Пока не кончится дождь

      Статью он все-таки сдал. Две бессонные ночи, горы пустых кофейных стаканчиков у компьютера, мучительная шлифовка каждой фразы – и в пятничное утро он положил распечатанные, идеально выровненные листы на стол профессору Гарвину. Тот пробежался взглядом по каллиграфическому "почему" в заголовке, по безупречной структуре, и посмотрел на Дерика с нескрываемым, почти отцовским одобрением.       – Отлично, Эдерли. Отправлю журналу для публикации, – профессор отложил стопку на другой конец стола, заваленный бумагами, и взглянул на парня чуть иначе. Одобрение сменилось тонкой, ноткой профессиональной тревоги. – Но на защите… это был провал. Полный. Неузнаваемо. Что-то случилось?       Дерик отвел взгляд, уставившись куда-то в мутное окно кабинета, за которым копошились студенты. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, спрятанные в карманах пальто.       – Не выспался. Не успел подготовиться должным образом, – выдавил он короткую и сухую ложь. Голос звучал ровно, как откалиброванный прибор. Правда же была там, за дверью кабинета, в пустом коридоре общежития в виде выжженных цифр "309" на немой двери, в которую он так и не осмелился постучаться после той странной встречи.       Правда была в ее словах: "Удачи".       Удача Карины ему, конечно, не помогла – защита провалилась вчистую. Но странное дело: глядя сейчас на одобрительное лицо профессора Гарвина, держа в уме отправленную в журнал статью, Дерик чувствовал… облегчение. Почти радость, что все закончилось именно так: статьей, а не тем позорным мычанием за кафедрой. Мысль была иррациональной, нелепой. Защита была важнее, но факт оставался фактом: финал был приемлемым. Более чем.       Он вдруг поймал себя на желании рассказать кому-то, как все прошло. Не только Томмену за ужином, отделываясь сухим "главное, что сдал". А именно рассказать. О том, как Гарвин сначала хмурился, а потом разглядел качество текста. О глупом вопросе однокурсников, на который он все же нашелся ответ. Даже о своей короткой лжи. Но порыв дружелюбия, теплый и навязчивый, тут же наткнулся на внутреннюю непреодолимую стену.       Ему не нужны были друзья. Не нужны подруги. Не нужны эти сложные, энергозатратные танцы вокруг чужих чувств и ожиданий. Рика доказала это с избытком. Одиночество было чистым, предсказуемым, безопасным. По крайней мере, он в это верил. И вера эта, хоть и дала трещину в последние дни, но все еще держалась.       – Спасибо, профессор, – кивнул Дерик, отводя взгляд от окна и встречая все еще вопрошающий взгляд Гарвина. Он разжал кулаки. – Если позволите, я пойду.       Вечером комната 317 погрузилась в непривычную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов. На столе не лежал раскрытый томик немецкого романа с закладкой ближе к началу. Ноутбук молчал, не излучая холодный свет экрана на очередную академическую работу. Вместо этого Дерик стоял на узком балконе, прислонившись к холодному парапету. В пальцах, сжимающих сигарету, тлел огонек. Он затянулся, резко, чувствуя жар в легких, и выпустил струйку дыма в сырой брисвудский воздух.       Перед его взором, ярче огонька сигареты, стоял один образ: Карина. Не ее странные метафоры, не дверь 309, а темные, почти фиолетовые тени под глазами, глубокие, как черные дыры, поглощающие свет. Что они значили? Следы бессонницы? Болезни? Или просто еще один штрих к ее портрету абсурдного выживания в этом мире? Вопросы кружились в голове, хаотичные и навязчивые, не поддающиеся логическому анализу.       Рациональный Дерик не находил ответов. Но образ с синяками под глазами не отпускал, мерцая во тьме балкона вместе с тлеющим пеплом его сигареты. Он смотрел в серую мглу вечера, слушая далекие городские шумы, и впервые за долгое время его мысли не были расписаны по пунктам. Они просто вихрились, неуправляемые, вокруг загадки по имени Карина.       Прошла неделя. Семь дней пустого коридора, ставшего вдруг слишком широким и безжизненным. Дерик выходил из комнаты 317 ровно в 8:05, как заведенный механизм. Сразу за дверью он на долю секунды замедлял шаг, почти неуловимо, прислушиваясь не к своим шагам, а к пространству за спиной. Ждал знакомого щелчка замка, скрипа петель, шагов – легких, чуть шаркающих. Но дверь 309 оставалась немой гробницей. Ни шарфа с вышитыми кактусами, ни тени хрупкой фигуры в просторном свитере, скользящей в сторону лифтов. Он делал вид, что погружен в конспекты, которые держал перед собой как щит, в подготовку к семинарам, но строчки расплывались, а мысли, как назойливые мухи, уплывали по коридору и утыкались в непроницаемую поверхность двери с выгоревшими цифрами.       "Не переживаю", – твердил он себе, стискивая челюсти.       Просто любопытно. Аномалия. Но рациональное объяснение трещало по швам с каждым новым безрезультатным утром.       В пятницу терпение лопнуло: не громко, а с тихим, внутренним щелчком, как перегоревшая нить накала. Просто не выдержал: устал гадать, вычислять вероятности, строить догадки без исходных данных.       Утром, вместо того чтобы повернуть направо, к учебным корпусам, он резко свернул налево. Прошел мимо привычной дороги, мимо удивленного взгляда одногруппницы, вышел на шумную улицу к остановке, которая находилась в 3 минутах размеренного шага от общежития. Там, под навесом, пахло бензином и мокрым асфальтом. Он вжался в стенку стеклянной остановки, стараясь казаться невидимым, хотя в своем темном пальто он выглядел инородным телом среди студентов в худи и кроссовках. Дерик дождался скрипучего старого автобуса маршрута №1, того самого, что увозил на тихую окраину Брисвуда, к его любимому старому книжному магазинчику "Фолиант".       Дорога заняла полчаса. Он проехал мимо знакомых серых кварталов, мимо парка с оголенными деревьями, мимо рынка, только начинавшего оживать. В салоне пахло сыростью и дешевым освежителем воздуха.       Над дверью "Фолианта" позвякивал крошечный латунный колокольчик, звук чистый и знакомый, как старый друг. Дерик шагнул внутрь, и его обняла волна теплого, густого воздуха. Здесь пахло не просто пылью и старым деревом стеллажей: воском для паркета, выцветшей бумагой и сухими травами – мадам Тейт раскладывала пучки лаванды по углам магазина. Свет падал мягко из высокого окна, подсвечивая мириады пылинок, танцующих в воздухе. Пол под ногами слегка поскрипывал.       – Дерик, родной мой! – тепло, словно солнечный зайчик, встретил его голос. Из-за высокой стойки, заваленной книгами и пачками бумаги, появилась мадам Тейт: крошечная, с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, и в неизменном вязаном кардигане. Ее лицо, испещренное морщинками, расплылось в широкой улыбке. Глаза, ярко-голубые и невероятно живые, светились искренней радостью. – Давненько не заглядывал! Совсем забыл старушку? А у меня как раз пришли новые немецкие романы, твои любимые мрачные господа... – Она уже тянулась к знакомому стеллажу в глубине магазина.       – Здравствуйте, мадам Тейт, – Дерик натянул легкую, почти неуловимую улыбку, которая несколько смягчила его привычно строгие черты. Он всегда был искренне рад видеть ее и этот островок тишины и уюта, где время текло медленнее. Здесь не было любопытных взглядов, шепота, только книги и доброжелательное внимание хозяйки, никогда не переходящее границы. – Спасибо, но... – он сделал небольшую паузу, чувствуя легкую неловкость от того, что нарушает годами сложившийся ритуал, – сегодня мне нужны книги по теории цвета. Хорошие. Академические, если есть.       Старушка замерла, удивленно подняв густые, совсем не старушечьи брови. Она-то знала его вкусы досконально – тяжеловесная философия, сложная, порой мрачноватая проза, немецкие авторы, копающиеся в безднах человеческого духа. Цвет? Это было... не просто необычно. Это было из другой вселенной. Ее взгляд, острый и проницательный, скользнул по его лицу, заметно осунувшемуся за неделю, по чуть более напряженным, чем обычно, плечам. Но мадам Тейт была мудра. Без лишних вопросов, лишь с легким, понимающим кивком, она повела его вглубь магазина, мимо башенок из книг и старого глобуса.       – Теория цвета... – она проговорила задумчиво, останавливаясь у стеллажа. – У нас есть классика. Иттен, конечно, жемчужина. – Она аккуратно вытащила увесистый том в скромном переплете. – Альберс... О, и Гёте, его "К учению о цвете", интересный, хоть и спорный взгляд... – Она бережно передала ему еще две книги.       Воздух здесь был еще гуще от запаха старой бумаги и клея, смешанного с легким ароматом лаванды. Дерик взял книги, чувствуя шершавость переплетов под пальцами и тяжесть знания в руках. Он нашел то, что искал.       Но зачем?       Заплатив за книги, он отправился обратно в общежития. На обратном пути вышел на три остановки раньше – решил прогуляться. Нужно было проветрить мозги, устаканить хаотичные мысли, да и зайти за апельсинами в знакомый угловой ларек.       Обратная дорога преподнесла сюрприз: хлынул внезапный, яростный ливень. Типичный Брисвуд. Вода хлестала по асфальту, поднимая едкий запах мокрого камня. Дерик автоматически щелкнул кнопкой, и над его головой раскрылся темный купол его неизменного складного зонта – верный щит против городских капризов. Под его шелестящим навесом, с тяжелым пакетом книг по цвету и сеткой ярких, как маленькие солнца, апельсинов, он чувствовал себя чужим в собственной размеренной жизни. Нелепый гонец с нелепым гостинцем.       Он зашел в свою комнату. Аккуратно повесил мокрое пальто на сушилку, чтобы просохло. В ванной, перед зеркалом, на мгновение застыл. Отражение показалось чужим: влажные пряди темных волн беспорядочно лежали на лбу, нарушая привычную строгую линию. С легким, почти не узнаваемым для себя смущением, он провел ладонью по волосам, пытаясь пригладить непокорные пряди.       "Зачем?" – мелькнула резкая мысль.       Он решительно взял пакет с книгами и апельсинами и вышел из комнаты.       Дверь закрылась за ним с тихим, но твердым щелчком.       Он стоял перед комнатой 309. Долго. Смотрел на цифры, выгоревшие на дереве. Три-ноль-девять. Крепость, которую он не решался штурмовать. Вздохнул. Три четких удара костяшками. Пауза – десять секунд, отсчитанных пульсом в висках. Еще три удара. Он готовился к долгому ожиданию.       Дверь открылась неожиданно быстро. Карина. На щеке – мазок фиолетовой краски, будто боевая раскрас, а на ней – теплая пижама с пестрыми кактусами, удивительно похожими на те, что были на шарфе. На ногах – черные пушистые тапочки-медвежата. Из комнаты повеяло холодом. Окно было распахнуто настежь, несмотря на промозглую погоду и недавний ливень.       – Добрый день, – выдавил Дерик, застигнутый врасплох ее скоростью и видом.       – Добрый... – она поправила спадающую лямку пижамы, взгляд скользнул от его чуть влажных волос до крафтового пакета с оранжевыми апельсинами и углами книг. Недолгая неловкая пауза повисла в холодном воздухе коридора. Потом она отступила, жестом приглашая войти:       – Заходи, если... если хочешь.       Комната поразила контрастом. Крохотный балкончик был обставлен с трогательной заботой: плетеное кресло, циновка, горшок с настоящим кактусом на столике – оазис. Но внутри... Пусто. Почти пусто. Кровать, стол, заваленный папками и тюбиками красок, стул. Второе спальное место девственно пустовало. Он положил пакет на единственный свободный стул у столика-подоконника. Апельсины ярко выделялись на фоне серости за окном, где еще стекали капли дождя.       – Спасибо, – тихо сказала Карина, глядя на фрукты и книги. – Чай хочешь? У меня только чай. Или... апельсин? – добавила она, указывая на яркую кучку.       – Нет, – ответил Дерик чуть резче, чем планировал, на чай. – Спасибо. Не пью чай, – внутри проскользнуло физическое отвращение к чаю, – Апельсины – тебе. Книги... – он немного помялся, потому что на тумбе он увидел знакомые корешки, – тоже, если интересны. – Он сделал шаг назад.       Тишина снова сгустилась. Его взгляд упал на кактусы на ее пижаме, потом перешел к одинокому растению на балконе.       – Почему кактусы? – спросил он вдруг, нарушая молчание. – Повсюду. На шарфе, на... пижаме. – Он кивнул на балкон.       Карина обернулась, посмотрела на колючее растение. В ее глазах мелькнуло что-то глубокое, усталое.       – Они выживают. В пустыне. Одни. – Она говорила тихо, почти шепотом, глядя куда-то мимо него. – Колючие. Всех отталкивают. Но... живут. Находят силы. – Она обняла себя руками поверх пижамы с кактусами, будто замерзла. Или искала опоры.       Дерик почувствовал ком в горле. Ему вдруг отчаянно захотелось курить.       – Можно... на балкон? – спросил он, указывая на распахнутое окно.       – Да, конечно.       Он вышел в пронизывающий, влажный после дождя холод, а она – вслед за ним. На аккуратном столике стояли две пепельницы. Идеально чистые: ни единого окурка, ни следа пепла. Как будто их только купили. Он достал свои сигареты, предложил Карине. Она кивнула, достав из кармана пижамы смятую пачку самых дешевых, с жутковатым названием. Они закурили. Дым Карины был едким, резким, совсем не похожим на его.       – Почему... такие? – не удержался Дерик, поморщившись от запаха.       Она усмехнулась коротко, без радости, сделала глубокую затяжку.       – Они... неприятные. Грубые. Как и все в этом городе. Как жизнь иногда. Куря их, я как будто... сочувствую им. Разделяю их участь. – Она посмотрела на тлеющий кончик с странной смесью отвращения и привязанности.       Дерик молча докурил. Тишина уже не была неловкой. Она была... непроницаемой. Наполненной лишь шумом далекого города, шарканьем ее тапочек по мокрому бетону балкона. Холодно, но как-то спокойно. Он раздавил окурок в чистой пепельнице.       – Ладно, не буду мешать, – сказал он, поворачиваясь к двери.       – Останешься? – выпалила она вдруг, голос чуть дрогнул. Потом, спохватившись, махнула рукой на апельсины. – Хотя бы апельсин возьми?       Он остался. Не разговаривали много. Дерик сидел на краешке стула, она – на подоконнике, поджав ноги в пушистых тапочках. Она листала скетчбук, время от времени что-то набрасывая карандашом, а Дерик наблюдал.       Тишина висела между ними, тяжелая, но не давящая: уютная своей непритязательностью, прерываемая лишь шелестом бумаги, хрустом апельсиновой корки, которую она осторожно снимала с выбранного фрукта, и редкими взглядами, которые они бросали друг на друга, быстро отводя глаза.       В комнате все еще было холодно от открытого окна, но Дерик не спешил уходить. Странное спокойствие, забытое за годы жесткого самоконтроля, разливалось по телу.       Когда он наконец собрался уходить, уже смеркалось.       – Можешь приходить, – Она сказала это просто, стоя в дверях, обнимая себя. – Я... на пары особо не хожу сейчас. Работаю над выпускными работами, – Она кивнула на мольберт в углу, закрытый тканью. – " Брисвудские дожди ". Три пейзажа... и портрет. – Она поморщилась. – С портретом засада… пока что.       Дерик кивнул, пропуская мимо ушей деталь о портрете. Его мысли были заняты другим.       – Я завтра в библиотеку, – сказал он, обуваясь, – Сдавать книги. Если у тебя есть те... по цвету, которые ты брала, могу сдать заодно. Сэкономишь время на пейзажи.       Карина улыбнулась. Не натянуто, а по-настоящему.       – Спасибо. Это... очень мило. Я приготовлю.       Он вышел в коридор. Возвращался в свою комнату не хмурым, а задумчивым. Спокойным. Плечи были расслаблены, в уголках губ – едва уловимая мягкость. Томмен, завидев его, улыбнулся сам.       – Вау! Ты выглядишь так, будто тебя на солнышке размораживали! Где пропадал, солнечный зайчик? И… ты без портфеля, – констатируя факт, сказал Томмен.       Дерик лишь покачал головой, уголок рта дрогнул в подобии улыбки.       – Читал в библиотеке, – отшутился он сухо, но без обычной колкости, и скрылся в своей комнате, закрыв дверь. За столом, глядя на пустое пространство, где обычно лежали книги или конспекты, он впервые за долгое время не чувствовал привычного сжатия в груди от предстоящей работы. В ушах еще звучало тихое: "Можешь приходить".       И почему-то это было важнее всех замечаний Гарвина. И важнее того, что пакет с книгами и апельсинами остался в комнате 309.       Утро в комнате 317 началось с привычного ритуала, окрашенного легким напряжением. Томмен, уже одетый и собранный, втискивал ногу в ботинок у двери, когда Дерик, с взъерошенными после сна волосами и следами подушки на щеке, появился на пороге ванной.       – Ключи, – Томмен протянул связку, звенящую на ладони. – Во сколько вернешься? Где-то до пяти меня не будет.       Дерик машинально принял холодный металл. Мозг, еще не до конца проснувшийся, с трудом обрабатывал вопрос.       Встреча. Библиотека. Карина. Мысль проскочила яркой искрой.       – В четыре, – ответил он чуть резче, чем хотел. – Точно буду в четыре.       Томмен кивнул, его взгляд скользнул по Дерику, задержавшись на растрепанных волосах. – Хорошего дня, – бросил он сухо, уже открывая дверь.       – И тебе, – откликнулся Дерик, тоже сухо, автоматически. Дверь захлопнулась.       Только тогда Дерик почувствовал запах. Кофе. Густой, горьковатый, и еще что-то… теплое, маслянистое. На маленькой плите дымилась сковородка. Рис с яйцом и замороженной овощной смесью – стандартный завтрак Томмена, оставленный, видимо, "на всякий случай". Рядом стоял термос со свежесваренным кофе. Жест заботы, хоть и без лишних слов. Дерик почувствовал легкий укол… неловкости и благодарности. Он достал телефон, набрал короткое сообщение: "Спасибо за завтрак." Отправил и принялся есть. Кофе был крепким, почти обжигающим, но именно таким, каким он его любил.       Дерик доел последнюю ложку риса. Тепло комнаты, столь любимое им, обволакивало, создавая уютный барьер против намека на внешний холод. Он терпеть не мог холод в любом его проявлении – сквозняки, ледяные поручни, промозглую сырость, даже прохладное питье. Он встал, отнес тарелку и сковородку к крошечной раковине. Вода хлестнула горячей струей, пар заклубился. Он тщательно вымыл посуду размеренными движениями, давая мыслям улечься.       Затем – душ. Он резко повернул ручку на максимум в сторону синего маркера. Ледяные иглы воды мгновенно обрушились на кожу, вырвав короткий, резкий вдох. Мурашки побежали по всему телу, дыхание участилось. Но уже через несколько секунд это ощущение сменилось знакомым, почти наркотическим приливом бодрости и ясности. Это был его ритуал, его способ встряхнуться – контролируемый, выбранный им самим холод, в ответ на все нежеланные проявления стужи вокруг. Он стоял под ледяными струями дольше обычного, чувствуя, как остатки сна и липкая неловкость смываются, уступая место острым, почти металлическим ощущениям. Вытерся насухо грубым полотенцем: кожа горела, а кровь бежала быстрее.       Оделся он в привычный комплект – темные брюки, плотный свитер с высоким воротом и любимое пальто. Перед выходом он взял свой старомодный, но добротный кожаный портфель и зонт-трость с деревянной ручкой.       Он щелкнул замком комнаты и вышел в коридор. Воздух в общежитии был прохладнее комнатного, но не холодным – центральное отопление работало исправно, и Дерик лишь слегка втянул голову в высокий ворот свитера. На улице встретил привычную картину: небо, затянутое плотным серым одеялом облаков, но без намека на дождь. Воздух был влажным, тяжелым, но тихим и не пронизывающим.       Путь до корпуса пролегал через оживленные дворы и аллеи. И тут Дерик почувствовал на себе взгляды: десятки мелких уколов внимания. Сначала он думал, что ему показалось, но нет. Студенты, спешащие на пары, группы, болтающие у входа, даже пара преподавателей – их глаза скользили по нему, задерживались на мгновение дольше обычного. Шепотки обрывались при его приближении, потом возобновлялись за спиной.       Он старался не смотреть в лица, уставившись прямо перед собой, на влажный асфальт, на который методично опускался кончик его трости.       "Точно из-за вчерашнего", – пронеслось в голове с новой силой.       Дерик Эдерли, эталон посещаемости, человек, чье отсутствие на лекции вызывало бы недоумение даже у декана, – прогулял. И не просто прогулял, а исчез на весь день без предупреждения. На потоке его знали все – не только из-за блестящей учебы, но и из-за его замкнутости, безупречной пунктуальности и этой странной, немного отстраненной ауры. Его прогул был нонсенсом, маленькой сенсацией, обраставшей слухами за вечер. Возможно, кто-то видел, как он утром вчера уходил с сумкой? Или заметил его отсутствие на ключевой лекции профессора Смита?       "А другой причины и не было", – с горечью констатировал он про себя. Никто не мог знать о встрече в библиотеке. О Карине.       Он сжал ручку зонта чуть крепче, чувствуя, как жар поднимается к ушам, и ускорил шаг, пытаясь прорваться сквозь невидимую стену любопытных взглядов. Каждый поворот головы в его сторону, каждый сдержанный смешок казались ему прямым указанием на его вчерашнее отсутствие. Он жаждал раствориться в толпе или добраться до тишины лекционной аудитории, где, возможно, это всевидящее око хоть ненадолго от него отвернется.       Пары в тот день казались бесконечной пыткой. Профессорский голос, монотонный и назидательный, сливался в один непрерывный гул. Конспекты Дерика покрывались не словами лекции, а хаотичными линиями. Его мысли, вопреки всем попыткам самодисциплины, уплывали в сторону общежития, к комнате 309. Он ловил себя на том, что пытается представить, что именно она сейчас делает. Пишет? Рисует? Курит на балконе, глядя на серый Брисвуд? Его очень интересовали ее странные интерпретации – кактус как символ выживания, дешевые сигареты как акт солидарности с чем-то грубым и неприятным. Это было… абсурдно. Совершенно иррационально. Но почему-то цепляло. Заставляло думать. И это раздражало почти так же сильно, как и притягивало.       Физически сидеть в аудитории было некомфортно. Не из-за духоты или жесткого стула, а из-за шепота. Он не был громким, скорее, похожим на назойливый шорох сухих листьев за спиной, но Дерик улавливал его обрывки.       "Вчера его не было...", "...а Рику вроде с Томменом видели...", "...Эдерли? Серьезно?"       Раньше он проигнорировал бы это с ледяным равнодушием. Теперь же каждый шепоток вонзался как заноза. Не потому, что боялся, что заметили его отсутствие – в конце концов, факт был налицо. Его холодный разум мгновенно просчитал вероятность: 90 процентов, что шепот связан именно с этим. Но был и другой страх, острый и иррациональный: а вдруг шепчут не о прогуле, а о чем-то другом? Вдруг кто-то видел? Видел их с Кариной вчера в библиотеке? Или, что еще хуже, связал его внезапное исчезновение с недавним, довольно громким разрывом с Рикой?       О разрыве знали многие – Рика не из тех, кто страдает молча. Мысль, что их с Кариной могут записать в какой-то пошлый любовный треугольник или сплетничать о ней из-за его прошлого, вызывала у Дерика почти физическое отвращение. Его рациональная часть кричала, что это маловероятно, но иррациональный укол страха за ее покой был сильнее.       Внешне, разумеется, ничего нельзя было прочитать. Дерик сидел так же прямо, как всегда: его лицо было привычной маской спокойной, слегка отстраненной сосредоточенности. Взгляд, когда он отрывал его от испорченного конспекта, был направлен либо на доску, либо в окно, либо на циферблат часов – холодный и невидящий.       Он не общался ни с кем. Раньше единственным исключением была Рика, но теперь и этого не было. Он не избегал ее – это потребовало бы усилий, внимания, которых она абсолютно не заслуживала. Дерик уже провел тщательный внутренний аудит их отношений, вынес вердикт и вычеркнул ее из списка значимых переменных. Если она проходила мимо, – он фиксировал это периферийным зрением, как фиксировал бы полет мухи – это не вызывало в нем ровно ничего: ни гнева, ни обиды, ни даже сожаления. Пустота. Полная, рациональная пустота. Она просто перестала существовать в его реальности как объект, требующий внимания. Единственное, что могло нарушить его ледяное спокойствие – это мысль о том, что ее присутствие или сплетни о ней могут каким-то боком коснуться Карины и ее абсурдно цепляющих размышлений о кактусах и сигаретах.       Когда прозвенел звонок, Дерик встал одним из первых. Его движения были чуть резче обычного, когда он задвигал стул и захлопывал портфель. Ему нужно было выбраться отсюда. В библиотеку. Где было тихо. Где можно было попытаться навести порядок в хаосе собственных, внезапно ставших такими нелогичными, мыслей.       После последней пары Дерик почти бегом вернулся в общежитие. Скинул портфель, быстро, почти не замечая вкуса, проглотил бутерброды из столовой – обед по необходимости. Затем, уже у двери 309, он сделал глубокий вдох. Сегодня стучал увереннее: не три робких постукивания, а два четких, твердых удара костяшками пальцев.       Дверь открылась почти мгновенно. Карина стояла на пороге, но сегодня она была совершенно иной. Ни следа вчерашнего боевого раскраса на щеке. Пижама с кактусами сменилась на черную, плотно облегающую водолазку и объемный, явно не новый, теплый бомбер темно-синего цвета. Ее волосы были убраны в небрежный хвост. Она выглядела собранной, готовой к выходу, но этот образ был резким контрастом его строгого пальто и аккуратных брюк. Карина окинула его взглядом с ног до головы, и на ее губах дрогнула улыбка.       – Вау, – сказала она, чуть насмешливо. – С таким видом ты больше смахиваешь на ректора этого университета, пришедшего проверить нерадивых студентов, чем на одного из них. Где твой портфель из крокодиловой кожи? Дерик фыркнул, но легкое смущение все же коснулось его щек. Он пропустил шутку мимо ушей.       – Почему опять так холодно? – спросил он, пропуская девушку в коридор. – И как работа?       Карина загорелась. Ее глаза заблестели, и она заговорила быстро, увлеченно, жестикулируя. Она говорила о серости не как о унынии, а как о вызове, о сложности передачи оттенков влажного асфальта, о том, как дождь меняет свет и формы города, делая его призрачным. О том, что хотела запечатлеть эту мимолетную, сырую красоту, которую все так ненавидят. Дерик слушал, кивая, его собственный скепсис таял под напором ее искреннего энтузиазма.       До библиотеки добрались быстро. Первым делом они направились к стойке возврата. Дерик протянул библиотекарю – строгому мужчине в очках с цепочкой – три своих толстых тома по когнитивной психологии и сверху аккуратно положил книги Карины по теории цвета.       Библиотекарь с явным скепсисом окинул взглядом необычную пару: его – подтянутого, в строгом пальто, и ее – в объемном бомбере, с сумкой через плечо. Он молча, с подчеркнутой тщательностью, пролистал каждую книгу, особенно придирчиво осматривая корешки и страницы цветных иллюстраций в книгах Карины, словно проверяя, не оставила ли художница следов своих занятий. Наконец, удовлетворенно хмыкнув и сделав отметки в системе, он кивнул: книги приняты.       – Ладно, – обернулся Дерик к Карине, когда они отошли от стойки, – мне нужно еще немного поработать над дипломом. Правки внести. Так что… – он сделал неопределенный жест рукой в сторону залов, – можешь идти, если тебе надо. Не буду задерживать.       Карина задумчиво оглядела высокие своды читального зала, заполненные мягким светом и тихим гулом сосредоточенности. Потом ее взгляд вернулся к Дерику, и в глазах мелькнуло что-то теплое, почти озорное.       – Знаешь что? – сказала она тихо, чтобы не нарушать библиотечную тишину. – Здесь… особая атмосфера. Тихое вдохновение витает между стеллажами. Прямо просится на холст. – Она легонько ткнула пальцем в сторону своего альбома, выглядывающего из сумки. – Если не возражаешь, я посижу рядом? Почитаю, порисую… Может, и правда что-нибудь полезное для пейзажей уловлю.       Дерик лишь кивнул, не ожидая отказа, но и не предполагавший такого предложения. В огромном, пропитанном запахом старых книг и пыли зале он нашел свой привычный угол. Устроился, достал черновики диплома и ручку. Карина устроилась рядом, достала из объемной сумки блокнот и карандаши. Она не стала сразу открывать новые книги, а просто устроилась поудобнее: ее взгляд блуждал по залу, по лицам сосредоточенных студентов, по игре света на деревянных столешницах, будто впитывая "библиотечное вдохновение".       Время текло медленно, измеряемое шелестом страниц, скрипом пера Дерика и тихим поскрипыванием карандаша Карины, выводившей легкие линии в альбоме. Два часа тишины, насыщенной сконцентрированности и этим странным, новым ощущением – совместного пребывания в своем личном пространстве работы. Дерик ловил себя на мысли, как удивительно спокойно ему рядом с ней, даже когда они не обмениваются ни словом, каждый погружен в свое. Эта тишина, разделенная добровольно, была… комфортной. Уютной. Совсем не такой, как одиночество.       Внезапно он почувствовал на себе взгляд и поднял глаза. Карина смотрела на него поверх альбома, ее глаза блестели с игривым, почти озорным огоньком.       – Хочешь шутку? – спросила она, чуть наклонив голову. Дерик невольно улыбнулся уголком губ. Он отложил ручку, откинулся на спинку стула.       – У тебя плохо получается шутить, – констатировал он, но в его голосе не было осуждения. – Но попробуй.       – Идут три помидора по улице, – начала Карина, стараясь сохранять серьезное выражение лица, но в уголках ее глаз уже танцевали смешинки. – Папа помидор, мама помидор и сын помидор. Сын помидор отстаёт… Папа помидор, разгневавшись, наступает на него и говорит: "Догоняй, кетчуп!"       Дерик уставился на нее с абсолютно невозмутимым лицом. Подержал паузу, заставив ее усомниться в успехе. Потом скупо, но искренне улыбнулся.       – Эта шутка, – произнес он медленно, – определенно лучше, чем предыдущая.       Карина фыркнула, но выглядела довольной. Она снова уткнулась в свой альбом, который принесла с собой, и принялась что-то быстро выводить карандашом. Дерик вернулся к диплому, но краем глаза следил за движением ее руки.       Что она там рисует? Библиотечные своды? Или…       Его снова охватило странное чувство спокойствия от ее близкого присутствия.       Ровно в восемь, как по внутренним часам, Дерик отодвинул стул. Поднимаясь, он невольно взглянул на открытый альбом Карины и замер на долю секунды: на странице был набросок угла библиотеки – их стола, стопки книг, его руки, лежащей на раскрытой тетради… И его профиль. Угловатый, сосредоточенный, узнаваемый. Он быстро отвел взгляд, сделав вид, что просто поправляет рукав свитера. Горячая волна смущения подкатила к горлу.       Спросить? Нет, не мог. Слишком… лично. Он быстро собрал свои бумаги, аккуратно расставил книги по местам на полках. Они молча вышли из библиотеки в наступающие сумерки.       У входа в корпус общежития их встретил Томмен. Он явно поджидал, опершись о косяк, и выражение его лица было не самым доброжелательным. Но когда он увидел Карину, идущую рядом с Дериком, все недовольство мгновенно испарилось, сменившись привычной ухмылкой.       – О, приветствую! – бодро поздоровался он, кивая Карине. – Не помешал?       – Привет, Томмен, – улыбнулась Карина.       – Нет, мы как раз, – пробормотал Дерик.       Томмен лишь поднял брови, но ничего не сказал. Когда Карина скрылась за дверью своей комнаты, а они зашли в 317, Томмен молча скинул ботинки и направился к чайнику. Хлопок крышки, шипение нагревающейся воды. Потом он разлил чай по кружкам.       – Ну что, как твой ректорский день? – начал Томмен, развалившись на своем стуле.       Дерик, отпивая горячий чай, который он обычно недолюбливал, но сегодня он показался… нормальным, коротко поведал о библиотеке. О совместной работе. Томмен фыркнул.       – Библиотека? Два часа молча? Боже, Дерик, – он покачал головой с преувеличенным сожалением. – Скучнее свидания я в жизни не видел. Даже у зубрилок с матфака веселее.       Дерик посмотрел на него. Раньше такая ремарка вызвала бы раздражение или колкую отповедь. Сегодня он лишь слегка покачал головой, и в его голосе, когда он ответил, не было ни злости, ни сарказма, только спокойная констатация:       – Не свидание, Томми. Просто работали.       Позже, когда Томмен уже копошился за ноутбуком, Дерик вышел на балкон покурить. Он плотно прикрыл за собой дверь, чтобы дым не тянуло в комнату. Ночь была прохладной, тихой. Он закурил, прислонившись к холодному ограждению, и оглядел свой балкон. Кресло в углу, покрытое тонким слоем городской пыли. Небольшой столик. Светильник-бра, отбрасывающий тусклый желтый круг света. Пепельница на перилах с парой вчерашних окурков. Функционально. Минималистично.       Пустовато.       Совсем не так, как балкон Карины с ее плетеным креслом, циновкой и живым кактусом. Он сделал глубокую затяжку, дым выдыхал медленно, струйками, растворяясь в темноте. Нелогичность. Мысль вертелась в голове. Покупка книг по цвету. Апельсины. Поход к ее двери. Долгие часы молчаливой работы рядом. Эта… привязанность к ее компании. Глупость? Абсурд? Или что-то еще?       Рациональных объяснений не находилось. Только ощущение этого странного спокойствия, которое он испытывал рядом с ней, вопреки всем ее колючкам и дешевым сигаретам. Он потушил окурок, резко раздавив его об край пепельницы. Завтра выходные. И в голове, вопреки всем доводам разума, уже складывался не план работы над дипломом, а смутный, теплый образ библиотеки, запах книжной пыли и скрипа карандаша по бумаге.