Вернись

Солнце, как и каждый день, встаёт на востоке, озаряя небо золотистым оттенком, которое постепенно наполняют холодную комнату теплом. Свет, проникающий через окно, падает на лицо спящего Годжо, отбрасывая тени на его черты. Снаружи доносится отдалённое пение птиц, почти неуместное после предыдущей ночи. Сатору спит, сгорбившись, полулёжа на деревянном стуле, его торс лежит на кровати, рука всё ещё сжимает руку Мегуми, как будто он боится, что юноша может исчезнуть, пока он отдыхает. Годжо открывает глаза; по спине пробегает острая боль, а шея хрустит, когда он слегка выпрямляется. Он щурится от утреннего света, чувствуя, как пульсирует голова, глаза жжёт, словно он часами сдерживал слёзы. И, возможно, так оно и было на самом деле. Воспоминания захлестнули его подобно сильному приливу: избитое тело Мегуми, кровь, беспомощность. Конечности Сатору реагируют быстрее, чем разум; он садится слишком резко. Мегуми всё ещё здесь. Спящий. Его грудь поднимается и опускается спокойно, дыхание безболезненное. Лицо молодого человека всё ещё припухшее, но напряжённое выражение смягчилось. Годжо выдыхает впервые за несколько часов. Он расслабляет плечи и нежно сжимает руку, которую всё ещё держит, это действие помогает ему подпитывать уверенность в том, что Фушигуро в безопасности. Но это не совсем так. Годжо не знает, что делать. Спокойствие этой комнаты обманчиво, тишина, которая едва скрывает тяжесть всего, что ещё предстоит сказать. Он хочет, чтобы Мегуми очнулся. Сатору хочет посмотреть ему в глаза и, наконец, развязать тот клубок вопросов, который наматывался с тех пор, как он понял, что произошло. «Ты из будущего?» «Почему ты вернулся?» «О чём ты просил?» «Какую цену тебе придётся заплатить?» «Всё в порядке?» «...Что же с нами случилось?» Каждый вопрос – удар под дых самому себе, и он не уверен, хочет ли слышать ответы. Потому что, если он их узнает, пути назад уже не будет. Сатору проводит рукой по волосам, в этом жесте смешиваются усталость и разочарование. Он не уверен, что им движет: беспокойство, потому что он не знает, есть ли на теле Мегуми невидимые шрамы; раздражение, потому что он скрыл от него что-то столь серьёзное, как связующая клятва; разочарование, потому что, в конце концов, он доверял Сугуру больше, чем ему. Этот последний факт совсем другой, более глубокий, и Годжо не хочется признавать, что он причиняет ему боль. Дело не только в том, что Мегуми оттолкнул его, но и в том, что он выбрал Сугуру, чтобы нести это бремя. Как будто в каком-то уголке сознания Фушигуро Сатору был не самым безопасным вариантом. И Годжо может сказать себе, что он всё понимает, что это не имеет никакого значения... Но правда заключается в том, что это не так. Его ранит это куда больше, чем он может признать. Но, прежде всего, есть нечто более сильное. Восхищение, которое обезоруживает: храбростью Мегуми, вернувшегося в это время с грузом, который он тащил на себе, не осмеливаясь полностью разделить ношу с кем-либо. И, в глубине души, упрямая уверенность в том, что когда он придёт в себя, то расскажет всё. Дверь открывается без предупреждения. Входит Сёко с подносом, на котором слегка дымящийся напиток, несколько ломтиков фруктов и пара тостов. Иейри ставит его на маленький столик рядом с кроватью, но, пока говорит, она не сводит глаз с Мегуми. — Я должна была сообщить Яга-сенсею, он бы всё равно узнал. — она озвучила это совершенно бесстрастно, как будто читала сценарий, пока проверяла капельницу, введённую в руку Мегуми. — На самолёте появилось проклятие особого уровня, он разбился, погибли люди, Мегуми остался при смерти после битвы. Но они смогли победить его благодаря поддержке Сугуру, который вовремя появился. Вот что будет в официальном отчёте. — она ненадолго замолкает, взвешивая свои слова. — Об остальном я ничего не знаю, прошлой ночью у меня было странное состояние, из-за которого я на несколько минут выпала из реальности. — Спасибо, Сёко. — Годжо понижает голос, словно не хочет тревожить сон Мегуми. — Даже не упоминай об этом. Он колеблется, прикусывая губу. — Прости, я был вчера груб, я... — Всё в порядке, я понимаю. Ты волновался. Я тоже... Я никогда раньше не видела ничего подобного, это было ужасно. Годжо поворачивается к Мегуми. Он нежно сдвигает прядь чёрных волос, прилипшую к его лбу, и проводит кончиками пальцев от виска к щеке, как будто делая попытку стереть все следы боли. — Я не позволю, чтобы подобное повторилось. Никогда. — обещание звучит скорее как приказ самому себе, чем как утешение. Сёко вздыхает, издавая негромкий, но многозначительный звук. — Я принесла тебе завтрак, съешь что-нибудь. — она делает несколько шагов к двери, но останавливается, держась за косяк. — И поговори с Сугуру. Я не думаю, что он виноват в том, что произошло. Годжо поворачивается к ней. На мгновение утренние лучи освещают серьёзное выражение его лица. Сатору слегка кивает, едва заметно, но этого достаточно, чтобы Сёко поняла, что она была услышана.

*****

Следующие дни проходят в безмолвной рутине. Годжо почти не выходит из палаты. Он встаёт только для того, чтобы принести воды, поправить одеяла или сменить повязки на самых поверхностных ранах, в точности следуя инструкциям Сёко. Он даже не пытается разрядить атмосферу своими обычными шутками; они застревают у него в горле, как будто он боится, что, открыв рот, может сломать что-то чрезмерно хрупкое. Он уходит только один раз. В тот же день он появляется в квартире, где его ждут Цумики и маленький Мегуми. Цумики приветствует его нервной улыбкой; мальчик, напротив, наблюдает за ним с недоверием, которое даже не пытается утаить, он хочет разгадать что-то скрытое внутри него. Годжо присаживается на корточки перед ними обоими, понижая голос. — Планы изменились, — начинает он, стараясь держать голос более спокойным. — Цумики останется здесь. Вы оба. Под моей опекой. — Братик придёт? — спрашивает Цумики с надеждой. — Да, — отвечает Годжо, борясь с желанием рассказать им правду. — Позже. Он сейчас очень занят. — Годжо-сан, — настаивает девочка, — ...Что произошло в тот день? Вы слишком быстро ушли после того, как привезли меня сюда. Годжо вздыхает. Он благодарен всем богам, что Цумики ничего не помнит о случившемся, что её память стёрла всё, что произошло после их прибытия в аэропорт. Маленький Мегуми продолжает внимательно смотреть на Сатору своими пронзительными зелёными глазами, которые способны распознать любую ложь, они слишком взрослые для этого детского личика. — Ваш рейс задержали, и… мы передумали, — наконец отвечает он. — Здесь, в пределах нашей видимости, вы будете в большей безопасности. Вы оба. — он широко улыбается и, в завершение этого неприятного разговора, взъерошивает волосы детям. Когда Годжо, попрощавшись и убедившись, что у них есть всё необходимое, собирается уходить, маленький Мегуми останавливает его у двери. — Годжо-сан. Годжо поворачивается, чтобы посмотреть на него, и его тёмные очки немного съезжают на переносицу. Когда мальчик убедился, что его внимание привлечено, он продолжил: — Ему... нездоровится. Я чувствую. Годжо на секунду дёргается. Что-то в том, как он это произносит, так уверенно, так по-взрослому, заставляет Сатору вздрогнуть. Но он быстро берёт себя в руки. — Ему скоро станет лучше, — уверяет он. — Мегуми очень сильный и никогда не сдаётся. Не волнуйся. — он улыбается, и улыбка ещё никогда не стоила ему столько усилий. — С этого момента я буду заботиться обо всех вас. Его голос твёрд, но, когда закрывается дверь, на его плечи ложится невидимая тяжесть. В тот же день после обеда Сатору возвращается в палату. Мегуми всё ещё без сознания. Тусклый свет из окна едва освещает его лицо, и всё же Годжо продолжает стоять, наблюдая за ним, словно желая убедиться, что он всё ещё дышит. Каждое движение груди юноши – это кратковременная передышка от хаоса, бушующего в его голове. Он закрывает глаза, но видит другие сценарии, и все они заканчиваются плохо. Он сидит у кровати, подперев подбородок рукой. Он мысленно прокручивает в голове каждую деталь той ночи, и, словно заноза, которая продолжает всаживаться в его плоть, звучат слова, которые он бросил Сугуру, резкие и жестокие, безжалостно обвиняющие его. Именно тогда, в этой густой тишине, он чувствует чьё-то присутствие. Он не видит этого глазами, но распознаёт энергию. — Сугуру... — его голос звучит не так, как обычно; он более глубокий, как будто он только что пробудился от долгого сна. На самом деле, именно так он и чувствует себя – оцепеневшим. — Как давно ты здесь? Гето стоит в изножье кровати, не сводя глаз с Мегуми. — Недолго, — ровно отвечает он. — Я сменил воду в вазе, почистил несколько яблок на случай, если он проснётся и захочет что-нибудь съесть, и поправил ему подушку. Годжо смущённо опускает глаза. — Гм. — Выглядит лучше, — говорит Гето, не сводя глаз с юноши на кровати. — Да. — это всё, что удаётся выдавить из себя Годжо. — А вот ты выглядишь ужасно, — добавляет Сугуру слегка иронично, пытаясь скрыть собственное беспокойство. — Иди прими душ и причеши волосы. Если Зенин очнётся и увидит тебя в таком виде, он взбесится. Годжо издаёт короткий, глухой смешок. Его взгляд падает на свои руки, сжатые и напряжённые. — Сугуру, то, что я сказал тебе той ночью... Я, — он сглатывает, — я сожалею... — Я выслушаю твои извинения, когда он придёт в себя. — Гето твёрдо прерывает друга, пытаясь не оставить места для ответа. Годжо кивает. Это небольшой, почти застенчивый жест, совсем не в его характере. На секунду кажется, что он хочет добавить что-то ещё, но не делает этого. — Чего ты ждёшь? — Гето продолжает. — Иди помойся. Я останусь здесь. — Хорошо. — Годжо делает несколько шагов к двери, но останавливается. Он слегка поворачивает лицо к Гето. — Сугуру, — его голос тих, почти шёпот, грозящийся оборваться вместе с воздухом, — Спасибо тебе. И он не знает точно, за что благодарит друга: за то, что остался; за то, что заботился о Мегуми, когда его не было рядом; за то, что не осуждал его; за то, что понимал его, не требуя объяснений... Или же за то, что даже сейчас продолжал оставаться тем якорем, который удерживает всех, когда всё остальное разваливается. Возможно, за всё. Гето не даёт ответа. Он просто не сводит взгляда с Мегуми, но в этом молчании есть что-то немного облегчающее состояние Годжо. Сатору уходит, не сказав больше ни слова.

*****

Утром пятого дня осторожное движение в постели выводит Годжо из задумчивости. Сатору сводит брови к переносице, на миг думая, что ему показалось, но затем он слышит приглушённый, резкий стон, за которым следует медленное моргание. Мегуми открывает глаза так, будто веки налиты свинцом. Его зрачки, всё ещё расширенные от летаргии, в замешательстве осматривают пространство. Годжо выпрямляется на стуле, и его собственное сердце грозится проломить рёбра, колотясь так, словно он бежит марафон, хотя он сдвинулся всего на несколько дюймов. — Мегуми? — очень бережно обращается к нему Сатору. Мегуми кажется, что мир вокруг затянут густым туманом. Свет, проникающий через окно, мягкий, но обжигающий зрение. Он пытается понять, где находится; комната кажется одновременно странной и знакомой, пока рядом с кроватью не проявляется силуэт. Годжо, слегка наклонив голову, смотрит на него, словно проверяя, не привидение ли он. Фушигуро пытается сесть, но в бок отдаёт острая боль. На лице появляется непроизвольная гримаса. — Не двигайся слишком сильно, — предупреждает Годжо, его голос излучает смесь властности и переживаний, он осторожно берёт Мегуми за плечи и заставляет опуститься обратно. — Ты ещё не в порядке. Фушигуро смотрит на него всего мгновение, точно убеждая себя, что Сатору перед ним не иллюзия, он настоящий, а затем отводит взгляд в потолок. Это действие вызывает неприятный осадок в душе Годжо. Как будто между ними выросла невидимая, но прочная стена. Годжо наклоняется, осматривая его с головы до ног, и его проклятая энергия едва заметно постукивает, точно беспокойное сердцебиение. Только когда он убеждается, что серьёзных травм нет, он позволяет себе выдохнуть и немного отступить назад. На его губах появляется чуть заметная улыбка, обнадёживающая. — Ты был без сознания пять дней. Я думал, ты будешь спать, пока у тебя не отрастёт борода. Мегуми выдаёт что-то, что могло бы быть улыбкой, но она гаснет, даже не успев сформироваться. Тишина, следующая после, неприятна; она тягучая, как будто в помещении знают, что вот-вот произойдёт что-то неизбежное. — Мегуми, тебе больно? Он качает головой. Ни слова. Даже не пытается взглянуть на него. — Поговори со мной. Тишина. Только отдалённый шум деревьев, раскачиваемых ветром, доносится через окно. — Мегуми, нам нужно обсудить случившееся. — Я хочу отдохнуть. — Хорошо. Я побуду здесь, пока ты будешь отдыхать. — Я бы хотел, чтобы ты ушёл. — Я не уйду. — Пожалуйста. — Нет. Мегуми отворачивается к стене. Он больше ничего не говорит. Годжо, повинуясь внезапному порыву, делает шаг к кровати. Он поднимает руку, желая прикоснуться к Фушигуро, как-то поддержать, но останавливается на полпути. Он боится. Боится того, что он может услышать, если даст Мегуми возможность высказаться. И всё же он настаивает. — Мегуми, мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. Мне нужно знать всю правду. Ты не должен нести это в одиночку, позволь мне помочь тебе. — его голос мягок, но в нём звучит настойчивость. Лицо Мегуми кривится, эти слова болезненно ударили по нему. Годжо вздыхает, немного сдаваясь. — Хорошо, тебе не нужно ничего говорить. Просто кивай или качай головой в ответ на любой мой вопрос. — он ненадолго замолкает, пронзая юношу взглядом. — Так ты из будущего? Мегуми сжимает простыни пальцами. Он кивает. — Ты дал клятву, что сделаешь что-то. Ещё один кивок. Годжо издаёт короткий, безрадостный, почти горький смешок. — Я подозревал это в течение нескольких месяцев, — признаётся он. — Твоя проклятая энергетическая подпись очень похожа на подпись мальчика. Это не было совпадением. Я просто ждал, когда ты мне расскажешь, я ждал до сих пор, но, видимо, ты доверяешь Сугуру гораздо больше, чем мне. — Мне очень жаль... — говорит Мегуми, и извинения оседают пеплом между ними. «Если бы ты знал, что я делаю, ты бы так на меня не смотрел.» Годжо несколько секунд молча следит за ним. — Почему ты мне не сказал? — Всё не так просто... — бормочет Мегуми. — Ты мне не доверяешь. Ты не думал, что я мог бы тебе помочь? — в нём проскальзывает раздражение, задевающее его собственную гордость. Мегуми сжимает челюсти. «Дело не в том, что я не доверяю... Дело в том, что, если бы ты знал правду, ты бы презирал меня.» — Дело не в этом. — Тогда в чём дело?! — Годжо не может сдержать возмущения. — Неужели я так мало значу для тебя? Сердце Мегуми бьётся так сильно, что ему кажется, что оно вырвется наружу. «Ты слишком много значишь для меня. В этом-то и проблема.» — Не говори глупостей! — Тогда скажи мне! — Годжо подходит на шаг ближе, как будто может силой вытянуть из него правду. — Какова была цена этой связующей клятвы? Почему ты пришёл? Что было настолько важным, что тебя сломало? Внутри Мегуми что-то трескается, как стекло под слишком сильным давлением. — Я не могу тебе сказать! — его голос срывается, плечи трясутся, но он заставляет себя опустить взгляд. — И я не хочу тебя сейчас видеть. — он сглатывает, но с каждым словом к горлу подступает желчь. — Я не хочу тебя видеть, ты причина всего этого, ты постоянное напоминание о том, что всё, что я люблю, в конечном итоге разрушается, каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю всё, что я потерял... Поэтому, пожалуйста... уходи. Голубизна глаз Годжо мерцает, прежде чем погаснуть, будто кто-то закрыл окно изнутри. У него сбивается дыхание, едва слышно, и губы приоткрываются, не произнося ни звука. Эти слова не задевают его, они проделывают в нём сквозные дыры. Мегуми вцепился в простыни так, что костяшки пальцев побелели, впиваясь ногтями в ткань, как будто она могла удержать всё, что было внутри. Он не поднимает глаз; он знает, что если поднимет, то броня сломается и правда прольётся наружу, как свежая кровь. Омамори на его запястье, потёртое по краям, слабо вибрирует на коже. Проклятая энергия Годжо, пропитавшая нить, бьётся синхронно с его собственным сердцем. Каждый импульс шепчет имя Мегуми, напоминая ему о безмолвном обещании, которое оно содержало: что он не будет одинок. В этот момент Фушигуро ощущает, как амулет притягивает его, пытаясь привязать к тому, кто сейчас ускользает у него из пальцев. И когда Годжо поворачивается, чтобы уйти, трепет прерывается, подобно тому, как разрывается невидимая связь. Но Годжо не останавливается. Он стискивает зубы. Беспокойство, горячее и режущее, смешивается с более холодным и жгучим ядом – предательством. Ощущение, что, несмотря на всё, что он отдал, он всё ещё чужой для этого человека. — Хорошо, — наконец холодно произносит он, каждое его слово, прежде чем вылететь, проходит через лёд. — Я понимаю. Он оборачивается. Скрип его ботинок по полу кажется слишком громким в наступившей тишине. Омамори вибрирует ещё раз, в последнем спазме, как будто знает, что присутствие отдаляется, а затем замирает на запястье Мегуми, становясь неподвижным. Тень Сатору удлиняется на полу, деформируясь, прежде чем исчезнуть под дверной рамой. Щелчок ручки негромкий, но звучит как хлопок. Палата внезапно кажется больше, как будто что-то слишком важное выкорчевали. Мегуми зарывается в подушку, зажмуривая глаза, пока не видит красные всполохи. Отсутствие Годжо тяготит его больше, чем его присутствие. Его запястье, где надето омамори, горит. «Лучше бы я не просыпался», – проносится в голове Мегуми.

*****

Две недели, четыре дня и семь часов. Именно столько времени прошло с тех пор, как Фушигуро попросил Годжо уйти. С тех пор он с ним не разговаривал. Дни повторяются, но каждый из них хуже предыдущего. Мегуми никогда не думал, что он может чувствовать себя таким опустошённым и в то же время таким переполненным болью. Он просыпается со стеснением в груди и ложится спать с горлом, разодранным от беззвучных рыданий. Каждую ночь, без исключения, Мегуми просыпается, уткнувшись лицом в подушку, и всхлипывает, уткнувшись в ткань, как будто хочет утонуть в слезах, чтобы никто его не услышал. Он зовёт Цумики. Он плачет, пока у него не кончается воздух, пока его горло не начинает гореть, как будто оно кровоточит изнутри. Он плачет, потому что не смог спасти её, потому что она остаётся центром его мира, и всё же он обрёк её на ту же участь. И в разгар рыданий кошмары возвращаются. Воспоминания, которых у него не должно было быть; образы, которые преследуют его каждый раз, когда он закрывает глаза. Цумики впадает в глубокую кому, её тело используется как сосуд. В тот момент, когда он выходит из оцепенения, это уже не она, а кто-то другой, улыбающийся чужими глазами. Отчаяние, которое он испытывал из-за непонимания, из-за того, что на несколько секунд поверил, что сестра вернулась к нему только для того, чтобы потерять её снова самым жестоким образом. А потом – самое худшее. Самое невыносимое воспоминание из всех: видеть, как его собственные руки обагрены кровью Цумики. Сукуна использовал её тело как оружие, лишая её жизни с такой же лёгкостью, с какой срывают увядший цветок. Ощущение, что Мегуми сам убил её, хотя у него не было выбора. Мегуми просыпается с криком, застрявшим в горле, задыхаясь, как тонущий. И осознание сокрушает его: как бы далеко он ни зашёл, что бы он ни делал, эта сцена всё ещё ждёт его в будущем. Он не может спасти сестру. И больше никогда не сможет. Эта мысль кровоточит сильнее самой глубокой раны. Она парализует его. Каждую ночь он дрожит от страха, потому что всё, чего он хочет в этом мире, – это защитить Цумики. И всё же, он всегда оказывается тем, кто убивает её. Он оплакивает и других тоже, тоскует обо всех тех жизнях, которые не смог удержать в своих руках, о каждом лице, которое исчезнет из его памяти, как будто их никогда и не существовало. Он плачет, хотя никогда бы в этом не признался, о себе. О мальчике, которым он когда-то был, который верил, что сможет защитить сестру. О мужчине, который стал палачом. О будущем, которое он разрушил своим собственным выбором. Иногда, в перерывах между рыданиями, он думает, что лучше бы ему было не просыпаться. Что умереть в том самолёте было бы более справедливо, чем продолжать дышать с этой невыносимой болью. В самые тёмные ночи смерть кажется ему милосердным облегчением. Потому что жить с чувством вины куда хуже, чем умереть. Его телефон на прикроватной тумбочке часто вибрирует. Сообщения Цумики вспыхивают на экране вспышками, которые бередят его раны. «Братик, ты в порядке?» «Я скучаю по тебе.» «Возвращайся поскорее, ладно?» Он перечитывает их снова и снова, пока слёзы не лишают его зрения. Ком в горле становится невыносимым. Его дрожащие пальцы выдают короткие, почти механические фразы: «Да», «Я тоже по тебе скучаю». Но каждое слово, как нож, режет его душу, потому что он лжёт. Потому что он не может обещать, что увидит её снова. Потому что он не может спасти её ни сейчас, ни когда-либо ещё. Комната превратилась в тюрьму, и стены сжимаются с каждым днём, намереваясь в конечном счёте раздавить его. Иногда из окна Мегуми видит, как Годжо пересекает сад, всегда проходя мимо, всегда на болезненном расстоянии. Но даже если он его и не видит, то чувствует. Каждую ночь, когда наступает абсолютная тишина, знакомые колебания Шести Глаз касаются его кожи, словно непрекращающийся отзвук. Сатору невозможно не узнать. Он знает, что Годжо где-то рядом, наблюдает за ним. Что он присматривает за ним несмотря на то, что Мегуми попросил его уйти. И дело не только в этом. Омамори на его запястье всё ещё пульсирует, напитанный энергией Сатору, хотя пульс слабый, почти вымученный, как будто сердце вот-вот остановится. Мегуми сжимает амулет между пальцами, ища убежища в этом импульсе, боясь, что однажды он совсем перестанет его чувствовать. Если это случится, он перестанет понимать, как дышать. Фушигуро мало ест. Его едва хватает, чтобы твёрдо держаться на ногах. Он всегда находит на столе поднос с ещё тёплой едой, словно она появилась по волшебству. Он предполагает, что это дело рук Сёко, потому что всё проходит тихо, без вопросов. Он почти не видел Гето. Если быть точным, встречал его всего два раза. В первый раз он проснулся как раз в тот момент, когда Гето закончил расставлять обед на столе. У Мегуми не было времени что-либо сказать; Сугуру ушёл слишком быстро, короткими, твёрдыми шагами, как будто боялся, что, задержавшись ещё на секунду, он заговорит о том, с чем ему не хотелось бы сталкиваться. Во второй раз всё было по-другому. Мегуми не спал, лёжа на подушках и устремив взгляд в потолок, когда услышал слабый скрип двери. Воздух в комнате изменился от одного только присутствия Гето. Сугуру зашёл медленно, тишина этого места давила слишком сильно. Его походка была осторожной, плечи слегка сгорблены, а тёмные круги под глазами стали заметнее, чем когда-либо. Он выглядел как человек, который слишком много пережил в одиночестве. Гето поприветствовал Фушигуро кивком, прежде чем поставить поднос на маленький столик рядом с кроватью. Фарфор слегка постукивает по дереву, разбавляя тишину. — Спасибо, Гето-сэмпай. — приглушённо хрипло обращается к нему Мегуми. — Не за что, я купил его вместе с обедом. Неподалёку открылся новый ресторан, мы должны сходить туда, когда ты поправишься. — Гето пытается улыбнуться, но улыбка выходит вялой. Мегуми опускает взгляд, его мокрые ресницы скрывают глаза, которые всё ещё щиплет от слёз. — Я имею в виду ту ночь. — он сглатывает, чувствуя, что слова с большим трудом находят выход. — Если бы ты не пришёл... — Ладно, тебе не нужно больше ничего говорить. — Гето прерывает его, он говорит мягко, ему тоже больно слышать это признание. Наступает молчание. Сугуру засовывает руки в карманы и прислоняется к стене, слегка запрокидывая голову и на мгновение закрывая глаза, словно в поисках передышки. Его поза выглядит подавленной, тяжеловесной, что контрастирует с образом харизматичного молодого человека, которого все знали. — Разве тебе не любопытно? — внезапно спрашивает Мегуми. — Что? — Гето отвечает, не открывая глаз, но вскоре снова смотрит на него. — То, какую клятву я дал. Гето приподнимает бровь, слегка наклоняя голову. — Ты хочешь, чтобы я спросил? Ты всё равно мне не скажешь, не так ли? — говорит он с ноткой интриги, хотя его слова звучат скорее устало, чем с любопытством. Мегуми качает головой, крепко сжимая пальцами простыни, пытаясь найти своё спасение. — Я уже говорил тебе пару раз, и я всё ещё думаю так же. Мне это не интересно. Я не хочу знать ничего из того, что ты хранишь в тайне. — его тон не оставляет места для сомнений; это заявление, а не уступка. Мегуми смотрит на него остекленевшими глазами. Его нижняя губа подрагивает, прежде чем он прикусывает её зубами, и этот жест выдаёт печаль, которую он пытается скрыть. — Если бы ты знал, ты бы презирал меня. Все бы презирали. Гето коротко фыркает, издавая смесь сухого смеха и недоверия. — Это абсолютное заблуждение. Что бы ты ни сделал, это не заставит меня презирать тебя. Ты можешь сейчас сбежать, стать убийцей... И я, скорее всего, последую за тобой. Слова звучат с почти абсурдной простотой, как будто Гето говорит о чём-то незначительном. Но в груди Мегуми они засели как острый кинжал. Фушигуро смотрит на Сугуру широко открытыми глазами, и в его взгляде мелькает ужас, он не успевает его скрыть. Это отголосок будущего, которое он уже знает, того, о котором Гето, по наивности, только что невольно проговорился. Каждое слово – безжалостное напоминание, отражение того, свидетелем чего Мегуми обречён быть. На краткий миг у него возникает желание прервать его, остановить его, попросить, чтобы он никогда больше не говорил ничего подобного. Но он не может произнести ни слова; он разрывается между стыдом и виной. — Сэмпай... — едва слышно произносит Мегуми. — Хотя, конечно, этого никогда не случится. В отличие от меня, ты хороший человек. И я буду продолжать верить в это, несмотря ни на что. — Ты не должен... — чуть слышный шёпот, почти жалобный. — Мегуми. — на этот раз Сугуру обращается к нему без почтения, он вкладывает вес в каждое слово. Гето нагибается вперёд, его шаги замедляются, пока он не останавливается у кровати. Он наклоняется, приближая своё лицо к лицу юноши так близко, что их дыхание смешивается. Мегуми удивлённо напрягается. Его зелёные глаза слегка расширяются, сияя недоумением и уязвимостью, не только от неожиданной близости, но и от того, что Гето впервые произнёс его имя такой интимной интонацией. Тем не менее, он не отступает. — Что бы ни случилось в будущем, ты вернулся сюда, чтобы попытаться это исправить. — Гето твёрдо смотрит ему в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Ты сделал всё, что мог. Ты пытался. Неважно, если всё обернулось не так, как ты хотел, ведь ты не можешь управлять судьбой. — голос Гето становится тише, в нём слышится обычная человеческая усталость. — Ты не Бог. Ты не герой. — фраза произносится почти прерывистым шёпотом, но всё равно звучит как приговор. Мегуми сжимает кулаки, чувствуя, как сгущается воздух. Гето слегка наклоняет к нему голову. — Хватит, Мегуми. Перестань разрушать себя. И если ты хочешь кого-то спасти, — голос на секунду замирает, прежде чем прервать дистанцию, — сначала спаси себя. Мегуми медленно моргает; у него внезапно пересыхает в горле; каждое произнесённое слово впивается в кожу. Воцарившееся молчание невыносимо и в то же время приятно. Гето улыбается, но улыбка короткая. Он поднимает руку, замирает в воздухе, как будто хочет коснуться его лица, но останавливается и опускает её. Вздохнув, он снова садится. — Поговори с Сатору, пожалуйста. Мне грустно видеть его таким. — искренне произносит Сугуру, небрежным движением подбородка указывая на окно. Мегуми поворачивает голову. А вот и сам Годжо, до смешного неуклюжий, пытающийся спрятаться за деревом. Сердце Мегуми делает кувырок. На его губах хотела появиться улыбка, но она растаяла, даже не успев родиться. — Ты всё ещё нужен ему. Не отталкивай. Гето открывает дверь и уходит, оставляя после себя тишину, которая уже не такая гнетущая, как раньше, но всё ещё причиняющая боль.

*****

Прошло две недели, четыре дня и семь часов, когда Мегуми решил, что пора вставать. Не потому, что ему стало лучше, а потому, что он принял заслуженное наказание. Если бы ему пришлось нести бремя всех смертей, которые он мог предотвратить, он бы это сделал. Он сохранит в памяти каждое потерянное лицо, каждый сдавленный крик, каждую пару глаз, которые никогда больше не увидит. Он будет держать их все в себе, как камни, медленно погружающие его на дно реки, пока не перестанет дышать. Даже если его дух снова и снова будет ломаться под этим невыносимым грузом, это не имело значения. Он впитает всё. Мегуми позволит пожирать себя изнутри, пока ничего не останется. Потому что так и должно было быть. Потому что это было правильно. Он считал себя худшим из грешников, тем, кто бьёт себя в грудь, умоляя о наказании, которое никогда его не настигнет, тем, кто просит, чтобы его ненавидели, проклинали, осуждали. Он не искал прощения, он не искал утешения. Он только хотел, чтобы боль продолжала обжигать его изнутри, снова и снова напоминая ему обо всём, что он потерял, обо всём, что он разрушил. Он стиснет зубы и примет всё. Чувство вины, одиночество, и уверенность в том, что этого никогда не будет достаточно. Он шёл бы до конца с испачканными руками и опущенной головой, пока какой-нибудь бог (если таковой существовал) не соизволил бы взглянуть на него и решить, что он заплатил достаточно. Его ноги дрожат, как только он встаёт, ослабев от недостатка движения. Каждый шаг даётся ему неуклюже, больно, он опирается о стену, как будто единственное, что удерживает его на ногах, – это упрямство. Он подходит к двери, открывает её... и тут видит его. Годжо. В коридоре повисает странная, тяжёлая тишина. Никто из них не двигается. Мегуми не видит его глаз за тёмными очками, но, тем не менее, чувствует это. Нервозность, нерешительность, даже страх. Энергия Сатору вибрирует таким образом, который он слишком хорошо узнаёт, подобно обволакивающему его потоку. Мегуми открывает рот, собираясь что-то сказать; он не знает, что именно, он даже не уверен, что у него найдутся нужные слова; но Годжо внезапно поворачивается и уходит прочь. Воздух вырывается из его лёгких судорожным вздохом. Слова, как всегда, застревают в горле. И вообще, что бы он сказал? Извини? Не ненавидь меня? Не бросай меня? У него было слишком много времени, чтобы подумать. Слишком. И теперь, стоя посреди этого пустого коридора, он с невыносимой ясностью понимает: он винил Годжо, потому что ему было легче указать пальцем куда-то, чем смотреть в зеркало. Потому что было легче ненавидеть человека, который всегда защищал его, который всегда видел в нём душу, достойную спасения, чем признать, что настоящим чудовищем был он сам. Он винил Сатору, потому что ему нужна была мишень для всей той злобы, которая его разъедала, потому что выместить свою ярость на Годжо было единственным способом не утонуть в собственном отчаянии. И всё же он знал, что это жестоко. Что каждое произнесённое слово было как ножевая рана для того, кто этого не заслуживал. Потому что Сатору никогда не переставал быть рядом. Даже когда он просил его уйти. Даже когда он отталкивал его обидными словами. Даже когда он обвинял его в том, в чём тот не был виноват. Он всегда был рядом. Наблюдал издалека, теми глазами, которые могли видеть всё, даже то, что он пытался скрыть. Мегуми стискивает зубы до боли в челюсти. Правда потрясает его: он ненавидел не Годжо. Он ненавидел самого себя. Это было то отражение, которое преследовало его в каждой тени, этот сломленный мальчик, который никогда не мог никого защитить. Тот человек, который убил свою собственную сестру, который обрёк её на повторение той же трагедии из эгоистического желания, из-за того, что не хотел оставаться в одиночестве, из-за того, что пытался ухватиться за единственный оставшийся у него свет. И хуже всего было то, что, даже после всего случившегося, часть его хотела побежать за Сатору. Схватить его. Умолять посмотреть на него, не уходить, продолжать верить в него, даже если он сам больше не мог этого делать. Но ноги не слушались. Гордость, страх, уверенность в том, что он этого не заслуживает, пригвоздили его к полу, как кандалы. Он стоит там, в коридоре, чувствуя, что тишина – это осуждение. И он понимает, что, даже если бы он тысячу раз отрицал это, больше всего на свете он боится не потерять всех остальных. Он боится потерять только Годжо. И он сожалеет об этом. Он сожалеет об этом всеми фибрами души.

*****

Прошло, наверное, ещё пару дней, прежде чем Мегуми решил вернуться в класс. Класс встречает его неприятной тишиной. Это то же самое место, что и всегда, те же расставленные парты, те же открытые окна, пропускающие свет, но всё кажется другим. Словно чего-то не хватает, что никто не осмеливается озвучить. Вокруг пустота, которую невозможно заполнить. Нанами садится рядом с ним. Одно его присутствие плотно заземляет, напоминает о том, что кто-то всё ещё рядом, пытается поддержать его. Кенто говорит мало, почти ничего, но то, как он слегка наклоняется к нему, то, как он не отодвигается на протяжении всего урока, – это тихая попытка прогнать одиночество, которое подкрадывается из каждого угла. И всё же, теперь всё кажется иным. Потому что не хватает человека. Кажется, что дышать стало труднее. Доносящиеся снаружи звуки кажутся слишком отдалёнными, как будто мир сдвинулся с места, а они застряли в другом времени. С каждой паузой между словами учителя Мегуми чувствует, как внутри него образуется пустота, которой здесь быть не должно. В конце занятия Нанами прощается с ним лёгким кивком. Он не спрашивает о причине его отсутствия, не требует объяснений. Он просто говорит ему, что рад встрече. И эта простая фраза значит гораздо больше, чем любой допрос. Мегуми некоторое время бесцельно бродит по коридорам, словно проплывая между стенами, которые все выглядят одинаково. Он проходит мимо аудитории для второкурсников, его шаги замедляются, но он не останавливается. Он заставляет себя идти дальше, чтобы избежать этого порога. Он не готов. Ещё нет. Сам не зная как, он оказывается в саду за зданием. Огромное дерево всё ещё там, величественное, неизменное, его ветви раскинуты, как руки, пытающиеся обнять небо. То самое дерево, под которым он столько раз сидел с Годжо, наблюдая за облаками, которые никогда не переставали куда-то торопиться. Послеполуденный ветер нежно играет с листьями и травой, создавая обстановку, контрастирующую с тяжестью в душе Мегуми. И тут он видит его. Его белые волосы ни с чем не спутаешь, фигура, прислонившаяся к стволу с противоположной стороны. Его невозможно не узнать. Мегуми замирает, и, почти не задумываясь, направляется туда. Он позволяет себе подойти вплотную к дереву, оперевшись спиной о ствол, прямо за Сатору. Их спины разделяет только древесное тело. Годжо не двигается. Но Мегуми знает, что он его почувствовал. Он улавливает это по слабому колебанию, по едва заметному изменению энергии Сатору. Время течёт медленно. Никто из них ничего не говорит, и всё же тишина не совсем пустая. Они дышат одним воздухом, смотрят на одно и то же небо. Облака движутся медленно, с таким завидным спокойствием, что у Мегуми сжимается желудок; он хотел бы двигаться с такой же лёгкостью, ничего не неся с собой. Он слишком долго думал, что сказать. И в конце концов, устав от всех этих размышлений, он перестаёт думать. Слова звучат с запинкой, но искренне. — Я всё тебе расскажу. С другой стороны дерева он чувствует дрожь. Едва уловимая вибрация, почти сотрясение энергии Сатору, подтверждающее, что он услышал. Это придаёт Мегуми смелости продолжать. — Я расскажу, я обещаю. Но мне нужно ещё немного времени. Ты подождёшь меня? Секунды тянутся неумолимо. Мегуми чувствует, как страх сжимается у него в груди, страх быть отвергнутым, страх, что его обещания будет недостаточно, страх, что Сатору устанет. И тут приходит ответ, такой же простой и сокрушительный, как всегда. — Я всегда ждал тебя, Мегуми. Я буду продолжать это делать. Имя, сорвавшееся с губ Годжо, выворачивает Фушигуро наизнанку. — Сатору... Мегуми резко выпрямляется, слегка поворачиваясь, он хочет его увидеть, ему нужно подтверждение того, что голос Сатору – не галлюцинация. Но уже слишком поздно. Годжо встаёт прежде, чем Мегуми успевает поймать его взгляд. — Найди меня, когда почувствуешь, что готов. — его взгляд устремлён куда-то вдаль, на Мегуми он не смотрит. Прежде чем отойти, рука Сатору на мгновение задерживается на коре дерева, как раз там, где, как он знает, с другой стороны находится Мегуми. Он не прикасается к нему, он ничего не говорит, он просто выдерживает эту трудную для них обоих паузу, его собственное тело больше всего сейчас хочет остаться, но разум требует уйти. Затем он рывком отстраняется, как будто надламывает что-то внутри себя, и делает шаг. Годжо уходит, звук его шагов смешивается с глухим шелестом травы. Мегуми остаётся стоять, прислонившись спиной к дереву, которое теперь кажется ему слишком большим, слова не могут найти выход наружу, а сердце болезненно бьётся.

*****

Кабинет Яга-сенсея совсем не похож на тот, который помнит Мегуми. Этот кабинет меньше, в нём меньше естественного освещения; воздух кажется осязаемым из-за множества полок, заставленных картотечными шкафами. В каждом углу теснота, как будто само это место отражает испытание, лежащее на них всех. Мегуми задыхается, и не только из-за небольшого помещения. Внушительное присутствие Годжо рядом с ним делает атмосферу ещё более сдавленной. — Мне нет необходимости идти с Сугуру, он сделает всё сам. — Годжо резко скрещивает руки на груди, на его лице прослеживается раздражение. — И тебе нет необходимости идти с Зенином. — Яга пытается звучать терпеливо, но в нём слышится нотка предупреждения. — Ты нужен мне там, потому что со вчерашнего дня я не получал никаких известий от Сугуру. — Я понял. Слова выходят сухими, отрывистыми. Годжо поворачивается и выходит из кабинета. Дверь за ним захлопывается. Яга испускает долгий вздох. — Он пойдёт за тобой, — бормочет он, устремляя на Мегуми более проницательный взгляд, чем обычно. Мегуми опускает глаза в пол. — Я в этом не уверен. — Вы двое поссорились? — спрашивает Яга, приподнимая бровь. — Я привык видеть, как Сатору липнет к тебе, как пиявка. Теперь вы почти не смотрите друг на друга. — Это не так... мы не ссорились... просто... это... — Мегуми колеблется, вцепившись пальцами в ткань своей формы. — Всё в порядке, — прерывает его Яга, устало махнув рукой. — Я не хочу знать о его личных делах. Но Сатору невыносим как никогда, и это раздражает. — сенсей прочищает горло, возвращая себе серьёзность. — Сегодняшнее задание простое. Судя по нашим данным, в строящемся торговом центре собралась кучка проклятых духов низкого уровня. Мы бы послали кого-нибудь другого, но это срочное дело и никого нет на месте. Надеюсь, процедура займёт не больше часа. Мегуми кивает, слегка покачивая головой. — Я пойду прямо сейчас. Когда он переступает порог кабинета, то видит, что Годжо ждёт его в коридоре. Он стоит, прислонившись к стене, засунув руки в карманы брюк, и, увидев его, ничего не говорит. Его глаза, скрытые за тёмными очками, казалось, были устремлены в какую-то непонятную точку. Мегуми тоже молчал. Ему всё ещё было слишком тяжело смотреть на него; каждый раз, когда он это делал, им овладевало чувство вины. Поэтому он отвёл взгляд и продолжил идти. Годжо отталкивается от стены и следует за ним по пятам, молча. Снаружи, перед входом, ждёт машина одного из ассистентов. Мегуми садится первым. Годжо делает то же самое следом, отчего атмосфера внутри автомобиля становится ещё более плотной. Ассистент смотрит на них в зеркало заднего вида, сомневается, стоит ли что-то говорить, но в конце концов оставляет свои слова при себе и трогается с места. Поездка проходит в тишине. Двигатель машины ревёт под ними, они не разговаривают. Годжо не отрывает взгляда от окна. Мегуми, сидящему рядом с ним, кажется, что каждая секунда тянется бесконечно. Затем, без предупреждения, Годжо роется в карманах своего пальто. Он достаёт маленький, ещё тёплый, завёрнутый в бумагу свёрток и, даже не взглянув на него, бросает Мегуми. Мегуми едва успевает поймать его в воздухе. Развернув, он обнаруживает два свежеприготовленных онигири, каждый из которых имеет аппетитный аромат, контрастирующий с холодностью между ними. — Ты ничего не ел, — тихо, без излишеств произносит Годжо. — Ты похудел. Мегуми замирает. Он слегка сжимает обёртку, не зная, что делать с этим жестом. Он не голоден и есть ему не хочется, но он всё равно подносит ко рту пышный рисовый шарик. Фушигуро медленно жуёт; еда на вкус как зола, и всё же он продолжает есть. Не ради себя, а потому что он знает, потому что чувствует, что Годжо наблюдает за ним краем глаза. — Спасибо, — шепчет он. Остаток пути проходит в таком же молчании, но уже иначе. Это больше не острая неуютная пустота, а хрупкая, почти нежная тишина, которую они оба боятся спугнуть. Когда они добираются до строящегося торгового центра, ассистент отправляет их внутрь, опуская завесу. В стенах здания Мегуми берёт инициативу в свои руки. Он аккуратно призывает своих шикигами; кролики разбегаются веером, образуя барьеры, загоняя рой проклятий в центр. Сверху Нуэ обрушивает молнии на беспорядок, в то время как гончие нападают снизу. Годжо не двигается. Он стоит в тускло освещённом углу и молча смотрит, скрестив руки на груди. Его глаза следят за каждым движением Мегуми. Проклятия были слабыми, но их было много. Мегуми требуется некоторое время, чтобы полностью изгнать их. Когда всё заканчивается, ран нет, но усталость давит. Одежда пропитывается потом, и он чувствует, как она неприятно липнет к телу. Фушигуро тяжело дышит, его лёгкие горят при каждом вдохе. А из угла, всё ещё оставаясь в тени, Годжо продолжает наблюдать за ним. Когда они выходят из здания, свежий полуденный воздух обдаёт вспотевшую кожу Мегуми, и по спине пробегают мурашки. Годжо идёт за ним, такой молчаливый, что кажется тенью, от которой невозможно избавиться. Ассистент уже ждёт снаружи с машиной; дверь открывается без их просьбы, и они оба садятся внутрь. Обратная дорога такая же тихая, но не безнадёжная. Есть минимальные, почти незаметные жесты, такие как касание плечами, когда машина делает резкий поворот, то, как Годжо едва касается своим коленом колена Мегуми, не отстраняясь, отражение голубых глаз в окне, устремлённых на него, когда он думает, что Мегуми не замечает. Придя в колледж, они бок о бок идут к общежитию, их шаги громко звучат среди пустых коридоров. Годжо останавливается перед дверью своей комнаты. И, сам не зная почему, Мегуми делает то же самое. Ручка уже поворачивается под рукой Годжо, но он открывает не сразу. Он стоит и смотрит на Фушигуро. Его светло-голубые глаза, обычно полные искрящегося самодовольства, потускнели, в них застыла печаль, которую не скрыть. Улыбка, которая всегда казалась неизменной, стёрлась с лица. Мегуми несколько секунд удерживает его взгляд, но комок в горле не даёт ему произнести ни слова. Наконец, он опускает глаза. Годжо вздыхает, издавая тихий, усталый звук. Он поворачивает ручку и входит в свою комнату. Дверь бесшумно закрывается. Мегуми остаётся неподвижным, как в ловушке, посреди коридора. Он кусает нижнюю губу, пока не чувствует металлический привкус крови. Он подавлен тем, что так и не смог произнести ни слова. В конце концов, Фушигуро волочит ноги в свою комнату, не имея сил ни на что другое. Ни душ, ни чистая одежда не имеют значения. Он просто позволяет себе упасть на кровать, зарываясь лицом в матрас, желая только одного: исчезнуть. Он закрывает глаза, и единственная надежда теплится внутри него. Надежда на то, что он больше никогда не проснётся. Но он просыпается, возможно, пару часов спустя. Солнце уже садится на западе, оранжевый свет сумерек проникает в окно, озаряя его комнату тёплыми оттенками, от которых, вместо умиротворения, у него мурашки бегут по спине. Дурное предчувствие охватывает его от груди до живота, такое сильное, что он едва не сгибается пополам. Он не знает почему, но его тело кричит, что что-то не так. Он, спотыкаясь, выходит из комнаты, руководствуясь скорее инстинктом, чем разумом. Сначала он стучит в дверь Годжо. Ответа нет. Он стучит ещё раз, сильнее, и тишина по ту сторону двери звучит как горькое подтверждение. Его сердце бешено колотится. Затем он направляется в комнату Гето. Ответа тоже нет. Эхо слов Яги, сказанных утром, словно кинжал вонзилось в его сознание: «Со вчерашнего дня я не получал никаких известий от Сугуру». И вдруг он понимает. Воздух покидает его лёгкие, словно его ударили. Сегодня тот самый день. Паника заставляет его выбежать из здания. Едва переступив порог, он останавливается, увидев Нанами, стоящего у перил, его руки в карманах, брови нахмурены. Кенто ничего не говорит сразу, просто пристально смотрит на Мегуми, как будто уже знает, что он ищет. — Нанами... — голос Мегуми срывается на шёпот. Нанами молча смотрит на него ещё несколько секунд, затем отводит взгляд к горизонту. — Ты уже слышал? — спрашивает он спокойно, хотя скованность в каждом движении оголяет все эмоции Кенто наружу. Недоумение в глазах Мегуми говорит за него, поэтому Нанами продолжает без лишних слов. — Гето дезертировал. Был отдан приказ устранить его. Кажется, что земля уходит у Мегуми из-под ног. — Что? Голос Нанами остаётся таким же невозмутимым, как и всегда, но в его тоне горечь, и каждое слово ещё больше изматывает его. — Гето вырезал целую деревню. Он забрал с собой двух девочек-магов. Затем он явился к своим родителям и убил их. С тех пор мы упустили его след, Годжо отправился за ним. Невыносимая тишина повисла после этих слов. Нанами устало опускает голову, на мгновение закрывая глаза – это его личный способ выразить скорбь, не раскрывая больше, чем необходимо. В текущем молчании нет места ни для мыслей, ни для чувств. Фушигуро выбегает, не попрощавшись, зовёт Куро и Широ, тени откликаются на зов, и гончие окружают его. — Найдите их. — его голос сухой, настойчивый. Тени под его ногами расступаются, Нуэ появляется среди вспышек молний, и Мегуми взмывает в воздух, пересекая небо оранжевого оттенка. Ветер яростно хлещет его по лицу, но он даже не моргает, устремив взгляд на горизонт, пока вой не разрывает расстояние. Одна из гончих нашла след. Маг немедленно спускается вниз. И внезапно он чувствует. Всесокрушающая энергия Годжо, безошибочно узнаваемая, как пламя, которое затмевает собой всё вокруг. И, более слабая, более сломленная – Гето. Фушигуро смешивается с толпой на улице, затаив дыхание, пока ищет. И находит: он видит белый силуэт Годжо и тёмный силуэт Гето стоящих лицом к лицу у ресторана быстрого питания. Кажется, что мир сжался до размеров этого момента. Годжо остаётся неподвижным, его руки готовы активировать Фиолетовый. Гето наблюдает за ним с присущим ему непроницаемым взглядом. Никто не двигается. Никто не сдаётся. Пока Гето не разворачивается и не начинает постепенно удаляться. Искажённое выражение лица Годжо говорит само за себя. Сердце Мегуми бьётся так сильно, что отдаётся в ушах. Его ноги движутся сами по себе, не задумываясь, волоча всё тело за собой, скрываясь в тенях, отбрасываемых зданиями. Гето входит в узкий переулок, где темнота окончательно поглощает его шаги. Там он останавливается, отчётливо понимая, что за ним следят. — Почему ты до сих пор не напал на меня, Зенин? — покорно спрашивает он, не оборачиваясь. Тени бурлят, как тёмная река, и из них появляется Мегуми. Его лицо суровое, глаза выдают бурю сдерживаемых эмоций. — Сугуру... Почему? Гето едва заметно наклоняет голову в сторону, и, хотя Мегуми не видит, он слышит грустную улыбку в его голосе. — Ты впервые назвал меня по имени. Кажется, я счастлив. Мегуми стискивает зубы. — Ты не должен был этого делать... — В ту ночь... Это то, что ты пытался мне сказать, верно? — Гето отвечает мягко, с лёгкой иронией, которая не скрывает горечи. Его слова врезаются в память, как напоминание о том незаконченном разговоре, о предупреждении, которое прозвучало в ночь катастрофы. Мегуми делает глубокий вдох, слова с трудом вырываются из горла. — Мне очень жаль. Гето оборачивается. Его глаза смотрят на юношу со спокойствием, с той жестокой уверенностью, которая не терпит противоречий. — Нет, мы оба знаем, что это то, что должно произойти. Другого выхода нет. Мегуми опускает взгляд. Он сжимает кулаки до тех пор, пока ногти не впиваются в кожу, рассекая, выпуская кровь. Физическая боль – ничто по сравнению с болью в душе. Гето делает шаг к нему. — Думаю, теперь я лучше понимаю тот интерес, который ты проявлял ко мне. Твою близость... Это было потому, что ты пытался избежать будущего. Я бы солгал, если бы сказал, что не разочарован. — Дело было не только в этом. Я действительно... — губы Мегуми дрожат, но он отвечает твёрдо, хотя в конце его голос всё же садится. — Если бы не ты, я бы давно сошёл с ума. Спасибо, что разделил со мной это бремя. На секунду в глазах Гето мелькает что-то похожее на нежность. Но его улыбка такая же, как всегда. Она скрывает очень многое, и ничего не демонстрирует. — В твоих устах это звучит как прощание... Я начинаю впадать в депрессию! — он делает ещё один шаг вперёд, пока не оказывается перед Фушигуро слишком близко. — Мы когда-нибудь снова увидимся? Мегуми сглатывает. Он не издаёт ни звука. Юноша едва заметно качает головой. — Понимаю. — голос Гето мягок, и это делает его ещё более невероятным. — Тогда это действительно прощание. Он сокращает дистанцию. Его тёплая рука ложится на плечо Мегуми. Губы Сугуру наклоняются, чтобы коснуться уха парня. С губ срываются неслышимые слова, тайна, которую Мегуми хотел бы забыть, но которая останется глубоко в его памяти. Глаза Фушигуро расширяются, а румянец заливает до самых ушей. Но момент очень быстро рассеивается. Печаль затуманивает зелень его радужек, словно озеро, в которое брошен камень, оставляя рябь. И эта рябь никогда не исчезнет. Гето отступает на шаг, изображая примирительную улыбку, столь же хрупкую, сколь и фальшивую. Позади него появляется одно из его проклятий, огромное и тёмное, сотрясая воздух резкими взмахами крыльев. Он забирается ему на спину так небрежно, как будто ему больше нечего сказать. — Прощай, Мегуми, — его голос разносится по переулку громким эхом. — Позаботься о Сатору. Я оставляю его на твоё попечение. Мегуми делает шаг вперёд, как будто всё ещё может дотянуться до него, остановить, сказать что-то ещё. Но ветер, поднятый крыльями, бьёт ему в лицо и останавливает на полпути. А потом Сугуру исчезает. Мегуми остаётся один, его горло сжато, а кровь всё ещё капает между пальцев. Переулок кажется слишком пустым, а на сердце слишком тяжело. Мегуми пытается впитать в себя этот последний образ, ведь они больше никогда не встретятся. Никогда больше Гето Сугуру не станет прежним собой.