из-за этих шрамов ты выглядишь привлекательнее, — выпаливает Юджи как ни в чём не бывало. Мегуми недоверчиво смотрит на него, приподнимая бровь. — Что? — Ну правда, — улыбается Итадори, словно констатируя очевидное. — Это как доказательство того, что ты выложился на все сто процентов и по-прежнему стоишь прямо. Ты выглядишь куда сильнее. Мегуми наблюдает за Юджи несколько секунд, пока его серьёзность не нарушается коротким, сухим смешком. — Ты и твои слащавые реплики… — Эй! — Итадори ворчит, но тоже смеётся. — Я искренний, а не слащавый! После этого молодым людям уже не так затруднительно прогуливаться в тишине. И только когда они доходят до маленького безлюдного парка, Итадори опускает взгляд и вздыхает. Оттенок его голоса меняется. — Фушигуро... Мегуми слегка поворачивает голову в ожидании. — Да? Другой парень в нерешительности сжимает стаканчик в руках. — Есть кое-что, о чём я тебе не рассказал. О Годжо-сенсее. Мегуми невольно останавливается. Его сердце замирает. — Что? Итадори отвечает не сразу. Он смотрит себе под ноги, подыскивая слова, а когда наконец заговаривает, его голос звучит серьёзно. — Когда мы освободили его из тюремного царства и он узнал, что Сукуна находится в твоём теле... — он надолго замолкает, с трудом сглатывая. — Я никогда не видел его таким. Повисшее между ними молчание давит, и Мегуми чувствует, как напрягается всё тело. — Он пытался притвориться спокойным, как всегда, — продолжает Итадори, сжимая пальцами свой напиток. — Но его глаза… были другими. Они не были похожи на глаза Годжо-сенсея. Мегуми смотрит на него, ничего не говоря, ожидая последнего удара. — Они были пугающими, — признаётся Юджи, понижая голос, он всё ещё не забыл, как этот взгляд пробегает по коже. — Инстинкты убийцы в чистом виде. Фушигуро не отвечает. Тишину заполняет отдалённый шум уличного движения, пар от напитка в его руках поднимается призрачными облачками. Его сердце бьётся неровно, он боится следующих слов. Итадори смущённо чешет рукой затылок. Он смотрит в сторону, делает глубокий вдох и снова говорит. — Было кое-что ещё. Кое-что, что он сказал мне перед тем, как встретиться с Сукуной. Мегуми чувствует подступающий приступ нервозности. Итадори поджимает губы, испытывая неловкость. Но в конце концов он произносит, медленно, слово за словом. — Я разорву его на части. Я уничтожу мир собственными руками, превращу всё в пепел, если это понадобится, но я верну Мегуми. Меня больше ничего не волнует. Мегуми чувствует, как холодок пробегает по его спине. Эта фраза... Он слышал эти же слова раньше, из уст совсем юного учителя, как раз перед тем, как поцеловать его, обнять так, словно за пределами этого мира ничего не существовало. Воспоминания накладываются на настоящее; и ему чертовски больно. Мегуми мешкает, держа в руках забытый кофе, не в силах сделать ни глотка. — Зачем ты мне это рассказываешь? — наконец интересуется Мегуми, и это выходит резче, чем он хотел. Итадори пожимает плечами, не глядя на него. — Просто ты казался грустным. — он проводит рукой по своей щеке, как будто немного сожалеет о том, что заговорил. — Я хотел, чтобы ты знал. Ты по-прежнему самый важный человек для Годжо-сенсея. И я не думаю, что это когда-нибудь изменится. Мегуми сжимает стакан между пальцами, не зная, как реагировать. Его захлестывает огромный спектр эмоций: облегчение, замешательство, ностальгия, надежда. Возвращение в колледж кажется странным. Итадори идёт рядом с ним, оживлённый, размахивающий руками, с энтузиазмом пересказывая каждую абсурдную сцену из третьей части «Человека-червя». Мегуми почти не слушает. Его мысли крутятся вокруг тех слов, которые продолжают звучать в нём, идентичных тем, что когда-то говорил ему сам Сатору. И хотя его лицо остаётся невозмутимым, внутри горит вопрос, который Мегуми никак не может осмелиться задать. Возможно ли, что он помнит?

*****

В библиотеке полумрак, слабо освещаемый лампой на столе. Давящая тишина, нарушаемая только шелестом страниц. Мегуми пытается сосредоточиться на книге, лежащей перед ним, но его мысли беспокойно мечутся в голове. Слова Итадори продолжают крутиться в памяти, а вопрос, ответ на который так и не был получен, витает в воздухе. Возможно ли, чтобы Сатору вспомнил? Внезапное движение вырывает его из задумчивости; стул рядом с ним с тихим скрипом пододвигается. Годжо плюхается в него с лёгкостью человека, не спрашивающего разрешения. — А ты знал, что в этой библиотеке больше пыли, чем полезных книг? — комментирует он с насмешливой улыбкой, подпирая рукой подбородок. Мегуми, не отвечая, смотрит на Сатору. Он не сводит с него глаз, он ищет хоть что-то, хоть какой-то проблеск уверенности, намёк на то, что они пережили в прошлом, о котором больше никто не знает. Эта улыбка, эта беззаботная манера произносить банальные слова – всё то же самое, и в то же время совершенно иное. Годжо задерживает на нём взгляд. Затем он откидывается назад с притворным безразличием, делая вид, что не замечает, с каким напряжением Мегуми рассматривает его. Как будто того, что горит в глазах Мегуми, не существует. Годжо играет ручкой, ловко вертя её в пальцах. — Тебе нужно немного отдохнуть, Мегуми. Ты выглядишь, — он на мгновение замолкает, подыскивая подходящее слово, — усталым. — Я всегда выгляжу усталым, — отвечает он с лёгкой иронией. Годжо улыбается. Мегуми наблюдает за ним пристально, с нетипичной смелостью. Он чувствует, что если не сделает этого сейчас, то навсегда погрузится в сомнения. Мегуми колеблется, но его пальцы уверенно скользят по столу, пока не касаются пальцев Годжо. Невесомое прикосновение, но этого достаточно, чтобы по спине Годжо пробежали мурашки. Фушигуро поднимает взгляд, полный решимости прочесть что-то в этих ставшими родными голубых глазах. Он наклоняется к нему, так близко, что у Сатору перехватывает дыхание. Время замедляется. Мегуми верит, что если он сделает ещё один шаг, то всё вернёт. Но в этот момент Годжо мягко убирает руку, словно разрывая невидимую нить между ними. Он откидывается на спинку стула, и слабая улыбка появляется на его губах, но не отражается в глазах. — Тебе не следует... — тихо произносит он, точно делится секретом. — Это рискованно. Между ними повисает молчание. Мегуми резко замирает, он улавливает, как стремительно и сильно увеличивается расстояние между ними. — Я понимаю, — отвечает он, захлопывая книгу. Вскоре после этого встаёт Годжо, и звук его шагов затихает среди стеллажей. Той ночью Мегуми лежит в своей комнате и не может заснуть. Он ворочается с боку на бок, чувствуя, как внутри него снова разрастается печаль, ведь то, что он пережил с Сатору, кажется, осталось в далёком прошлом, потому что каждый тривиальный жест этого Годжо напоминает ему о том, что у них было общего, и потому что теперь он так близко и так далеко одновременно.

*****

Мегуми чувствует себя спокойно. Но он бы совершенно точно обманул себя, если бы сказал, что это полное счастье. Это не счастливый конец, когда все проблемы решены и все могут быть в порядке. Но, несмотря на раны, которые только начинают затягиваться, он чувствует умиротворение. Он скучает по многим: Цумики, Нанами, юной Сёко, Хайбаре, Гето. Он скучает по дням, которые провёл с ними в прошлом, по горько-сладким дням, которые навсегда оставили на нём свой отпечаток, по дням, которые теперь кажутся слишком далёкими, нереальными, как будто они были всего лишь сном. И прежде всего, он скучает по глубокой связи, которая была между ним и Годжо Сатору, связи, которая, как он считает, утрачена навсегда, по воспоминаниям о проведённых вместе ночах, мимолётных взглядах и переплетённых пальцах, которые запомнит только он один. Та юношеская, сильная и тёплая любовь, которая осталась в его сердце, как огонь, который никогда не погаснет. Любовь, о которой теперь боится вспоминать только он сам. Мегуми задаётся вопросом, было ли это тоже частью цены, которую ему пришлось заплатить. Жестоко. Но он выдержит это, потому что, в общем, он ни о чём не жалеет. Годжо жив, и этого достаточно. Мегуми слегка улыбается, когда его пальцы играют со свежескошенной травой на кладбище. Солнечное утро, небо чистое, дует тёплый ветерок. Надгробие его сестры безмятежно сияет перед ним, как будто внимательно подслушивает его мысли. В воздухе пахнет старыми благовониями и свежей травой. С тех пор как ему разрешили вставать с постели, он регулярно навещал Цумики, и всегда один с момента, когда впервые расплакался. Он не хочет, чтобы кто-то ещё видел его в таком уязвимом состоянии, так что теперь это вошло у него в привычку. Просто сидел перед ней, рассказывал о своих буднях, составлял ей компанию и проводил время вместе. Конечно, он не рассказал ей о своей сердечной проблеме. Цумики было бы грустно, а это последнее, чего Мегуми хочет, поэтому он обещает ей (и себе), что с этого момента найдёт способ быть счастливым, жить без сожалений и угрызений совести. И Мегуми старается. Каждое утро, когда он открывает глаза и встаёт с постели, он старается изо всех сил. Потому что теперь он обременён не только своим прошлым, но и чужим. Мегуми вздыхает, закрывает глаза и позволяет себе упасть на траву. Солнечные лучи светят ему прямо в лицо, мгновенно согревая кожу. Это приятное ощущение, как будто его обнимает кто-то с длинными руками, тёплой грудью и белыми волосами. От этого призрачного ощущения у него ноет в груди. — Я в полном беспорядке, тебе так не кажется? — говорит он ветру, всё ещё не открывая глаз. — Нет, но ты будешь, если не нанесёшь солнцезащитный крем. Мегуми не нужно открывать глаза, чтобы узнать, чей это голос. Он не вздрагивает и не садится, потому что его первая мысль о том, что это, должно быть, сон. — Мне не нравится ощущение липкости, которое он оставляет на коже, — отвечает он, сохраняя расслабленную позу на траве. На мгновение Мегуми кажется, что иллюзия исчезла так же быстро, как и появилась, но внезапно он чувствует прикосновение медленного дыхания к своему лбу, шевелящего прядь волос. Он открывает глаза и видит его. Тела расположены в противоположных направлениях, но их лица сходятся в центре, как будто они – полюса, которым суждено столкнуться. Белые волосы, притянутые силой тяжести, каскадами падают Мегуми на лицо; кончики щекочут щёки. Неземные голубые глаза сияют так, словно в них заключены мириады звёзд. Годжо возвышается над ним, солнечный свет обрамляет его лицо, он выглядит божественно. На секунду Мегуми кажется, что он умер и очнулся в раю, потому что, если ангелы существуют, они определённо должны выглядеть именно так. Годжо улыбается, слишком близко, и Мегуми с трудом сглатывает. — Это потому, что ты покупаешь не ту марку, Мегуми… — его имя произносится хриплым шёпотом, легко скользящим по влажным губам, вызывая слишком много воспоминаний о тех днях, когда любить друг друга казалось самой естественной вещью в мире. На секунду Мегуми показалось, что он видит юного Сатору, которому отдал всего себя. Он по инерции поднимает руки, его ладони опускаются на щёки Сатору, лаская его белоснежную кожу, как будто он видит его впервые. Годжо закрывает глаза, растворяясь в его прикосновениях, наклоняя голову, как котёнок, ищущий большего контакта. Одной рукой он накрывает руку Мегуми и подносит её к своим губам, оставляя на ней поцелуй. Мегуми дрожит. Он кусает губу, пока не чувствует жжение. Это несправедливо. Несправедливо, что этот человек пробуждает в нём так много эмоций, несправедливо, потому что он не знает, бьётся ли это чувство и в груди Сатору. И внезапно тепло превращается в тяжесть. Во что-то, что причиняет дискомфорт. Мегуми резко отдёргивает руку и садится, разрывая контакт. Годжо разочарованно смотрит на него, как обиженный щенок, которому не разрешают поиграть. Небо начинает затягиваться тучами. Порыв ветра возвещает о скором дожде. Годжо устраивается рядом с Мегуми, скрестив ноги, по-прежнему не сводя с него своего взгляда. — Я искал тебя в колледже. Никто не знал, где ты, поэтому мне пришлось выслеживать тебя. — его голос звучит спокойно, но глаза горят от напряжения. — Как собаке? — Мегуми возражает, приподнимая бровь. — Погладь меня и скажи, что я хороший мальчик. Мегуми закатывает глаза. — Хватит дурачиться. Зачем ты меня искал? — Я хотел тебе кое-что подарить. Между ними воцаряется молчание. Годжо засовывает руку в карман пиджака и роется в нём. Мегуми скептически наблюдает за ним, пока Сатору не достаёт маленький закрытый предмет. Затем, робко улыбнувшись, подзывает к себе. — Протяни руку. Мегуми неохотно повинуется, почти по-детски фыркнув. Годжо разжимает пальцы на своей ладони. Мегуми ахает. Омамори, искусно сотканное из переплетённых белых и красных нитей. Защитный амулет слегка потёрт по углам от регулярной носки. Но что потрясает его до глубины души, так это не износ, а вибрация, которую он излучает: знакомая, хаотичная, с которой невозможно спутать энергию, переплетённую с его собственной, как две нити, которые никогда не должны были разделяться. Мегуми мгновенно узнаёт его. Это был его подарок. Тот самый, который Годжо подарил ему в прошлом. Тот, который он никогда не снимал со своего запястья. Тот, который, как он думал, был утерян навсегда, когда он вернулся в своё время. Мегуми чувствует, как мир сжимается в груди. В его пальцах покалывает, когда он сжимает омамори в кулаке, ему страшно, что амулет может исчезнуть. Он поднимает взгляд, его сердце бешено колотится, он ищет ложь или какое-то логическое объяснение. Но всё, что он находит, – это голубые глаза Годжо, смотрящие на него с полным узнаванием и принятием. — Сатору, ты…помнишь? — его голос срывается, в нём в равной степени слышны недоверие и отчаянная надежда. Годжо улыбается. Лёгкая, спокойная улыбка, именно та, что обещает ответы на все вопросы. — Одиннадцать лет, пять месяцев и семнадцать дней назад, — начинает он свой рассказ с болезненной точностью, словно с тех пор отсчитывал каждый день, — я проснулся с ощущением такой пустоты в груди, что подумал, что умру. Его голос ровный, но глаза мерцают, едва заметно, они отражают уязвимый блеск, которого Мегуми никогда раньше не видел. — В тот день я открыл глаза и понял, что кто-то должен быть рядом со мной. У меня не было ни лица, ни имени, ни чётких воспоминаний. Только глубоко укоренившаяся во мне уверенность: кого-то не хватает. — Годжо опускает взгляд и фиксирует его на амулете, лежащем в руке Мегуми. — И вместо того человека я нашёл это. Омамори, измученный и трепещущий, вибрирует от прикосновения его длинных пальцев. — Омамори стал для меня эхом. Доказательством того, что то, что я чувствовал, не было безумием. — Годжо слабо и печально улыбается. — Но никто ничего не помнил. Ни Сёко, ни Нанами, ни Яга, даже я не мог придать форму воспоминаниям. Была только пустота... и эта безделушка, которая взывала к тебе. Мегуми затаил дыхание. — Я пытался заполнить её всем, чем мог. Заданиями, моими учениками, моими боями, моей ролью сильнейшего. Но ничего не помогло. — Годжо наклоняет голову, и солнечный свет падает на его зрелые, расслабленные черты. — Эта пустота никогда не исчезала. Молчание затягивается, пока его голос не становится тише. — Единственное, что успокаивало меня, это то, что я был с тобой. С тобой, но не с тобой. С ребёнком, который оставался дома. В нём было что-то, что притягивало меня, что сдерживало меня. Я не мог этого понять, но и игнорировать тоже не мог. — Годжо на секунду закрывает глаза, словно вспоминая об этой невидимой связи. — Поэтому я заботился о нём. Я тренировал его. Я отвёл его в колледж, когда пришло время. И каждый раз, когда я был рядом с ним, омамори сиял, вибрировал, как сейчас. Точно подтверждая, что я на правильном пути. Фушигуро смотрит на Годжо, и видит в нём отражение полного, безоговорочного прозрения. — В глубине души я всегда знал, Мегуми. Я всегда знал, что ты – это то, чего мне не хватало. Ты был моей пустотой, тем, чего я жаждал больше всего. Мегуми кажется, что мир останавливается. Всё его тело трепещет, но он не осмеливается прервать Сатору. Он просто слушает, и его сердце бьётся так сильно, что стремится разорвать грудную клетку. Годжо делает глубокий вдох, как будто ему нужна пауза, прежде чем погрузиться во что-то слишком тяжёлое. — А потом пришла тюрьма. — его голос становится жёстким, но он не теряет спокойствия. — Тишина там была невыносимой, но не хуже, чем та пустота, которую я уже нёс в себе долгие годы. Руки Сатору перебирают швы омамори так, словно в эти изношенные нити вплетены воспоминания. — Когда меня освободили, первое, что я почувствовал, была твоя проклятая энергия. Но это был не ты. — Годжо пристально смотрит на Мегуми, и тень застарелой боли пробегает по его лицу. — Это был Сукуна, он поглотил всё, чем ты был. Мегуми судорожно сглатывает. — Это было как удар по лицу, — продолжает Годжо, не отводя взгляда. — И в этот момент... воспоминания вернулись. Это произошло так внезапно, что меня унесло прочь лавиной новых знаний. Его голос срывается, его едва слышно. — Я вспомнил, как дрожали твои руки, когда ты обнимал меня в тот день. Твои глаза, когда ты сказал, что любишь меня. Тепло твоих губ, когда ты поцеловал меня в первый раз. Я вспомнил каждое обещание, каждую улыбку, каждое мгновение, украденное из прошлого, которое казалось сном. Годжо издаёт короткий горький смешок. — Я вспомнил о своём обещании. Твои слова: «Бесконечность не защитит тебя; пожалуйста, избегай разреза, который рассекает мир». Мегуми содрогается. Эти слова были его последней надеждой. — В глубине души я всегда знал, — Годжо наклоняет голову, как будто ему трудно в этом признаться. — Что это ты тот, кто искал меня. Тот, кто нашёл меня. И тот, кто спас меня. Его глаза поблёскивают, они ранимые, более человечные, чем когда бы то ни было. — Ты – моё величайшее благословение, Мегуми. И ты был таким с самого начала. Годжо ненадолго замолкает. Ветер мягко шевелит его белые волосы, как будто даже он хочет услышать, что собирается сказать Сатору. Мегуми молча наблюдает за мужчиной, у него сердце колотится так сильно, что этот шум отдаётся в ушах. — Когда ты очнулся после битвы, — Годжо понижает голос, — Всё, чего я хотел, – это обнять тебя и поцеловать. Я хотел раствориться в тебе, как человек, вернувшийся домой после слишком долгого отсутствия. Ты знаешь, как трудно было сдерживать себя? Притворяться, что ничего не произошло, что всё было как прежде, когда всё, чего я хотел, – это кричать на весь мир, что я люблю тебя. Его руки срывают зелёные травинки, которые крошатся у него между пальцами. — Каждый день, прошедший с тех пор, был пыткой, Мегуми. Открытой раной, кровоточащей и не заживающей. Видеть, слышать тебя, быть рядом... и в то же время не иметь возможности прикоснуться к тебе, как раньше. Не иметь возможности поцеловать тебя, как раньше. И не иметь возможности любить тебя, как раньше. — он невесело смеётся. — И хуже всего то, что именно я по-прежнему мешаю себе это сделать. Голубые глаза Годжо горят, как костры в темноте. — Не пойми меня неправильно. Это не потому, что я сомневаюсь. Это не потому, что я не хочу. — его тон становится жёстким, напряжённым, и он серьёзно объясняется: — Я люблю тебя, Мегуми. Я люблю тебя с той же силой, с какой палит солнце, с той же мощью, с какой бушует шторм, с той же неизбежностью, с какой море всегда возвращается, чтобы поцеловать берег. Мегуми ощущает комок в горле, слишком большой, чтобы его проглотить, слишком хрупкий, чтобы разбить. — Но, — Годжо протягивает руку и проводит кончиками пальцев по лицу юноши, обводя каждый изгиб, в решительной попытке запомнить всё. — На этот раз я стараюсь быть ответственным. Я подожду, пока ты окончательно не повзрослеешь, чтобы смог для себя решить, хочешь ли ты быть связан со мной навсегда. Я не хочу, чтобы у тебя было хоть малейшее сомнение. Он аккуратно берёт его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Потому что, как только ты выберешь меня, Мегуми, я никогда тебя не отпущу. И не приму никаких сожалений позже. Воздух между ними становится плотным, сам мир затаил дыхание. Мегуми ошеломлённо смотрит на него, кровь в венах бурлит. — Это предупреждение? — тихо интересуется Фушигуро. Годжо улыбается, той кривой улыбкой, за которой всегда скрывается опасность и нежность одновременно. — Это угроза. Наступившую тишину нарушает дрожащий смешок Мегуми. От этого тихого, хрупкого, но настоящего смеха у него слегка морщатся уголки глаз и расслабляются плечи. Годжо тут же обнимает его, крепко-крепко, словно хочет привязать к себе, и зарывается лицом в его тёмные волосы. — Твой смех... — шепчет он со слабым стоном облегчения, — Это моя самая любимая вещь на свете. Никогда не отнимай его у меня, Мегуми. Никогда. Затем Сатору целует его, но не в губы, а в каждый «уголок», куда может дотянуться прямо сейчас: в висок, щеку, лоб, влажные от росы волосы. Каждый поцелуй был скреплённым обещанием, беззвучно повторяемой молитвой. Мегуми закрывает глаза, позволяя увлечь себя, чувствуя, как его усталая душа снова воспламеняется от огромной любви, которая напитывает его. Годжо не отпускает Фушигуро, продолжая переплетать свои пальцы с его, крепко сжимая, словно это прикосновение может удержать всю вселенную. — Ты будешь ждать меня? — взволнованно спрашивает Мегуми, изо всех сил сдерживая слёзы. Годжо смотрит на него, и его улыбка полна нежности, огня и вечности. — Я всегда ждал тебя, Мегуми. И буду продолжать ждать. И в это мгновение, когда небо заволокло тучами, а между двумя любящими друг друга людьми повисло обещание, Мегуми впервые чувствует, что несмотря на то, что раны никогда полностью не заживут, несмотря на то, что жизнь бывает невообразимо жестока, теперь у него есть будущее, что, в конце концов, у него может быть счастливый финал. И это так: прошлое, настоящее или будущее – не имело значения, в какой отрезок времени пути Мегуми и Сатору пересеклись, потому что связь между ними всегда возвращала их в одно и то же место. В тот миг, когда прошлое и будущее сливаются в единое настоящее. К тому вечному моменту, когда Годжо Сатору и Мегуми Фушигуро всегда будут любить друг друга.