100 дней

День второй начал светить мягким, тусклым светом сквозь узкое окно, залитым тусклым серым светом. В комнате стояла тишина, только иногда слышно было слабое дыхание Хлои, которая сидела на кровати — словно замерзшая в мучительном ожидании. Ронни осторожно вошел, держась на расстоянии, словно опасаясь потревожить хрупкую гармонию ее подавленного состояния. Его глаза — усталые, полные противоречий — внимательно разглядывали ее лицо. Он не кричал, не настаивал — он просто пытался установить какой-то контакт, хоть через малейшие знаки. Плечи девушки дрожали, когда она заметила его присутствие. Она боялась смотреть прямо, словно каждый его шаг — это новая угроза, вызов слабости и безысходности. Ее внутренний страх был так велик, что она почти не могла говорить. Ронни медленно подошел к столу, на котором лежала небольшая корзина с едой — немного хлеба, фруктов, воды. Он аккуратно взял поднос, и, чувствуя свою ответственность, протянул его ей. Его голос был мягким и осторожным. — Ты должна поесть. Это поможет тебе восстановиться, — тихо сказал он, чуть наклоняясь к ней, стараясь не напугать. — Я не собираюсь тебе мешать, если ты захочешь выйти из комнаты. Просто — проголодаешься — и знай: я рядом. Хлоя посмотрела на него исподлобья, внутренне борясь с желанием отвернуться, уйти, спрятаться под кровать или за дверь. Она чуть качнулась назад, боясь любого его движения. Её сердце сжалось, будто внутри все еще теснится страх, что он сделает что-то неприятное. Ронни заметил её сопротивление и, чтобы не вызвать еще больший страх девушки, медленно опустился на край кровати. Он поднял руки, показывая, что ничего не собирается делать против её воли. — Я знаю, ты боишься. — Его голос был теплым, искренним, чуть тронутым печалью. — И я не стану тебя заставлять. Просто… хочешь поговорить? Или хотя бы попробовать сделать шаг ко мне? Я не обижу. Хлоя не отвечала. Только еще сильнее сжала руки в кулаки, глаза были полны слез. Внутренний конфликт — страх против желания быть услышанной — боролся внутри нее. Она чуть покачалась, будто собираясь сделать небольшой, опасный шаг, рискнуть, сжаться на кровати и затаить дыхание. Ронни осторожно протянул руку — мягко, очень деликатно, — чтобы коснуться её запястья. Он хотел показать, что это — не угроза, а попытка приблизиться. Она дрогнула, но не убрала руку, и он легонько погладил ее пальцы, отдаваясь ощущением её тепла и нежелания. — Не бойся меня… — прошептал он, глядя ей в глаза. — Просто хотел показать, что ты не одна в этом. Я хочу, чтобы ты почувствовала себя чуть лучше. Даже если немного. Хлоя сжала губы, глаза ее заблестели от слез, но она так и не сказала ни слова. Внутри всё кипело, словно сотни противоречивых чувств боролись между собой: благодарность, страх, злоба и нескончаемый ужас. Ронни заметил её мятежное состояние и, понимая, что ничем не добьется сразу, решил оставить ее в покое. Он осторожно поднялся, тихо произнеся: — Я не буду ничего требовать пока что. Просто… я рядом, если тебе понадоблюсь. Он ласково, словно бы уговаривая, улыбнулся и вышел, оставив ее в тёплом, но мрачном молчании. Хлоя осталась одна, протянув руку к еде, неся внутри нескончаемую бурю — между ужасом и надеждой, что когда-нибудь всё изменится, что эта тень исчезнет и наступит день, когда она сможет выйти за порог не своей спальни. Но сейчас главное было только одно — пережить этот день. Тихий, болезненный, наполненный внутренним сопротивлением, борьбой и безысходностью.