Нравится?

Строго говоря, они с МакТавишем не друзья. Даже не приятели — по его, Гоуста, меркам, что бы там себе ни думал этот бритоголовый шотландский кретин. Их командное взаимодействие строится на сомнительных шутках (за них отвечает МакТавиш) и вселенском терпении (которого не занимать Гоусту). Они друг другу, по сути-то, никто. И это совершенно не объясняет того, что происходит у Гоуста под маской, под одеждой, под бронёй, когда их взгляды, плечи или колени сталкиваются. Того, чего не должно и не может происходить. Только не с ним. Только не вот так. Не с мужчиной. Не с напарником. Не с МакТавишем, Господи Иисусе. Джон «Соуп» МакТавиш — это грёбаная торпеда в обличии человека, непрекращающийся поток болтовни, фоновый шум в наушнике. Стихийное бедствие, вот что он такое. Проблема. Его, лейтенанта Райли, головная боль вот уже год. …его маленькая преступная тайна, нечто вроде дурной привычки, порок, обрётший форму. Он не помнит, как это началось. То, что между ними происходит, как бы оно ни называлось. В память врезался только кусочек, осколок того вечера: МакТавиш и его треклятые синие глаза; МакТавиш и его идиотская причёска; МакТавиш и его крепкие ляжки, туго обтянутые плотной тканью штанов. МакТавиш и его хриплое: — Слушай, если хочешь, можешь мне въебать. Но я всё равно… чёрт, элти, я просто обязан попытаться. Спросил ли он тогда, за что именно, по мнению Джонни, тот заслуживал удара? Успел ли сделать это до того, как Соуп встал перед ним на колени, большой и мощный, широкоплечий, почти комичный в этой позе тотального подчинения? Гоуст уверен, что смешно ему не было. И он определённо не въебал Соупу. Однозначно нет. Ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Ни в один из — очень и очень многих, на самом-то деле. Когда это успело войти в привычку? Когда стало безусловной, безоговорочной, не обсуждаемой нормой между ними — искрящиеся весельем и древним, как сам мир, призывом глаза Джонни; руки на его бёдрах; губы на его члене; лодыжки, скрещённые у него на пояснице? Тесное жаркое нутро, сжимающее его так, что после этого — только в Ад? Хотел бы Гоуст знать. Тем не менее Гоуст не спрашивает. Гоуст не спрашивает его — этого непостижимого Соупа, выдумывающего самые нелепые и сумасшедшие предлоги, только бы затащить его в палатку, или в сортир, или, на худой конец, в общую душевую — вообще ни о чём. Не затыкающийся, не умеющий думать, прежде чем ляпнуть, Джон МакТавиш тоже неожиданно молчалив насчёт… их обстоятельств. Точнее, насчёт того, что всё это значит и зачем оно ему. Но в остальном… В горизонтальной плоскости Джонни треплется столько же, сколько и в любой другой. — Блядство, чувак, — бормочет он, и Гоуст прощает ему панибратского «чувака» лишь потому, что чужая колючая щека практически соприкасается с его членом, — как же я тащусь по твоему грёбаному болту. Цыпочки, наверное, в восторге, а? Гоуст терпеливо вздыхает и тянет его к себе за отросшие волосы на затылке. — Он просто охуенный, — сообщает ему Соуп в другой раз; учитывая то, что его шершавые горячие пальцы, усыпанные мозолями и мелкими шрамами, грубовато скользят по стояку Гоуста, сомневаться в том, о ком именно идёт речь, не приходится. — Серьёзно, приятель, никакого гомоэротизма, голые факты: ты мог бы сделать отменную карьеру в порнухе. — Джонни, — шелестит Гоуст, кусая губы под маской. — Да, дорогая? — Заткнись и бери в рот. МакТавиш всегда шутит о кинке на приказы, прежде чем, собственно, заткнуться и взять в рот. Он треплется не переставая — даже когда обтирается бёдрами о ногу Гоуста; или когда толкается в его кулак; или когда раздвигает перед ним ноги, глухо охая на первом толчке. Этот проклятый МакТавиш. МакТавиш с трогательными изломами тёмных бровей; МакТавиш с припухшими покрасневшими губами; МакТавиш с тугой, как перчатка, задницей, с мускулистыми ногами, с широкой спиной — везде, где ни потрогай, твёрдый и жёсткий, а там, внутри, шёлковый до умопомрачения. …МакТавиш с его идиотскими выходками и бредовыми затеями. Когда Соуп появляется на базе после отпуска — который они, разумеется, проводят по отдельности, — никто в команде не обращает особого внимания на то, как он выглядит. Никто — кроме Гоуста, который пялится на него больше и чаще, чем это было бы прилично. Что-то не так. Что-то очень, очень не так. Видите ли, Джон МакТавиш обожает облегающие футболки. На гражданке он, вероятно, заделался бы в амбассадоры какого-нибудь Reebok, рекламировал бы бренд своим телом — грудными мышцами и плечами, туго обтянутыми тканью. Но сейчас на Соупе красуется свободная безразмерная толстовка, в которую при желании поместился бы ещё один Соуп, поменьше. И иногда — в те моменты, когда он думает, что на него никто не смотрит — Джонни рассеянно трёт грудь. Гоуст умеет быть незаметным. Он из тех, кто способен сутками напролёт лежать в засаде, не шевелясь и не издавая ни звука, пока в считанных футах от него расхаживает противник. Вовремя отводить глаза, чтобы его не поймали на неуставном, необъяснимом и практически непристойном интересе, — отдельный навык, но и его лейтенант Райли освоил в совершенстве. Так что он смотрит. И замечает. И делает выводы. Из того, как Джонни кривится, прижав руку к груди. Как едва заметно морщится, когда Газ притягивает его в приветственные медвежьи объятия. Как то и дело поправляет чёртову толстовку. Будто там, под ней, прячется нечто, что причиняет ему боль. Они друг другу никто — с поправкой на напарничество и отменный трах, — и Гоуст всегда придерживался правила не лезть и не навязываться, если его об этом не просили. Но ситуация выходит из-под контроля. Если с Джонни что-то произошло там, в отпуске, в котором они не виделись и не пересекались, Гоуст просто обязан знать об этом. О его травме, о его повреждении, о чём бы то ни было. Как его лейтенант. Это забота о подчинённом; следование интересам отряда; только и всего. Утешить и успокоить себя этим у Гоуста выходит удивительно легко. — МакТавиш, — говорит он после непродолжительного брифинга насчёт грядущей миссии, остановившись возле напряжённо замершего Соупа, — на два слова. Путь до его комнаты — триста восемнадцать шагов по нескольким коридорам. Гоуст зачем-то считает. МакТавиш плетётся за ним, для разнообразия храня гробовое молчание, но отмирает, стоит им очутиться внутри. — В чём дело, элти? — и глаза у него, болвана несчастного, синие-синие, а на губах ухмылка. — Ты так по мне соску… Гоуст толкает его к стене, и Джонни надсадно хрипит, прижавшись к ней спиной: — Ауч-ч, чувак… я пока не в форме… для жесткача… В самом деле. Кто бы мог подумать. — Что с тобой? — сухо интересуется Гоуст, остановившись на расстоянии шага — или прикосновения — от него. Соуп криво улыбается: — А ты что, переживаешь за меня? Гоуст раздражённо вздыхает. — Я задал тебе вопрос, сержант, — его рука зачем-то ложится на мягкую ткань толстовки, пальцы комкают ворот. Соуп затихает, синеву стремительно заливает тьма расширившихся зрачков, и это выглядит привлекательнее, чем Гоуст готов признать. Исключительно несвоевременное наблюдение. Особенно с учётом… состояния Джонни. Да, точно, состояние, Саймон; отрадно, что ты о нём вспомнил. Гоуст опускает взгляд на спрятанную под толстовкой грудь, но не решается прикоснуться и лишь негромко добавляет: — Если ты ранен, я обязан сообщить об этом руководству. Соуп моргает. Ресницы у него густые и длинные, тёмные, как щетина, как брови, как ёжик волос на макушке. Как грешная дорожка, прячущаяся за кромкой брюк. А потом Джонни смеётся, и этот его смех оседает тёплым воздухом у Гоуста на губах. Даже через балаклаву. — Боже, элти, — говорит это ходячее недоразумение, — я не ранен. — Нет? — зачем-то уточняет Гоуст. — Нет, — подтверждает Соуп. — Я просто, эм… продул в карты и теперь расплачиваюсь. Гоуст приподнимает брови, и МакТавиш пожимает плечами: — Мой безмозглый кузен решил, что будет охренеть как забавно загадать мне проколоть соски. Кстати, это пиздецки больно! И все мои футболки жутко натирают. О. Гоуст вдруг остро ощущает себя придурком. Он отшатывается; точнее, пытается отшатнуться — потому что Соуп перехватывает его запястье раньше, чем Гоусту удаётся отстраниться. И лукаво щурится: — Ты переживал за меня. — Вовсе нет, — отрезает Гоуст, но что-то в оскале Джонни подсказывает ему, что его возражение не было воспринято всерьёз. — Очень даже да, — отвечает тот и клыкасто щерится. А потом спрашивает — неожиданно, прямо и откровенно, как Джон МакТавиш делает абсолютно всё в этой грёбаной жизни: — Хочешь посмотреть? Гоусту стоит отказаться. В конце концов, он и без того выставил себя круглым дураком; не следовало забывать о том, с кем он имеет дело; проколотые соски, Боже правый, Джонни, ты в своём уме? Однако раньше, чем он успевает озвучить эту мысль вслух, Соуп, истолковавший его молчание по-своему, отпускает его руку и — одним коротким слитным движением, небрежно-красивым, быстрым, волнующим — стягивает с себя толстовку. И Гоуст… Чёрт возьми, разумеется, Гоуст смотрит. На широкую грудь. На выпуклые мышцы. На розовато-коричневые соски. И — Господи — на тусклый блеск металлических штанг в них. Контраст цветов и текстур странным образом оттеняет, дополняет, подчёркивает смуглую кожу сержанта МакТавиша. Наверняка он ужасно чувствителен здесь из-за проколов, и, если тронуть штангу пальцами или языком… Привычная балаклава мешает Гоусту дышать. — Нравится? — самодовольно спрашивает Соуп. — Я так и думал, что тебе зайдёт. — Пирсинг запрещён уставом, — беспомощно говорит Гоуст, чтобы сказать хоть что-нибудь. — И как, чёрт побери, ты собираешься носить бронежилет? — Да ладно тебе, — Джонни закатывает глаза. Весь его вид так и кричит: «ты правда собираешься обсуждать со мной бронежилеты и устав?»; Гоуст — правда. Как минимум из соображений здравомыслия. — Серьёзно, хватит занудст… Остаток слова тонет в неразборчивом скулящем вздохе — Гоуст касается его груди, и Джонни откликается. Подаётся — то ли назад, то ли вперёд, не разобрать, от него или к нему, жмурится, бормочет: — Стоило догадаться, что нотация была… ох… лишь прелюдией. Гоуст щурится. Накрывает пальцами металлические шарики в штанге в левом соске Соупа, чуть надавливает, проверяя реакцию. Джонни чертыхается: — С-сука… полегче, детка, ладно? Сейчас я тут нежнее юной девств… Не договаривает. Замолкает, дёргается, измученно выломав брови. Приоткрывает рот. На этот раз подушечки больших пальцев Гоуста ложатся на оба эти припухших, измученных, проколотых соска. Гладят их, растирают — круговыми движениями. Соуп давится сиплым стоном. — Больно? — спрашивает Гоуст, почти касаясь его трясущихся губ своими, спрятанными под балаклавой. — Из-здеваешься? — голос у Джонни дрожит, дрожит он весь, с ног до головы, и, когда Гоуст вжимается в него, чужие бёдра судорожно толкаются навстречу его собственным. Дьявол. — Это… б-блядь… пиздец просто… Звучит как «нет»; как «всё в порядке»; как «можешь продолжать». Гоуст убирает руки и закатывает балаклаву, обнажая нижнюю треть лица, раньше, чем успевает задаться вопросом о том, что он нахрен творит. Он дрожащий и твёрдый под его губами — его Джонни. Горячий и нежный — там, где короткий влажный мазок языка касается соска. Прохладный и жёсткий — там, где зубы смыкаются на металлическом навершии. А ещё он скулит, и всхлипывает, и дёргается, когда Гоуст вклинивает между их телами руку, когда забирается ладонью в мягкие спортивные штаны, когда обхватывает член. Ох, Соупу определённо не больно. — Твою ж м-мать, — на его затылке сжимаются пальцы, торопливо-нервно сдёргивают балаклаву с его головы. Гоуст трётся щекой о его грудь, и Джонни издаёт потерянный вздох. — Сай… Только МакТавиш способен произнести его имя так. На выдохе; на изломе; с восторгом и мольбой; путаясь трясущейся ладонью в его волосах. Гоуст гулко сглатывает и обхватывает чужой стояк кольцом пальцев. Скользит по нему грубоватой лаской, пульсируя с ним в такт, склоняется ниже, целует, прикусывает, вылизывает. А потом Соуп оттягивает его от своей груди, от измученных потемневших сосков, от блестящих от его слюны штанг, со сдавленным: — Подожди… подожди, дай я… На какое-то короткое мгновение Гоусту кажется, что Соуп попросит его перестать. Что это уже слишком; что ему — чересчур, достаточно, хватит. Что ему действительно больно, в конце-то концов. Но Соуп — шалые тёмные глаза, искусанные губы и грёбаные проколотые соски, к которым взгляд Гоуста то и дело возвращается вновь, точно примагниченный — не просит и не говорит ни о чём подобном. Он обнимает его за шею; он вжимается в него всем телом — жарким мокрым ртом, твёрдым металлом на груди, напряжёнными бёдрами; он целует — Джон МакТавиш всегда целует его так, что можно потерять рассудок; он шепчет, чёртово безумие, его персональный змей-искуситель: — Хочу, чтобы ты мне вставил. Натянешь меня, м-м, детка? Я пиздецки… ч-чёрт… по этому скучал. Что-то застревает у Гоуста в горле — то ли ком, то ли судорожный вздох. Раз за разом ошеломительная и бесстыдная прямолинейность Джона МакТавиша делает с ним это: оставляет беспомощным и беззащитным, послушным, практически уничтоженным. — Ты не готов, — сипло возражает он, кусая изнанку щёк. — Мы давно не… — Я охуеть как готов, — перебивает его Соуп, потираясь о его бедро стояком. Он весь течёт, Господи. Мокрый, горячий и твёрдый даже через два слоя ткани. — Я думал о тебе… этим утром… в душе. Так что перестань уже тупи… Остаток фразы тонет в ругательстве — Гоуст разворачивает его лицом к стене так резко, что Джонни, кажется, чудом избегает прямого столкновения с ней. Наваливается сзади, дёргая на себя за бёдра, пульсирующий хер вжимается в упругую задницу, Соуп издаёт очаровательный маленький звук, похожий на всхлип, ёрзает, трётся. Дрожит весь, когда Гоуст ласково прихватывает его зубами за загривок. Шепчет: — Н-ну же. Горячий такой. Там, внутри, будто печка — жарко и туго, Гоуст проверяет двумя пальцами, торопливо содрав с него штаны вместе с бельём, и Джонни стискивает их в себе с хриплым: — Я… охеренно много, долго и качественно… о тебе думал. Влажный и нежный. Податливый, но всё равно тесный на грани с болью. Принимает его, как сам Дьявол, чувственно и жадно. Сдохнуть можно, какой он. — Пожалуйста, — шепчет, будто с ума окончательно свести вознамерился. — Пожалуйста, Сай…мон. Гоуст чертыхается и вытаскивает пальцы, вжикает ширинкой; Соуп разочарованно стонет, крутит задницей, выпрашивая член, ёбаный Господь. С ним таким — ни спорить, ни сомневаться, ни тянуть, только брать, брать сколько дают, брать не церемонясь, брать не скупясь. Одним торопливым рваным толчком — и чтобы вытянулся весь, привстав на цыпочки, чтобы широкая спина взбугрилась напряжёнными мышцами. Чтобы охнул, и выругался, и застонал от нового размашистого движения. Чтобы всхлипнул потерянно, до ломоты под рёбрами, Боже, от прикосновения пальцев, вновь накрывших измученные припухшие соски, выкрутивших, сдавивших. Чтобы стонал, дрожал и подмахивал, пока Гоуст его дерёт. …и чтобы заорал, сжимаясь на нём, до ослепительной вспышки перед глазами. Гоусту хватает одного этого, чтобы последовать за ним, и он наваливается на ослабевшего, притихшего Джонни. Вжимается грудью в его потную спину. Всё ещё глубоко в нём. По-прежнему бездумно выглаживая одними кончиками пальцев его грудь. Безумие какое-то. Форменное сумасшествие. Если всё это — его горячечный бред, пожалуй, он не желает приходить в себя. МакТавиш возвращает себе дар речи первым. — Мать моя женщина, — бормочет он, и голос у него совершенно охрипший; Гоуст искренне надеется, что остальные члены команды ещё в столовой. Что некому было стать свидетелем их с Джонни помешательства. Что они не переполошили весь этаж. — Если б я знал… что тебе так нравится пирсинг… я бы… с ног до головы железками обвешался… Гоуст хмыкает и отстраняется, шлёпнув его по заднице. Смуглая кожа наливается краснотой там, где к ней приложилась его ладонь. По внутренней поверхности крепкого бедра тянется вязкая ниточка спермы. Иисусе. Лейтенант Райли позорно близок к какой-нибудь глупости. — Дело не в пирсинге, — отвечает он глухо, сглотнув и отступив на шаг. Не в нём, Джонни, а в том, на ком он красуется, но я не стану произносить этого вслух. Признавать, что ты для меня значишь. Ты ведь и сам прекрасно это знаешь. Даже лучше меня. — Нет? — оправившийся МакТавиш разворачивается и подтягивает штаны. Улыбается — шало и хитро. Соски у него… Не смотреть, не смотреть на них, ради всего святого. — Значит, придётся искать другой путь к твоему сердцу. Что насчёт татушек? — Каких татушек? — подозрительно переспрашивает Гоуст, отдышавшись. Соуп играет бровями: — Где-нибудь на пояснице. Набью себе там… ну, знаешь… череп. И стрелочку. Выгонять его из комнаты приходится практически пинками.