Why would you ever kiss me?

3 декабря. Сеул укрывался холодом — вечер опускался медленно, почти торжественно, окутывая город дымкой промозглого сумрака. Воздух был пронизан тишиной, той особенной тишиной, в которой слышно, как дышит одиночество. Хёнджин сидел на веранде, рядом с Минхо — тем самым, чьё имя стучало в его груди с каждой каплей крови. Рядом — и в то же время бесконечно далеко. Он любил его. Не как друга. Не как брата. А глубже, страшнее, беззащитнее. Любовь, которую нельзя было ни признать, ни спрятать — она лежала в его сердце, как тяжёлый камень на дне озера, не давая всплыть, не давая дышать. Минхо смеялся. Глаза его сияли, голос звучал легко, словно в нём не было ни капли сомнений, ни капли боли. Он был счастлив — потому что был любим, потому что любил. И его счастье разрывалось эхом в груди Хёнджина. Вечер для Ли был просто приятным моментом среди будничной суеты. Для Хвана — он был как наказание. Как медленное, выверенное мучение. Сидеть рядом с тем, кого так жаждешь коснуться, но вынужден отводить взгляд, прятать дрожь рук, гасить рвущийся наружу голос — это пытка, на которую он обрекает себя вновь и вновь. Он мёрз, и это было даже хорошо — холод хоть как-то заглушал внутреннее. Тело дрожало, но дрожь шла не от зимнего ветра, а от сдерживаемой боли. Минхо заметил и без раздумий стянул с себя свитер, мягко протянул его: — На, надень. Ты замёрз. Хёнджин на мгновение закрыл глаза, не в силах сразу принять. Но потом всё-таки надел. Зря. Этот свитер, пахнущий Минхо, его кожей, его теплом, стал не одеждой — он стал напоминанием. Иллюзией объятий, которых Хван никогда не получит. Он утонул в этом запахе, как тонут в воспоминаниях. — О, Хёнджи, тебе он даже больше идёт, чем мне, — усмехнулся Минхо, не подозревая, какие трещины эти слова оставляют на чужом сердце. И в тот момент, когда Ли снова рассмеялся, в животе Хёнджина что-то болезненно сжалось. Всё в нём протестовало, тело словно хотело выплеснуть наружу боль, спрятанную слишком глубоко. Он собирал жесты, слова, взгляды Минхо — крошки, которые тот неосознанно ронял. И хранил их, будто святыню. Но как можно быть счастливым, если ты живёшь, питаясь иллюзиями? Как можно дышать, если каждое вдыхание — это напоминание, что тебе не дано большего? Минхо любил. Любил Джисона. И имя это звучало из его уст, как песня, которую Хёнджин не мог слушать. Слишком чисто. Слишком искренне. И слишком не про него. Когда телефон Ли завибрировал от нового сообщения, когда он взял его в руки с той же лёгкой улыбкой, когда глаза его засветились от простой фразы "Как ты там?" — мир Хвана чуть-чуть надломился. Ещё чуть-чуть. Он будто стал прозрачным. Лишним. Невидимым. Ком в горле вырос, стал глухим, плотным, болезненным. Он больше не был рядом — Минхо принадлежал другому. И всё, что у Хвана осталось, — это воспоминание о том поцелуе. Поцелуй, который был для одного минутной слабостью. А для другого — началом безвозвратной любви. Минхо поцеловал его когда то, легко, будто это ничего не значило. И, возможно, для него так и было — игра, шутка, неосторожность. Но Хёнджин… Он вспоминал вкус губ, прикосновение дыхания, то, как в груди что-то сорвалось и упало. С тех пор он хранил это прикосновение, как последний тёплый след в холодном доме. А потом… Потом Минхо исчез. Исчез на недели. А вернулся — с вестью: "Я в отношениях." "Он делает меня счастливым." И всё. После этого он смотрел на Хвана иначе. Точнее — не смотрел вовсе. Хёнджин сжался. Он буквально свернулся в себя, в комочек боли. Он уже ничего не слышал, кроме глухих щелчков по экрану — чужая переписка, чужая жизнь, в которую ему не было входа. Он стал тенью в собственном присутствии. — Зачем ты тогда поцеловал меня?.. — выдохнул Хёнджин. Его голос дрогнул, слился с дыханием зимнего воздуха, как если бы он не хотел быть услышанным — и всё же не мог не сказать. Минхо замер. Его пальцы остановились. Экран телефона всё ещё светился именем, которое приносило Ли радость… и разрывал Хвана изнутри. Но ответа не последовало. Тишина повисла в воздухе, как иней на стекле — холодная, невесомая, неизбежная. Минхо не посмотрел на него — не сразу. Лишь вскользь, будто боялся того, что увидит. И Хёнджин понял. Не было зла. Не было насмешки. Была просто разность. Разность в ощущении, в значении, в чувствах. Для Минхо — то был мимолётный момент. Для него — единственный, крошечный, но бесценный остров, на котором он выжил в океане непрожитой любви. Он не ушёл. Не развернулся драматично, не хлопнул дверью. Он остался сидеть рядом. Молча. Свитер всё ещё обнимал его плечи. Он не мог снять его. Как не мог вынуть из себя этого человека, сидящего рядом, — любимого, недосягаемого. Слова не требовались. Минхо уже вернулся к экрану, но теперь его движения стали медленнее. Будто что-то всё же задело. Или будто он не знал, как быть. А Хёнджин просто смотрел перед собой. В туман. В ночную улицу, затянутую снежной пеленой. Он всё ещё любил его. И, быть может, будет любить всегда. Иногда любовь остаётся не для того, чтобы быть разделённой. А просто — чтобы быть. Тихо. Без ответа. Но — как пульс под кожей: незаметно, но живо.