Пока не кончится дождь

      Та ночь была дождливее и холоднее всех остальных. Хотя дожди в апреле были редкостью, Брисвуд – маленький город на юге – заливало круглый год. Монотонный гул ливня заглушал все остальные звуки, превращая улицы в безлюдные, блестящие под редкими фонарями коридоры. Холод пробирал даже сквозь стены, делая ночь особенно одинокой и неуютной.       Освещался на территории университета только центральный сквер: то ли от жадности ректора, то ли от дальновидной экономии маленькие улочки вечером не освещались никогда. Тьма между корпусами была густой, почти осязаемой, пропитанной вечной брисвудской сыростью. Пройти здесь ночью значило ощутить себя выброшенным за борт освещенного островка цивилизации в холодное, беззвучное море неизвестности в симфонии дождя.       Он вышел на балкон и распахнул окно посильнее. Капли здорово облили Дерика с головой, поэтому он все-таки решил встать к окну спиной. С маленького кофейного столика взял зажигалку и мятую пачку сигарет: сигарета удобно легла между красных окровавленных губ – нервная привычка кусать то губы, то ногти, никуда не делась, а успокаивалась тревога только никотином. Щелчок, маленький огонек и желанная тяжесть в теле. Он выдохнул дым с блаженством, будто эта сигарета могла решить все проблемы: дописать работы, сдать просроченные дедлайны, завести наконец-то друзей, придумать, как уехать из этого долбанного Брисвуда во всего лишь Йорк.       Но сигарета осталась сигаретой, проблемы – проблемами, а Дерик – таким же жалким в собственных глазах.       Ужасно хотелось быть где-угодно, но не здесь. Когда от сигареты остался только маленький фильтр, Дерик прокрутил в руке новенькую зажигалку и швырнул ее в угол балкона: черт бы с ней. Найдет другую, полюбит другую – все равно это была не только его вина. Он с самого начала все знал: логически простраивал пути отступления, но отступить от этой ошибки – от этих никому не нужных чувств – не смог: получил то, что должен был получить.       Послышалось недовольное мычание соседа и громкое: "Дерик, иди поспи". Дерик спать не мог и не смог бы, даже если бы захотел. Он зашел обратно на кухню и снял турку с огня. Маленькой ложкой размешал кофейную шапку, разлил кофе по двум стаканам: себе нынешнему и себе будущему.       Взяв кружку, он сделал небольшой глоток и выдохнул.       Такого дрянного кофе он не пил никогда.       Оставив его на столешнице, Дерик уверенно решил, что все равно допьет: допьет, когда вернется. Он вышел в прихожую и достал из шкафа темно-коричневое теплое пальто, быстро надел черные кеды и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Вроде никто не пытался их обокрасть за все 4 года, и эта ночь не должна была что-то сильно изменить.       Он вышел из общежития и встал под козырек. В руке та же пачка, а в кармане – та же зажигалка. "Д" и "Р", те самые буквы, которые напоминали о несбывшихся обещаниях. Он ненавидел ее за наивные мечты в виде счастливой старости, маленьких деток и его удачной карьеры где-то, но не здесь. И себя он ненавидел за то, что эти мечты разделить с ней не смог.       Почему-то его не удивило, что в такой дождливый день не спалось не только ему. Он осмотрел девушку, стоящую тут явно дольше него, с ног до головы: какой-то нелепый шарф, клетчатая теплая рубашка, старые потертые кеды и джинсы с большой дыркой на коленке – смотря на нее, Дерик успел 3000 раз замёрзнуть, и он рефлекторно укутался в пальто посильнее.       – У тебя что? – Он повернулся в сторону девушки, параллельно доставая зажигалку из кармана. Интуиция так и кричала ему – не ввязывайся в это, но Дерику явно не хватило одной ошибки за сегодня.       – Бонд, – она выдохнула дым в другую сторону, хотя ветром все сдуло прямо на него. Она нахмурилась – видимо, от ветра она такой подставы не ожидала – и продолжила курить.       – Да я не совсем про это, – парень положил сигарету между губ и щелкнул зажигалкой, параллельно убирая в карман и ее, и мятую пачку. – Ты попадаешь в категорию потенциальных людей с депрессией, – он глубоко затянулся и облегченно выдохнул дым куда-то перед собой, –впрочем, как и я.       – Как-то ты очень быстро связал ночь и курение с депрессией…– она недоверчиво на него покосилась и выдохнула дым, – знаешь, если бы у меня правда была какая-то депрессия, я бы не стояла тут и не курила в 3 часа ночи. Скорее я бы напивалась у своей подруги… – она сделала неопределенный жест в воздухе и указала подбородком на горящее окно напротив, – или ты про то, что никотин снимает тревожность? – она улыбнулась собственному логическому выводу и наклонила голову чуть вбок, как бы пытаясь рассмотреть парня с разных ракурсов.       Дерик почувствовал опасность на каком-то животном уровне. Эта ее улыбка была совсем не доброжелательной – наоборот, острой, режущей как нож поперек души. Она будто вспарывала каждый сантиметр Дерика постепенно, миллиметр за миллиметром, боясь пропустить хоть что-то живое в его внутреннем мире.       – Ладно-ладно, я поняла, – после затянувшегося молчания она протянула ему руку все с той же улыбкой, – меня зовут Карина. 4 курс, худфак.       – Точно, вы же все на худфаке ненормальные, – он пожал ее руку и улыбнулся в ответ – фальшиво, не по-настоящему, – Дерик Эдерли.       Карина выдохнула густой дым и стянула с себя шарф. Дерик сначала не понял, зачем, потому что даже по его меркам на улице было ужасно холодно: рук он своих уже не чувствовал, ног тоже, но чувствовал, что редко билось сердце. Карина выкинула бычок и подошла к нему поближе. Дерик невольно сделал шаг в сторону от нее, потому что личное пространство он слишком ценил, на что девушка недовольно хмыкнула и накинула на его плечи шарф.       – Спасибо за компанию, Дерик. Бывай, – на пятках развернувшись, девушка пошла обратно в здание.       Дерик остался наедине со своими мыслями: замерзший, окруженный запахом сосны и свежей мяты. Он выкинул бычок и стянул шарф с плеч, осмотрел его.       "Черт. Совсем забыл спросить, где она живет, и куда его возвращать"       Вернувшись в свою комнату, Дерик прихватил с кухни тот ужасный кофе и лег на кровать. Он недовольно посмотрел на шарф, который будто смотрел на него в ответ, и манерно закатил глаза: за что ему все эти огорчения жизни? Как быстро он наткнулся на другую проблему: ненавидел знакомства и решил их завести.       Капли по стеклу хаотично, в ритм собственным мыслям печально стекали вниз.  Он лежал и смотрел в потолок в тишине, лишь изредка переводя взгляд на тусклый свет центрального сквера. Паршиво царапали кошки на остатках души: бросили, оставили одного. И если еще несколько часов назад он смирился с этим, потому что они поговорили напоследок, как человек с человеком, то сейчас мириться со всей ситуацией он не хотел.       Он не хотел обзывать ее, хотя она явно того стоила, но каждое такое обзывательство резануло бы по нему самому: всю жизнь прожить без ошибок и тут так глупо вляпаться в одну единственную. В голове пронеслось эхо собственного голоса: "Дерик, эмоции и чувства нельзя подавлять".       С этого момента можно подавлять и то, и другое.       Впервые он поймал себя на чувстве "дежавю", но связать с каким-то конкретным воспоминанием эту девушку он не смог. Не было ни восторга от этой несуразной встречи, ни какого-либо послевкусия. Он думал не о ней. Он думал о том, на что обрек собственную душу.       Мыслить вслух было гораздо проще, чем молча вариться в адском котле.       Он недовольно встал с кровати, убеждая себя, что ненадолго: утром нужно было идти на пары. На следующей неделе нужно было сдать работу для публикации в местном научном журнале. А через две недели – вернуть книги в библиотеку, потому что "в следующий раз ты будешь с ними ночевать здесь".  Через три – съездить в Йорк на учебную лекцию и посмотреть на сам город. Внутренняя интуиция пророчила, что Брисвуд покинуть однажды просто придется. По крайней мере, нереализованным по собственной прихоти он оставаться не хотел.       Снова балкон. Без мысли, по старой колее: сигарета в зубах, в руке – та самая зажигалка, разрисованная ею. Щелчок, глоток дыма: легкие приняли его без усилий. И тут же зажигалка отправилась в угол, повторяя участь предыдущей, – сдавленная злость вместе с нервами выплескивались в броске. Выдох в ночь. Дымное облако растворилось в черноте за окном. Не выдержал – заговорил сам с собой.       – Не дай бог ты мне своим появлением поставила височную эпилепсию.       Затяжка. Выдох.       Дерик решил, что нет смысла от этих мыслей бежать – плюхнулся в черное кресло и начал думать. Что такого в этой девушке могло вызвать настолько много противоречащих друг другу чувств? Мама часто говорила, что любые "бабочки в животе" – не к добру. И если "бабочки в животе" звучали вполне себе мило – у Дерика все внутренности перемололо от тревоги и непонимания. Ее глаза, полные бесконечной усталости, бледная кожа, – как он только смог разглядеть – так еще и дешевый табак – все в сумме равнялось неопределенности, которую раскрыть без приведения было невозможно. А у Дерика впервые не нашлось к такому пределу формулы, не говоря уже про само решение.       Дерик устал.       Затяжка. Выдох.       Тлеющая сигарета была потушена в пепельницу, которую никто и никогда не чистил. Она была переполнена до краев, пепел осыпался при каждом новом вдавленном окурке. Дерик смотрел на этот беспорядок с тем же отстраненным безразличием, с каким наблюдал за хаосом чужой жизни.       Он дернул за веревочку бра, одиноко висящего рядом, надел очки и принялся читать взятую вслепую из стопки книгу. Заголовок был выделен каким-то неблагодарным читателем – подчеркнут карандашом. Дерик ненавидел читать библиотечные книги, потому что считал их все испорченными и грязными. Он терпеть не мог какие-либо в книге пометки, не любил в них оставлять что-то после себя. Он взглядом прошелся по заголовку: "Синдром Адели Гюго".       Страницы мелькали перед глазами в желтоватом круге света от бра, слова складывались в предложения, но смысл упорно ускользал. Он вглядывался в строки, пытаясь зацепиться за аргументы, за диагнозы, за описание патологической одержимости, но мысли путались, возвращаясь к серому шарфу на стуле, к фразе Рики о "душной коробке", к холодной пустоте за окном, которая к рассвету лишь сменила черноту на грязно-серую муть.       Чтение превратилось в механическое скольжение взглядом по тексту, где подчеркнутые чужим карандашом строки лишь раздражали. Когда первые бледные лучи пробились сквозь занавеску, Дерик с глухим стуком захлопнул книгу, погасил бра и, оставив очки и ненавистный том на столе рядом с переполненной пепельницей, тяжело побрел в свою комнату. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза, сраженный не столько усталостью, сколько полной, беспросветной пустотой в голове после бессмысленно проведенной ночи. За окном уже светало, но его сознание почти мгновенно провалилось в тяжелый сон.       Ночь была дождливее всех остальных.

***

      Бледное солнце боролось с утренней дымкой, а редкие птичьи трели нарушали тишину – назойливый, но живой контраст после ночной пустоты. Утро встретило Дерика свинцовой тяжестью в голове и знакомым, противным привкусом пепла на языке. Он встал с кровати и недовольно покосился на тумбу: на него таращился серый шарф с вышитыми кактусами – напоминание, что девушку все-таки придется искать.       Он тщательно чистил зубы, пытаясь стереть и привкус, и навязчивые образы, несколько раз умылся, смывая с себя вечную усталость. Дождь, курящая однокурсница, недосып – вот и все. Никакой мистики – никакой "Адели Гюго".       Дерик стоял у раковины, упершись ладонями в холодный край. Его обычно аккуратные каштановые кудри сейчас торчали хаотично, обрамляя бледное лицо с выраженной усталостью. Скованность в плечах была ничтожна по сравнению с тяжестью в голове – остатком бессонницы и мыслей, которые он отчаянно пытался упорядочить.       Томмен, так звали соседа, от утреннего и остывшего кофе подавился: в глазах читалось не недопонимание, а отчаянная попытка понять – чем же такой, как он, заслужил утренний подарок в виде настоящей отравы.       – Мог и предупредить, что высыпал туда половину пачки… – Томмен взял графин с водой и принялся пить прямо оттуда. – Черт возьми, Дерик, только не говори, что ты это пил ночью?       – Пил, – невозмутимо ответил Дерик, доставая из холодильника яйца, помидоры и ветчину. – Я выпил всю кружку, Томмен.       Дерик приготовил омлет на автопилоте: без фанатичного внимания к деталям, но все равно вкусно – просто немного топливо: ритуал упростился до базовой необходимости. Томмен, в своей неизменной толстовке с ярким принтом полуобнажённой девушки, лениво ковырял вилкой в омлете.       – Спасибо, шеф, – он отодвинул графин с водой, скептически взглянув на новый, свежесваренный кофе в собственной кружке. – После твоего ночного "эспрессо-кошмара" даже этот вызывает подозрение. Омлет же... спасает, как всегда, – он съел большой кусок, изучая Дерика: знакомые тени под глазами, зажатые плечи. Не просто усталость. – Эй, ты вчера... опять мозг до дыма прожег? Или все-таки вырвался в ночь? Что-то случилось? – Голос Томмена стал серьезнее. Четыре года в одной комнате научили его считывать все состояния соседа.       Дерик замер с кружкой в руке и обернулся, прислонившись к столешнице. В его взгляде не было привычной отстраненности или раздражения. Только усталая открытость, которую он позволял видеть лишь Томмену.       – Рика, – произнес он тихо, имя прозвучало как приговор. – Мы... разбежались. Вчера вечером.       Томмен перестал жевать.       – Ох... Серьезно? Вроде все держалось... ну, насколько с ней вообще могло "держаться"?       – Держалось? – Дерик усмехнулся беззвучно. – Она хочет "дышать полной грудью", Томми. Кругосветки, спонтанность, "ловить момент". А я... – Он махнул рукой вокруг, указывая на их упорядоченную кухню, на стопку конспектов по когнитивным теориям на столе. – Я – вот это. Графики, паттерны, предсказуемость. Она назвала это "душной коробкой" и просто сдалась. Сказала, что задыхается. Ушла. – Он замолчал, взгляд ушел куда-то в пространство за Томменом. – А потом... эта девчонка с худфака, – в голосе Дерика Томмен сразу же почувствовал раздражение, – стояла сама в какой-то клетчатой рубашке, причем стояла дольше меня, – Дерик готов был задохнуться в собственном недовольстве. – Зачем она оставила мне свой шарф? Так еще и забыла. Классика.       Томмен тихо свистнул и чуть улыбнулся на последние слова: значит, с Дериком по большей части все в порядке.       – Двойной удар. Рика... и сразу "ангел-утешитель". Ты просто магнит для эмоциональных бурь, брат, – в его тоне не было насмешки, только сочувствие. – И что теперь? Шарф-то надо вернуть. Дерик с откровенной брезгливостью посмотрел друга.       – Придется. Сегодня же, – он сказал это с видом человека, идущего на пытку. – Тащиться на тот адский худфак, шариться по их мастерским, где вечно воняет краской, скипидаром и... иллюзией свободы. Искать ее среди этих "творцов", для которых дедлайн – понятие растяжимое, а бардак – источник вдохновения, – он сжал кулаки. – Терпеть не могу это место, Томми. Сплошной хаос, шум, абсолютная иррациональность. Как они там вообще функционируют? Это же когнитивный кошмар.       Томмен понимающе кивнул. Худфак был для Дерика антиподом его мира – мира структуры, предсказуемости и аналитики, которые он постигал на факультете психологии.       – Может, я с тобой? Поддержать морально? Или просто посмеяться над тем, как ты будешь морщиться, как от лимонного сока, заходя в их "храм искусства".       – Не надо, – Дерик резко оттолкнулся от столешницы. – Лучше одному. Быстрее. Veni, vidi… – на языке крутилось и последнее, только победой тут явно не пахло, – и ушел. Допив кофе, он помыл за собой кружку и посмотрел на омлет по правую руку от него – есть не хотелось совсем. Нужен холодный душ, чтобы выстроить разум по линеечке и вернуть собственному телу контроль над мыслями. Он кивнул Томмену на свой омлет и покинул кухню.       Дверь ванной закрылась за спиной, и через секунду – резкий шум воды и сдавленный вдох. Холод обрушился, смывая остатки ночи, горечь расставания и тревожное ожидание. Дерик стоял под ледяными струями, стиснув зубы, фокусируясь только на физическом шоке, вытесняя все лишнее.       День начинался. Сложный. Но он будет им управлять.       Через 7 минут шум воды стих. Еще через минуту Дерик вышел из ванной, несильно вытирая влажные каштановые кудри. Они были резко откинуты со лба: лицо, хоть и бледное, теперь казалось высеченным из мрамора – холодный душ сделал свое дело, натянув маску контроля.       Он молча прошел в свою комнату. Процесс одевания был не просто рутиной, а ритуалом восстановления границ, возведением защитной стены против хаоса внешнего мира и внутренних бурь. Из шкафа он достал багровую водолазку – цвета запекшейся крови – и черные брюки.       Он снова тряхнул головой и продолжил вытирать волосы, но уже досуха, недовольно смотря на шарф с кактусами – яркий, чужеродный артефакт из мира хаоса, вторгшийся в строго упорядоченную вселенную.       Стрелка на часах уже дотягивалась до 8 часов, когда Дерик, с высушенными волосами, оделся и вышел из комнаты в коридор. На плечи – обязательно пальто, а на ногах – никаких кед, только строгие классические туфли.       Багровый воротник водолазки выглядывал из-под темного пальто: единственный яркий, почти вызывающий акцент в строгой цветовой гамме. Его взгляд, просвечивающий сквозь тонкие стекла очков, был холоден и ясен. Он взял свой портфель и посмотрел на друга.       Томмен, ждавший в прихожей, присвистнул, оглядев его с ног до головы.       – Вау, – протянул он. – Багровый рыцарь в шерстяных доспехах. Готов к битве с драконами худфака и... весенней слякотью. Этот цвет тебя… возвышает.       – Это практичность, – сухо отрезал Дерик, поправляя воротник пальто. – 15 минут на улице. И без шарфа, – он чуть приподнял бровь, как бы намекая на то, "что нельзя произносить вслух".       – Практичность, говоришь? – Томмен усмехнулся. – Выглядишь так, будто собираешься не на поиски забывчивой художницы, а на аудиенцию к декану Оксфорда. Ладно, пошли. Ты же не хочешь, чтобы я опоздал на статистику из-за твоего перевоплощения в принца? – Он открыл дверь, пропуская друга вперед.       Дерик кивнул и шагнул первым на лестничную площадку.       На парах он был резок, почти колюч. Отвечал на вопросы профессоров односложно, а на попытку соседа перекинуться парой слов отрезал: "Не сейчас". Мысли упорно возвращались к дождю, к запаху мокрой земли и к отвратительному дешевому табачному дыму.       После занятий он заперся в собственной комнате с кипой незаконченных статей. Работа – вот лекарство: концентрация на фактах, ошибках и успеваемости.       Никаких эмоций. Никаких "художественных натур".       Сама мысль о том, чтобы ступить на территорию их факультета, вызывала у него почти физическое отторжение. Этот мир казался ему вопиюще иррациональным: вечные запахи краски, скипидара и чего-то психоделического; разговоры о "внутреннем свете"; люди, способные часами спорить об оттенке серого.       "Кукольный домик для взрослых, неспособных к рациональному мышлению", – думал он с презрением       Но чем усерднее он пытался вывести одно и то же слово, тем больше в нем и ошибался.       Этот ее взгляд, переполненный чем-то тяжелым и темным, что он не смог прочитать.       Не смог? Или не захотел?       Синдром Адели Гюго. Навязчивое преследование... Нет. Он не такой: он просто хочет понять, хочет рациональное объяснение. Это же его область, а Карина – ходячий кейс. Живой пример и профессиональный интерес. Вот что заставило его встать. Решение созрело резко и яростно: он схватил первую попавшуюся папку для прикрытия и вышел.       Дорога до корпуса художественного факультета была маршем на Голгофу. Каждый шаг по мокрому асфальту отдавался сопротивлением. Запах. Он почувствовал его еще на подходе – терпкий, химический, чуждый: масляные краски и навязчивый запах хвои. Музыка из окон – какофония электронных звуков и кричащие плакаты. Дерик чувствовал себя чужим – каждая клеточка вопила: "Уйди!".       Он остановился у массивных дверей главного входа, но не стал их открывать. Войти внутрь? Нет, это было бы слишком. Он бы никогда не сдался так легко своим слабостям, но и погружаться в этот ад добровольно был не намерен. Он отошел к краю крыльца, под навес, где капало меньше, прислонился к холодной кирпичной стене и закурил.       Он будет ждать. Ждать, пока кто-нибудь выйдет. Кто угодно. Кто сможет ответить на один простой вопрос.       Минуты тянулись мучительно. Он чувствовал себя идиотом: шпионом на враждебной территории. Папка, зажатая под мышкой, была жалкой попыткой маскировки, но без нее он ощущал бы себя вовсе голым персонажем из дешевого романа. Он затягивался глубже, нервно стряхивая пепел, пытаясь едким табачным дымом перебить навязчивый запах скипидара и масляных красок.       Наконец, дверь со скрипом открылась. Вышла девушка: ярко-рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, забрызганные краской джинсы поверх толстых разноцветных носков и огромный свитер. В руках – пачка сигарет. Она щурилась от дневного света, несмотря на всю облачность погоды, достала сигарету и только потом заметила Дерика, прислонившегося к стене.       – Опа, – хрипловато произнесла она, оценивая его строгие черные брюки, аккуратное пальто и явно не худфаковское выражение лица. – Заблудился, принц? Или воздухом подышать? У нас тут, знаешь ли, воздух особенный – пропитан вдохновением и отчаянием. – Она усмехнулась, поднося зажигалку к сигарете.       Дерик на секунду замер: пепел осыпался с кончика сигареты после последней затяжки. Он прижал тлеющий фильтр к шершавому краю мусорного бака, затушил и бросил. Движение – отработанное до автоматизма.       – Ищу одну девушку, – сказал он максимально нейтрально, избегая ее игривого взгляда. – Вчера вечером курила у общежития, которое в 15 минутах отсюда, не главное, – он все-таки решил держать зрительный контакт: девушка должна была как можно быстрее решить его проблему. – Зовут Карина, и, в целом, больше я ничего о ней не знаю…       Девушка затянулась, выпустила струйку дыма и рассмотрела Дерика с новым интересом.       – А зачем тебе она?       Дерик выдохнул, сдерживая нарастающее раздражение: не хотел он перед этой девушкой объясняться от слова совсем.       – Вчера курили, она зачем-то оставила мне свой шарф. Не сказала, из какой она комнаты, а шарф мне ее не нужен.       Девушка чуть улыбнулась и облегченно выдохнула:       – 309 комната. Ищет вдохновение в экзистенциальном кризисе, как обычно, – Она прищурилась. – А ты кто такой? Новый источник страданий или свет в конце тоннеля?       Дерик проигнорировал последний вопрос.       – Спасибо, – коротко бросил он, уже отворачиваясь. Все-таки эта девушка понравилась Дерику в разы меньше, чем вчерашняя. Он сделал шаг, чтобы уйти.