Martyr

Нил никогда не праздновал день рождения. Его мать считала это ненужным риском, и он привык стирать эту дату из календаря. Но даже после всего, что было, он не может стереть воспоминания. Особенно — о том дне, когда Эндрю спас его, оставив на щеке кровавый след воспоминания. Каждый год перед этой датой кошмары возвращаются, вырывая его из сна. Но в этом году всё по-другому. Эндрю не говорит слов поддержки. Он просто остаётся рядом. И иногда — этого достаточно, чтобы дыхание вернулось в грудь, а страх отступил. Потому что даже самый болезненный день можно переписать, если рядом есть тот, кто выбрал тебя, несмотря ни на что. И в этом году у Нила впервые будет день рождения — не как напоминание о боли, а как обещание будущего.   Каждый год в начале января Нила начинало лихорадить. Это не была температура — по крайней мере, не та, которую можно измерить градусником. Это было что-то глубже. В теле — беспокойство, в голове — туман, в снах — кровь. Память выкидывала обрывки: голос матери, пылающую машину, крики, ножи, запах жженой кожи. Но больше всего — чужие руки, впивающиеся ногтями в шею, душащие его. И Эндрю. Смотрящий на него пустыми глазами, с лицом, полным отрешенности, а потом и вовсе растворяющийся в воздухе так, как будто его и не было на самом деле. Это был его день рождения. С тех пор всё в эту дату было неправильно. Даже дыхание. Он не рассказывал Эндрю обо всех снах. Только о частях. Иногда — не о тех. Но Эндрю всё равно знал. Видел, как он просыпался в три ночи в холодном поту. Садился, сжимая голову в ладонях. Не мог вдохнуть. И не мог заснуть снова. Эндрю тогда не говорил ни слова. Он просто вставал, приносил воду и садился на край кровати. Оставался. И этого было достаточно. — Оно не уйдёт, — как-то сказал Нил, когда сидел на полу и пытался дышать. — Сколько бы лет ни прошло. Эндрю только пожал плечами. — В жизни будет еще много дерьма, главное чтобы оно не исходило от тебя самого. На этот раз всё начиналось так же. Нил просыпался рано. Каждый раз перед этой датой. И с каждым днём приближения — становился тише. Острее. Отрешённее. Он играл экси с привычной злостью, но вне поля — молчал. Кевин это замечал, но ничего не говорил. Би писала, спрашивая, всё ли в порядке. Нил не отвечал, отключив мобильный телефон. Но Эндрю — он не спрашивал. Он просто знал. И вот — утро того самого дня. День, когда он родился. День, когда в прошлый раз его чуть не убили. Он проснулся в пустой комнате. Простыни были смяты, подушка — влажной. Сон снова утащил его туда. В тот день. К ножу. К страху. Он сел, обняв колени, и закрыл лицо руками. Ему было семь. Или восемь. Он не знал точно — мать никогда не позволяла считать, считая что это усыпит его бдительность. Но в тот день он услышал, как она сказала: "С днём рождения, малыш", — слишком тихо, будто боялась, что само слово может настигнуть их. Она протянула ему засохший батончик, половину которого сама не доела. — Почему мы шепчем? — спросил он тогда. — Потому что если отец узнает, что ты стал старше, он подумает, что ты стал сильнее. И захочет тебя вернуть. Он тогда не понял. Но понял позже. Другой день. Другая квартира. Другой город. И снова — она не дала ему пойти в школу. Потому что это небезопасно, по крайне мере сегодня. Она сидела у двери с пистолетом. Всю ночь. А через год — он проснулся от звука выстрелов. Они успели уйти, но не без следа. На её лице остался шрам от стекла, рассекающий бровь и задевающий губу. Она говорила, что всё хорошо. Но потом кашляла кровью. Нил не спрашивал, почему они бегут. Он знал, что так нужно. Он просто держал её за руку, когда мог, не отходя от нее ни на шаг. Потому что однажды, в день его рождения, она сказала: — Я умру за тебя, если придётся. Но ты должен выжить. Беги, беги не оглядываясь, ради меня, ради себя. Он выжил. Но иногда сомневался, стоило ли. — Дыши, — услышал он знакомый голос. Эндрю стоял в дверях. В правой руке — стакан воды, в левой — упаковка с таблетками, предположительно успокоительными. Нил никогда их не принимал. Сегодня — взял. — Собирайся, — говорит Эндрю, не глядя на него. — Через десять минут. — Что? — Не задавай вопросов, Джостен. У тебя есть две минуты, пока я не ушёл без тебя. Нил пожал плечами и начал одеваться. Вечером они ехали по городу. Радио не играло. Молчание было привычным — не гнетущим, а тёплым. В нём — понимание. В нём — обещание. Эндрю не говорил, куда они направляются. И Нил не спрашивал. Он просто смотрел в окно и следил глазами за мелькающими огнями фонарей. Дом был тихим. Это случалось нечасто — когда ни экси, ни звонки, ни прошлое не требовали их внимания. Просто вечер. Простой, как он должен был быть. На кухне пахло чем-то печёным. На столе — два бокала, торт без всяких свечей (Эндрю проигнорировал фразу про "одну хотя бы", и Нил даже не стал спорить). Был плед, старый диван с причудливой пёстрой накидкой, подаренной Ники, приглушённый свет, и впервые — ощущение, что он дома. Не на временном рубеже, не на передышке между побегами. А по-настоящему. — Ужасно сладко, — сказал он после первого укуса, слегка кривясь. — Тебе стоит обзавестись совестью. Или книгой рецептов. — Нет, — ответил Эндрю. — Совесть мешает жить. И выбирать тебе всё равно нельзя. Нил усмехнулся и откинулся на спинку стула. Сердце стучало ровно. Кожа под футболкой больше не дрожала. Сегодня, впервые, он почувствовал себя хорошо, не нейтрально, а действительно хорошо. Эндрю встал и, не говоря ни слова, подошёл к книжной полке и снял маленькую коробку с криво повязанным бантиком и подал её Нилу. — Что это? — Нил насторожился, слегка тряся её. — Подарок. Ты обязан хотя бы открыть. Внутри — серебряная цепочка с простым металлический кулон. Металл холодил кожу, а кулон, казалось бы, весил не меньше тонны. На нём было выгравировано: "Martyr."{?}[с англ. мученик] Нил замер. Пальцы сжали металл. Слово, которое однажды определяло его — как слабость, как жертву. Но сейчас… он смотрел на него иначе. — Ты серьёзно? — он выгнул бровь, смотря на него с удивлением. — Абсолютно, — сказал Эндрю. — Ты не перестаёшь быть тем, кем был. Но теперь ты выбираешь, кем будешь. — Это сарказм? — Это напоминание, что даже мученики могут дожить до дома. И заслуживают место в нём. Нил опустил взгляд. Кулон лежал на ладони, как обещание — тяжёлое, неподъёмное, но настоящее. — А если я не справлюсь? — спросил он почти неслышно. — Тогда всё пропало, вызываем экзорциста и заказываем гроб по подписке. С бесплатной доставкой, если до полуночи. Он устроился на диване, небрежно закинув руку на спинку, а в другой крутя не зажженную сигарету. — Но ты справишься. Ты же у нас эксперт по выживанию в самых идиотских условиях. — Это был комплимент? — Это был диагноз. Я честно не знаю, как ты ещё не начал светиться от чистого упрямства. Нил покачал головой, но усмехнулся. Пальцы всё ещё сжимали кулон. — Ты сказал, мученики могут дожить до дома. А если дом — не место? — Тогда человек. Или команда. Или твоя непрошеная склонность лезть туда, где всё горит. Главное — дожить. Остальное на ходу придумаем. Нил поднял цепочку, разглядывая её. — Слушай… а сколько это стоило? Выглядит дорого. Эндрю вскинул бровь. — Почему, ты хочешь скинуться? — Просто интересно. — Немного крови, один обещанный грех и душа курьера. Обычная цена за персональную драму. — Ты серьёзно? — Почти. На самом деле — скидка была. Программа лояльности для тех, кто слишком много раз смотрел смерти в глаза и усмехнулся. Ты в клубе. Нил хмыкнул. Эндрю сделал затяжку и выдохнул Нилу в лицо, заставляя его закашляться. — Никогда не думал стать комиком? У тебя отлично выходит. — саркастически заметил Нил, но застегнул цепочку на шее. — Спасибо, — сказал он. Эндрю поморщился: — Я же просил — без благодарностей. У меня на них аллергия. Начнётся с «спасибо», закончится признаниями в чувствах. А у меня ещё пицца не доедена. — Ты заказывал пиццу? — Конечно. Ты думаешь, я стал таким терпимым к тебе просто на кофе? Никаких чудес. Только углеводы.