Безответственный

Дмитрий Семенович победно обратил ладони к потолку, благодаря небесные силы, пока на том конце провода озвучивали дату доставки оборудования. Наконец-то ему удалось договориться с поставщиками об аренде ЭЭГ, пока не привезут новый аппарат. Дмитрий Семенович почти плакал, пока отвечал “да”, “хорошо, спасибо” и “будем ждать”. На обратном конце послышались гудки, но все еще ощущал в ушах мягкий, долгожданный голос менеджера, подтверждающий: оборудование будет доставлено в течение трёх дней. ЭЭГ-аппарат. Временный, арендованный, но работающий. Настоящее спасение для неврологии — и для его репутации. Дмитрий Семенович немного помялся перед тем, как положить телефон, словно боялся, что если разожмет пальцы – Вселенная передумает. Это заняло не так много времени, как Дмитрий Семенович полагал: без пустых обещаний, унизительных переговоров и ползания на коленях (разве что чуть-чуть). Он уже придумывал наиболее убедительные оправдания для проверки, но все обошлось. Как оказалось, всего лишь нужно было немного напрячься. На секунду Дмитрий Семенович застыл в замешательстве. Это “всего лишь” застряло у него где-то глубоко внутри под грудной клеткой. А если бы он сделал это раньше? А если бы просто не перекладывал ответственность? А если бы слушал Сашу не через призму снисходительности, а как человека, который пытается… спасти то, что было важно им обоим? Стыд подкрался неожиданно. Не громкий, не обжигающий и саднящий нервные клетки, а тихий, как легкий шепот: настойчивый и болезненно трезвый. Два года. Два чертовых года он позволял себе думать, что эта клиника выживет на полусогнутых. Что если просто молчать, кивать, обещать, перекладывать — всё обойдётся. Саша предупреждал. Саша орал. Потом — перестал, а Дмитрий Семенович просто в очередной раз удобно проигнорировал это. Он открыл глаза, будто только сейчас увидел перед собой всё это: кабинет, утренний свет на столе, стопку документов, которые сам же не подписал. И тень от себя, усталого, когда-то упрямого, теперь наконец очнувшегося от беззаботной неги. Может быть, ещё не поздно? Может, и правда... достаточно просто начать делать. Не из вины. Не из долга. А потому что — так правильно. Потому что наконец-то стыд стал двигателем. Он подтянул к себе ноутбук. Впервые за долгое время — не чтобы отмахнуться от писем. А чтобы открыть их. Ответить. Отправить. Начать. Саша, конечно, не простит сразу. Да и не обязан. Но, чёрт возьми, если теперь хоть что-то изменится — пусть начинается с него. С Дмитрия Семёновича. Главврача, каким он всё это время только прикидывался. Утром Саша решил провести небольшую ревизию в своем кабинете: перебрать документы, отправив их часть в архив, заполнить степлер скобами, а документы парой подписей. В общем-то обычная будничная рутина после утреннего обхода. Саша крутил в голове предстоящие дела, перебирая список выполненных и невыполненных задач: Леша, Соколова и Громова, вроде, уже работают, Ермаков в неврологии и без Саши справится. Последняя проблема требующая внимания Саши — Литвинов — терапевтическое отделение. Остальные проблемы были не такими существенными, чтобы администраторы не могли справиться с ними без стороннего вмешательства. Саша уверенно встал из-за стола, закончив со всеми документами, но тут же почувствовал, как голова потяжелела и стала холодной, словно тело покинула кровь. Он постоял пару секунд, ожидая, пока темнота в глазах вновь не сменится светом. Саша закинул еще пару последних таблеток в рот, запил водой и выкинул пустую пачку в мусорку. В терапии царил не бардак, но нечто куда более изощренное — утонченный, почти художественный беспорядок. На первый взгляд всё выглядело прилично: чисто, стерильно, даже душевно, но стоило присмотреться к врачам, как тут же становилось ясно, что тут никто не ведает, что такое сон. От усталости персонал буквально растворялся в коридорах, как призраки, бессильно скользящие мимо палат. Гнетущая пантомима: неуверенные шаги, пустые взгляды, забытые назначения, истории болезни, которые, казалось, писались в состоянии полусна. Во всем этом выцветшем театре только Литвинов казался живым человеком: крепкий ухоженный мужчина с усищами, словно списанными с петровского офицера. Он был садистом не в формальном, но сущностном смысле. Литвинов упивался стеклянными взглядами, как его врачей покидают жизненные соки, видом дрожащих рук медсестер, как персонал натягивал широкие улыбки на свои мертвые лица при виде его задорного взгляда. Саша частенько задумывался, почему бы это Литвинову не вести бухгалтерию или, на худой конец, зубы рвать, будучи дантистом – где страдание были предусмотрены должностной инструкцией. Литвинов редко кого увольнял – зачем бы он стал лишать себя удовольствия наблюдать за подступающим к горлу нервным срывом у очередного сотрудника от изощренных издевательств: например, превратить опытного врача в уборщицу – легко, оскорблять и манипулировать – еще проще. Нет, увольнение — слишком слабое наказание. Лучше лишний раз принизить, ущемить достоинство, нет, даже растоптать, заставив какого-нибудь опытного врача со стажем в десять лет выносить утки за пациентами. Стоило Саше только зайти в отделение, как Литвинов — крепкий мужчина с пышными усами, тут же отвлекся от праздного разговора с медсестрой, которая кажется боялась даже дышать: смотрела в пол, трепетно ожидая, когда заведующий уйдет. — Александр Андреевич, — театрально всплеснул руками он, — Какими судьбами? — Здравствуйте, — сдержанно ответил Саша. Его всегда вводили в ступор такие теплые приветствия от коллег. Тем более столь лживые, — Я по поводу проверки зашел. — А-а, — протянул Литвинов, пытаясь замаскировать раздражение широкой добродушной улыбкой, — Дмитрий Семенович уже заходил на днях. Мы прямо-таки ночуем на рабочем месте, каждый угол вылизываем, — фальшиво заверил он, в его глазах скользнули раздражение и отвращение к собеседнику. «Ну, конечно…» — саркастично промолчал Саша, не без усилий проглотив едкий комментарий, — Может все же есть что-то с чем я мог бы помочь? — Ну, что вы? — широким жестом, почти ласково, Литвинов положил руку на плечо Саши и сжал его почти до хруста, — Я уверен, вам и своих забот хватает, идите-идите. Не к чему на нас отвлекаться. Пожалуй, только Литвинов мог так добродушно и приятно послать Сашу: завернуть в вежливость и мягкую улыбку, думая, как долго и методично ломал бы ему кости одну за другой – жуткий мужик. Саша только тихонько кивнул и уже собрался уходить обдумывать план, как его остановил молодой врач у выхода из отделения. Он выглядит ошарашено и бросал суетливые взгляды по сторонам, молча крича “помогите”. — Александр Андреевич, — проглотил остатки сомнения он, убедившись, что Литвинов уже ушел, — слушайте, тут проблема… — Вижу, — кинул саркастичный взгляд через плечо Саша, — но вы заведующим ошиблись. — Да… я, как бы, — мялся врач подбирая слова, что стремительно выскальзывали у него из головы, как мыло из рук, — он не слушает. Я имею в виду, что он… ну, как бы… сказал мне выполнять обязанности медсестры… — с небольшим стыдом наконец признался врач. — Это с какого перепугу? — удивленно и с небольшой злостью вопросил Саша. — Я не знаю, — всплеснул руками он, — вроде, я не достаточно бодро улыбался пациентам или случайно ему нагрубил, не знаю, — возмущенно повторил врач. Сашу передернуло не столько от жалости, сколько от искренней злости. Одно дело – административные взыскания по делу, другое — откровенное издевательство над персоналом. Как по его мнению врачи хорошо выполняли бы свою работу в такой обстановке? Да за такое уволить мало. — Так, — собрался с мыслями Саша, подавляя гнев, — Я вернусь в обед. — Зачем? Саша одарил врача многозначительным взглядом и отправился к себе в кабинет. Он не знал пока точно, что сделает. Но знал одно: разговоров тут недостаточно. Ни манипуляций, ни сарказма, ни тонкой игры. Литвинова нельзя поправить — его можно только оттолкнуть, перешибить. И, возможно, устроить маленькую революцию. Риск был колоссальный. Больница трещала по швам, до проверки считанные дни. Но оставить всё как есть — значило подписаться под этим молчаливым насилием. А это было для Саши хуже провала. Он дошел до кабинета и с суровой серьезностью взял в руки ручку как оружие. Один бланк. Второй. Третий. Бумаги об увольнении ложились ровно, как гильзы на конвейере. В каждом шаблоне не хватало только имен, подписей и дат. Грубо. Прямолинейно. Но эффективно. Или, по крайней мере, казалось так. На пятой бумаге взгляд начал немного туманится, на шестой очередная строчка откровенно поплыла, словно в запотевшем окне. Саша отложил ручку и сжал виски пальцами, пытаясь успокоить звенящую боль, распирающую каждый гребаный сосуд в голове, будто кто-то врубил сирену. Давление усиленно било в лобную кость, а воздух застревал в горле. — Ты охренел! — со стороны входной двери послышался грохот и разъяренный голос Громовой, который расплывался в голове раздражающим звоном, — Ты совсем уже обалдел тут, царь-больницы, блять?! Саша тихо проскулил в ответ на теплые приветствия. Он не мог даже открыть глаза, чтобы разглядеть собеседника, не то что что-то сказать. А ор только усугублял ситуацию. — Да как тебе только наглости хватило заявиться со своим дерьмом в мое отделение? — не успокаивалась Громова, словно даже не обращая внимания, что человек напротив еле держится в сознании, — Я сегодня же потребую у Дмитрия Семеновича твоего увольнения. Одно дело советы раздавать, Саш, но это уже не в какие рамки! У меня в отделении кошмар стал катастрофой! Пациент в реанимации бы без хирурга не остался, если б я только на замену не вышла! Молодец! Ты хоть понимаешь, что натворил?! Саша не понимал. Не мог. Не сейчас. Ему едва ли удавалось разобрать слова. Холодный пот струился по затылку, будто пытаясь привести в чувства, низ живота тянуло противной судорогой, превращая внутренности в мясной бульон. Его дергало, словно марионетку на обрывающихся нитях. — Ты! Что с тобой?! — наконец переключилась Громова на бледное лицо Саши, не теряя яростный тон. Саша скрючился в кресле, хватаясь за грудь, голову — да хоть что-нибудь. Все симптомы поступающей течки навалились разом. Саша хотел что-нибудь сказать, оправдаться за свое состояние, ошибки с расписанием для хирургии. Признать уже наконец, что эти гребаные таблетки не работают! Взять выходной. Да хоть сдохнуть, но все что он мог — это скулить. Скулить как драная шавка под забором, судорожно хватаясь за все части тела, лишь бы унять растущую боль. — Эй-эй, — Громова разрывалась между желанием помочь и продолжить свою тираду, но все же сдалась и обеспокоенно подбежала к Саше, хватая его за плечо, — что случилось? — У меня… — пытался произнести он, борясь со сбивчивым дыхание, — Я сейчас… пройдет. Обычно такие приступы начинали беспокоить за неделю до течки, частота увеличивалась вместе с болью, а потом сменялась томной негой, но в этом состоянии сложно было убедить окружающих, что ты вот-вот не отдашь душу Богу. — Да у тебя жар! — возмутилась Громова, прикладывая руку ко лбу Саши, — Какой пройдет?! — Это течка… скоро, — наконец объяснил Саша, стараясь как можно сильнее выпрямиться, чтобы не выглядеть слишком умирающим. — А-а, — бегала глазами Громова, словно ища ответ на вопрос в викторине с противно тикающим таймером, — где у тебя таблетки? — Шкаф, средняя… — Саша забыл слово “полка”. Благо, Громова быстро сориентировалась и нашла упаковку новых таблеток «О73-В». Она наблюдала, как бледное лицо Саши постепенно приобретает цвет. Громова не высказала еще многого, но ей не хотелось снова обрушивать волну возмущений. Все таки они с Сашей ладили, хоть так и нельзя было сказать по последним дням, но их содержательные и в то же время беззаботные беседы в те нечастые перерывы на обед создавали чувство какого-то легкого уюта. В их работе было много суеты и напряжения, поэтому было бесконечно приятно иногда участвовать в таких глупых беседах о каком-нибудь сериале или историях об учебе. — Извини, — наконец отозвался Саша, — Я идиот, — грустно усмехнулся он, глядя на кружку, подаренную одним из пациентов, с водой, где издевательски красовалась надпись “лучший доктор”. — Да, — меланхолично заключила Громова, устало осунувшись на диване. Кажется, она вовсе потеряла запал: наконец привычная злость сменилась на усталость, — Саш, я знаю, что тебе не все равно на больницу, но это не дело… Я же не просто так с расписанием голову ломаю. В хирургии его сложно составить: там команды хирургов, ассистентов… Ты чем думал хоть? Саша хотел было что-то ответить, но понял, что пустые оправдания уже будут неуместны. Он просто с сожалением посмотрел Громовой в глаза. — Я думал, что должен все исправить, — начал Саша, упрекая себя за излишнюю самоуверенность, — сам, — саркастично добавил он, — это правда было слишком, прости. Громова еще немного посмотрела в пол, молча обдумывая ситуацию. Все таки проблемы никуда не делись. Их нужно было как-то решать, а крики и скандалы не особо помогали. — Ты тоже извини, — наконец ответила Громова, — Я вспылила че-то. Так тоже не должно быть. Да и ребят я измотала… Они еще немного помолчали вместе. Ситуацию нельзя было исправить одним откровенным разговором, но все равно от него на душе стало немного легче, словно этот разговор давно висел в воздухе и никто не решался его начать. Они вроде и не были настолько близкими друзьями, но с их работой личные отношения заводить было сложно, так что даже так, между коллегами, было приятно немного выговориться. — Для кого столько заявлений? — наконец поинтересовалась Громова, кивнув на бумаги об увольнении. Саша закатил глаза и смял листы, чтобы выбросить в мусорку. Все таки бунт был таким же импульсивным решением, как и подмена расписания в хирургии. — В терапии бардак, — сухо ответил Саша. — И ты решил всех уволить, — усмехнулась Громова. — Нет, — пожал плечами Саша, — просто устроить маленькую революцию. — Са-аш, — снова усмехнулась Громова, — Ну, это уже слишком. Литвинов, конечно, мудак, но так ты вопрос не уладишь. — Да я понял уже, — махнул Саша рукой, собираясь с мыслями. Придумывать новый план у него не было сил, да и времени тоже. Он устал, слишком много взвалил на себя за последние дни, самонадеянно полагая, что он будто бог из машины решит все проблемы больницы. А в итоге только умудрился все испортить. С чего Саша вообще решил, что ему удастся вопреки здравому смыслу и началу течки все исправить? — Давай так, — втиснулась Громова в поток самобичевания, — Я поговорю с Дмитрием Семеновичем: мы разберемся Литвиновым, а ты составишь мне новое расписание, а вечером я его подкорректирую, хорошо? Саша кивнул, не найдя в себе сил отказать. Ему все еще не хотелось принимать помощь. Он до сих пор не понимал почему, но от чего-то в груди саднило тревогой. И все же он сейчас был не в том состоянии, чтобы отказывать, потому он просто открыл рабочий документ, чтобы составить новое расписание, проводя взглядом силуэт Громовой. В больнице никогда не стоял такой ор. Кажется, стены содрогались от каждого вздоха Громовой. Откровенно говоря, Дмитрий Семенович не до конца понимал, что здесь делает — заведующая хирургии и сама неплохо справлялась с тем, чтобы приструнить Литвинова. — …Старый ополоумевший идиот! — срывалась она, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дыхание, — Ты думаешь, замминистру будет дело до твоих игрищ?! Да он день в день тебя отсюда вытурит! Дмитрий Семенович с суровым разочарованием смотрел на Литвинова, словно давно уже планировал решить эту проблему. К слову, она вообще толком ничего не объяснила. Просто сказала, что требуется участие главврача и потащила его за рукав в терапию. С чего Громова вдруг заинтересовалась благополучием других отделений — оставалось загадкой. Литвинов сидел, будто проглотил арматуру, с видом оскорбленного достоинства, будто подросток у которого отняли любимые побрякушки. Было даже приятно видеть его таким. Почему они это раньше не додумались натравить на него яростную от недосыпа и суматохи Громову? – Я не позволю тебе превращать отделение в персональный концлагерь, Менгеле, твою мать, – продолжала Громова, примерив на себя роль главврача, пока оный с невозмутимым видом стоял у нее за спиной, словно держал поводок бешеной собаки, хотя на самом деле сам ее побаивался, – Если еще раз персонал пожалуется – я отправлю тебя в морг вперед ногами! Литвинов хотел было открыть рот, но Дмитрий Семенович смерил его суровым взглядом. Он даже не догадывался, что в терапии творится такой беспредел: с виду все выглядело нормально, но, как оказалось, Литвинов мастерски создавал ложное первое впечатление. В этом они с Дмитрием Семеновичем даже были похожи: один – “добрый дядя-доктор”, другой – “суровый и жесткий главврач”. – Ты правда перешел все границы, – наконец сурово начал он, – И я тебе многое позволял. Так что приведи все в порядок немедленно. Литвинов нахмурился, но возражать не стал. До него все же дошло, что за ним пришли. И не с предупреждением, а четким решением. Когда они вышли из отделения, Громова шла с той же неумолимой яростью, с которой приходила. Пока Дмитрий Семенович шел рядом, напряженно поджав губы, будто боялся ее лишний раз трогать, чтобы не взорвалась. – Как расписание? – наконец нашелся он, будто невзначай. – Все хорошо, – бросила Громова, пряча немного стыдливый взгляд за легкой злостью, – Составила. Вечером скорректирую и хирургия будет готова. Дмитрий Семенович только одарил ее немного удивленным и недоверчивым взглядом. Чтобы Громова так легко и без лишней суеты все тихонечко уладила все проблемы, предварительно не пронесся громогласным ураганом по больнице? Подозрительно… Но разговор закончился. Она ушла, пока Дмитрий Семенович не начал задавать неудобные вопросы. Чтобы не рассказывать в подробностях, как она накосячила с рассписание, как накосячил Саша, лишив срочного пациента хирурга, чуть не убив его. Дмитрий Семенович, вроде, все еще главврач, потому с ним такими подробностями делится Громова не хотела. Честность могла подождать хотя бы до комиссии.