Почему деревья дышат?

      Ангел покидает полицейский участок вместе с господином Кармой. Куда они следуют дальше — она не знает. Предположительно, Карма тоже. Для людей это привычный концепт — просто шагать по улицам, не думая о пути. Они зовут это прогулкой.              Правда, если спросить об этом у любого человека, то он объяснит, что прогулка — это ходьба в целях развлечения. Однако это определение не всегда правдиво. Люди бродят по знакомым улицам, виды которых вызывают у них лишь скуку — антитезу развлечениям. Люди могут делать это даже без дополнительных источников эндорфинов наподобие курения или еды, что приятна их рецепторам. Порой люди бродят в одиночку. Порой бродят вместе с кем-то, но не ведут при этом разговор, что мог бы их развлечь — нет, они делают это молча. И в то же время, несмотря на то, что ходьба утомляет мышцы и при этом не дарит развлечения в его классической трактовке, у людей не принята неподвижность. Не принято стоять на улице, подобно манекену. Значит, в прогулках ходьба — самоцель. Терзание мышц медленным изнеможением. Подвижность. Празднование живой плоти.              Карма шагает по асфальту, ангел — по траве. Ощущение камешков и цветного стекла бутылок под пятками слишком нагружает тело. Его, тела, и так невыносимо много.              На улице мало людей. У пятиэтажного дома стоит заброшенный, поросший травой фургон со сладкой ватой. В красной песочнице играются дети. Рядом с ней растёт обветренный цикорий. На скамейке разложены пастельные мелки — мальчик в своей раскраске обводит рисунок танка всеми неуместными, не соответствующими реальности цветами.              Вдоль дороги — чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж. Чешский ёж.              Дети не знают, что бывает жизнь без комендантского часа. Не знают, что когда-то рядом с площадкой не было чешских ежей.              Звучит сирена, оповещая о воздушной тревоге. Где-то в небе, будто гигантские стрекозы, летают вертолёты. Стреляют. Бросают бомбы. Марают ошмётками сухожилий форму солдатов. Сирена звучит для того, чтобы горожане успели спрятаться в укрытиях. Но никто прохожий, включая Карму, даже не шелохнулся. Только ребёнок, жующий чёрствый хлеб, заплакал и спрятался у мамы за спиной, испугавшись не то громкого звука, не то смысла, который он несёт на своих крыльях.              Люди больше не боятся маков и птиц смерти. Грудная клетка, в которой всегда селится страх, у них забита пылью.              Людям стали безразличны правила. Безразлично всё.              — Ах, ну разве не замечательный на улице день? — произносит Карма соответствующе беспечно, волоча с собой трость. — Не каждый раз выпадает посетить места не столь отдаленные, ещё и найти кого-то стоящего… Но стоит признать, дорогая, мне до жути интересно, как Вы в подобной ситуации вообще оказались. Что вас, скажем так, м-м, побудило к таким дефиле?              — Сад гниёт. Близится ядерная война. Только люди могут её предотвратить. Но без искусства их души слепы. Искусство должно указать им путь. Как делало уже множество раз. Как одна песня могла начать революцию, а одно полотно — предотвратить войну. — Ангел говорит медленно. Долгие фразы даются тяжко — неразмятые голосовые связки быстро утомляются, теряют силу, язык немеет. Главный недостаток материала, из которого сшита плоть. Изнашивается. — Но времени осталось мало. А искусство, что подтолкнуло бы людей спасти себя, так и не родилось. Я жажду это исправить.              — Искусство, значит… Мгм, а как же, — протягивает Карма. Слова ангела он понимает как-то по-своему. — И как, позвольте спросить, Вы собираетесь этого добиться?              — В границах плоти, пожалуй, есть лишь один способ. Стать творцом.              — И творцом чего именно Вы будете? — переспрашивает он. Эмоцию, в которую сплетаются ткани его лица, ангел трактует как надежду на более конкретный, материальный ответ.              — Это не имеет значения, господин Карма. Искусство — не в категории. Искусство в мысли. В контексте. А его форма, несмотря на стремление людства разделить всякое абстрактное, нефизическое понятие на строгие категории, безгранична. Об этом весь последний век твердили творцы реди-мейда. На основе Вашего облика, символизирующего причастность к так называемой «интеллигенции», предполагаю, что Вы знаете, о чём я говорю. Гнилой банан, велосипедное колесо, пылесос, писсуар, лобстер, стопка гаек — искусством может стать даже самый неизысканный, невозвышенный объект, если таковым его наречёт творец.              Ангел не знает, уместно ли вычурное обращение «господин» в этот момент. И всё же попыталась его применить. Так уж работает людская речь — не могут они общаться без оттенков. Даже буквы акварелью разукрасили. Вон, «Р» у них непременно алая, ведь обычно несёт в себе ярость, резкость, угловатость, остроту. А ярость такого цвета потому, что по своей природе обитает впритык с алой любовью. А та — с розами цвета крови. И всё это — красный цвет, ярость, любовь, розы, буква «Р» — так и существует в едином заливном языке, склеенное друг с другом чем-то плотным, прозрачным и необъяснимым. А слова люди и вовсе красят в тона, которых не существует в природе.              Люди научились быть маленькими богами. Творить новые материи.              Ангел попытался склеить из этих материй цельную, естественную реплику. Где-то даже присобачить к ней визуальную эмоцию в виде жестикуляции кистью. Отклик у Кармы нетривиальный. Он ярко вскидывает брови, рукой прикрывает рот — насыщает своё удивление неестественным драматизмом:              — Всё гораздо хуже, чем я думал…              Вскоре он успокаивается, но градус перформативности не понижает: обмахивается ладонью, притворяясь, что слова ангела довели его до жара, с громким кашлем поправляет жабо, а ещё напевисто растягивает каждую гласную, на которую падает ударение:              — Милая, Вы не подумайте, что я хочу Вас обидеть… Но чтобы искусство случилось, нужно добиться стечения множества, огромного множества факторов. Деньги, узнаваемость, продаваемость, аудитория, форма — это важно, ой ещё как важно… Про теорию голливудских волос слышали? Ни одна звездулька не выстрелит до тех пор, пока не обзаведётся знаковой причёской. А у Вас, милочка, не то что волос, — он кокетливо наматывает на палец длинную ангельскую прядь, — имени даже нет.              — Господин Карма, по Вашим манерам я могу сделать вывод, что Вы человек состоятельный. И в связи с этим Вы склонны переоценивать зависимость умов от капитализма. Капитализм, культивирующий деньги и прочий гипертрофированный материализм, неестественен для людей. Он вызывает у человеческого вида зоопсихоз — этим же страдают звери, которых насильно помещают в зоопарки. Подумайте, сколь часто персоны из города сбегают в деревни, где образ жизни близок к естественному. Любой экономический строй подобен воздуху — он настолько распространён, что живые существа, которые в нём функционируют, его даже не замечают. Но даже те, кто с рождения дышал исключительно грязным воздухом, как только им выпадает шанс вдохнуть чистый, лишённый химикатов кислород, чувствуют, что именно это — то, что нужно их организму. Несмотря на удивительное свойство привыкания, человеческое тело всегда помнит, для каких условий было создано.              Карма снова, как говорят люди, жеманничает — откидывает голову назад, приложив тыльную сторону ладони ко лбу:              — Ах, ну какая же Вы ещё неопытная! Как же Вам вскружило голову это сложное искусство под названием человечество!.. Милочка, ну вот невозможно человеческий менталитет вот так вот теоретически подогнать под уже имеющиеся понятия. Люди, они… Существа куда хуже поддающиеся объяснению, чем стоит от них ожидать. Их можно понять только, ах, эмпирически.              Что-то прилипает к пятке ангела. Мягкий, сыпучий кусок мха. Он оторвался от земли, как наклейка от бумаги. Ангел от него не избавляется. Что-то приятное оказывается в его прохладе, пусть и почва, как только пятка отрывается от мокрой земли, вызывает стягивающую сухость на коже.              Ангел знает, что на самом деле люди не чувствуют влажность. В телах нет сенсорного механизма, что мог бы её счесть. То, что им кажется влажностью — всего лишь изменение температуры.              Люди разукрашивают слова оттенками, а ощущения — словами.              Как ребёнок разукрашивал мелками танк.              Скорее всего, пауза в их разговоре длится слишком долго, чтобы было уместно продолжить его в той же точке, на которой он завершился. Но ангел всё равно это делает:              — Невозможно сотворить что-то, что, как выражаются люди, «изменит мир», мысля столь материально.              — Однако творить без материальной подпоры — в принципе идея провальная… — вздыхает Карма. — Что ж, давайте так. В последнее время мне большую головную боль доставляли расчёты, как потратить все имеющиеся деньги до конца света… И раз уж Вы подвернулись мне под руку, я спущу эти излишние блага материального мира на Вас и Ваше искусство. Выражаясь более просто, стану вашим продюсером. С небольшими оговорками, конечно. — И протягивает руку, что обычно делают в знак договоренности. — Согласны?              Ангел не отвечает. Пытается приподнять прозрачные брови, зная, что обычно это выражает чувство удивления. Ангел не уверен, что то, что она сейчас ощущает — именно оно, однако по всем правилам именно удивление должно сейчас возникнуть в теле.              Господин Карма — сложный объект для познания мира через него. Существуют те, кого не могут прочитать ограниченные телом люди, но легко поймут другие существа, знающие теорию их бытия. Есть и противоположные экземпляры. Понятные простым людям, но необъяснимые для высших созданий.              Карма же, по всей видимости, в равной степени нечитаем для всех.              — Я не могу понять Ваших мотивов, Карма. У Вас нет заинтересованности в том, чтобы жертвовать для меня настолько сакральным в капитализме ресурсом.              — Дорогуша, скоро мир исчерпает абсолютно все ресурсы для моего интереса, так что самое время ввязываться во всевозможные авантюры. Скука — мой страшнейший враг.              — Обычно люди, оправдывающиеся исключительно скукой, лукавят.              — Я тоже люблю лукавить, не скрываю. Но есть ли у нас какие-то другие опции в подобной ситуации? Нам всем скоро каюк, милочка.              — Господин Карма, на данный момент Вы даже не раскрыли мне то, что назвали чуть ранее «небольшими оговорками».              — Ой, да сущие мелочи. Для начала я хотя бы подберу Вам имя. Ибо уж простите, как бы мы ни рассуждали о его сакральности, но без него никуда.              — Вы считаете, что справитесь со столь многослойной задачей?              — О, я и не такое вытворял, — хвастливо улыбается Карма. — Но об этом как-нибудь позже, не сейчас.              Его эмоция кажется ангелу неуместной:              — Поиски имени — задача духовная, не умственная. Она не может стоять в одном ряду с вещами, которыми возможно хвастаться.              — Похвастаться при желании можно чем угодно, дорогуша. Главное — найти перед кем!              Карма вальяжно берет ангела под руку — так, будто этот суррогат прогулки у них окрашен в романтические тона. Согласия господин не ждёт.              — Та-ак, давайте подумаем. Обычно я люблю комедии — особенно такие, которые кончаются ну абсолютно паскудно. Но если брать Вас… — Он цокает языком, осматривая долговязое, подобное берёзе тело. — То даже если назвать как-то забавно, то веселья не прибавится. Надо что-то такое же… Непонятное, как и Вы сами.              — Комедиям редко удавалось тронуть умы достаточно глубоко, чтобы спасти от катастрофы. Каков бы подтекст они ни несли. К юмору для высказывания прибегали те творцы, у которых не было возможности заявить о своих волнениях напрямую, но держать их внутри больше не оставалось сил. Юмор — преимущественно инструмент маскировки. Но не способ провести человека к совершенно новому уголку его сознания.              — И всё же меня они развлекают больше всего! — смеётся Карма. — Ладно уж, жанр нам пока не особо важен. Главное, что герои моей пьесы всегда будут иметь говорящие имена. Как, например…              Он смотрит по сторонам, постукивая тростью, и на миг кажется совершенно расфокусированным.              — …А-ам… Анлу. Анлу! — повторяет он с приятным удивлением. — Я хочу, чтобы Вас звали Анлу, дорогая.              Анлу. Имя этрусского божества, которого люди перед тем, как предать забвению, даже не подарили портрет. Нетривиальное знание для человека.              — Вы изучали давно вымершую мифологию?              — Вся-якое от скуки начнёшь ковырять. Мне на мгновение захотелось дать Вам имя кого-то из пантеона богов, но не так много кто поклонялся этому Вашему искусству. — В последнем слове он ставит особый акцент на второй «с», растягивает её подобно змее. — Не будь моя память бесконечным колодцем, вряд ли бы я и этот вариант припомнил… То что, Вам нравится?              Ангел замолкает, погружаясь в мысли. Для прохожих она сейчас должна напоминать манекен — её тело ещё не выработало столь острую нужду в движениях, как людское, потому в момент спокойствия ни один мускул на лице не дрожит.              Новая задача для ангела — составить своё мнение. Впрочем, обычно оно появляется в мозгу непроизвольно. Так уж устроена человеческая натура. Задача сложнее — распознать его в аппликации мыслей и правильно озвучить. Она плохо даётся даже людям.              Но ангел пытается:              — Человечество испытывает страх к далёкому прошлому. Особенно ко всему вымершему, утерянному, и дополнительно — первородному, стоявшему у самых корней. Людей пугает неизвестность — это последствие ограниченности материальной плоти. Этим пользовались футуристы, дадаисты, супрематисты, вся плеяда авангарда. Щепотка страха поможет забраться зрителю под кожу… Это бессмертный приём.              — Значит, Вы согласны? — Карма берёт ангела за руку и галантно целует выпирающие в корнях сухих пальцев костяшки.              — Да, — ровно произносит ангел, не уверенная, как именно отобразить согласие на лице.              — Замечательно! — хлопает в ладоши он. — Отныне Вы — Анлу. Главная героиня моей новой авантюры.              Понимая, что подобные слова могут таить в себе множество скрытых смыслов, ангел пластилиново склоняет набок голову и уточняет:              — Вашей?              — Кхм, прошу прощения, — прокашливается. — Нашей новой авантюры.              Затем следует глубокий поклон — в нынешние времена так кланяются лишь режиссёры, когда выходят на сцену под конец спектакля. Даже не актёры.              — Теперь в этом деле мы в одной лодке, — завершает он. — С Вас искусство, с меня — деньги.              Анлу.              Ангелу придётся свыкнуться не только с клеймом женщины, но и с именем.       

***

      Господин Карма обеспечил всеми материальными благами. Не только деньгами, но и домом. Почему-то даже не стал задавать вопросов, по каким причинам у его Анлу нет крыши над головой. Возможно, война уже так глубоко просочилась в людскую ментальность, что и бездомье обратилось из социальной патологии в вариацию нормы. Как наличие веснушек. Как нелюбовь к сиреневому цвету.              Несмотря на пристрастие Кармы к дорогим одеждам, сам дом оказался достаточно скромен. Один этаж, давно не крашенная калитка, ржавая водосточная труба, у входа — кусты роз, экзотически чёрных, и проросшая травой мозаика. Внутри — три небольшие комнаты и гостиная.               По словам господина, раньше они с семьёй жили в столице, в просторнейшем особняке с острыми крышами, вдоль стен которого стелились чёрные розы — вероятно, именно поэтому в дворике здесь растут такие же. Жили целиком безбедно.              — Вы знаете, Анлу, мне всегда казалось это местечко — не подумайте, этот домик очень даже милый на мой скромный взгляд — совсем неподобающим для подобной семейки. И всё же все пути вели нас именно сюда, я знаю это. Там, в столице, мы сначала оставили маму — может, если бы она меньше гонялась за благами других, то заметила бы, что её личное счастье не начинается там, где заканчивается чье-то чужое. Затем мы остались без папы — знаете, в отличие от своего близкого товарища, он бежал и от войны, и от скелетов в собственном шкафу, а оно его как-то, смотрите, и догнало… И тогда остался я. А, ох, и мой братик. Позвольте мне промолчать про него, чем слагать что-то хорошее, как полагается.              Как только война доползла до этих земель — два года назад, если быть точнее, — родители сбежали за границу. Карма со старшим братом же приняли решение остаться. Так бы и не покидали столицу, если б и до неё не долетели вражеские беспилотники. Пришлось сбегать в тихий городок, который пока что лишь изредка бомбят на окраинах. Старший брат, правда, за Кармой не последовал — выбрал для себя совсем другой округ.              — Где Ваш брат сейчас?              — Где он? Признаться по правде — не знаю. Мне бы очень хотелось, чтобы к этому времени он уже был более-менее мёртв. Это избавило бы меня от кучи проблем! Поверьте, дорогая, если б Вы его хоть раз встретили, то точно бы ни с кем не спутали — такой самодовольный самодур водится исключительно в единственном экземпляре! Не совсем уверен, от кого из родителей он это унаследовал… Но, знаете, у нашей маменьки была сестра — та, которую она считала своим злейшим врагом. Понятное дело, что у нас в крови не могло быть и намека на то, что мы будем любить друг друга как родню… Я очень надеюсь, что каждая моя выходка доставляла ему именно таких огромных неудобств, как он говорил… Даже если этот мудак почти всегда кривил душой.              Так ответил Карма. В тот момент, стоит отметить, он превзошёл сам себя — его гримасы и жесты были не только излишне театральны, но и дисгармоничны. Словами он выражал ненависть, но манерами — странную насмешку. Будто реплика принадлежала не ему, а другому персонажу, и тот факт, что он её цитировал, сам по себе нёс какую-то иронию. Иронию, непонятную для Анлу.              Когда война была всего лишь гражданским конфликтом в чужом, далёком государстве, на этих землях едва ли кто-то знал о ней. Возможно, и вовсе никто, кроме отца Кармы и его неизвестного друга. Около десяти лет назад в неё вмешалась другая держава — больше, могущественнее, вооружённее. На бумагах — ради помощи одной из сторон. На деле же — просто воспользовалась положением, дабы напасть на землю, истощённую войной, и присвоить себе если не всю её, то хотя бы часть. Словно обокрасть слабую, избитую, обесчещенную женщину. Соседи, страны более зажиточные и дипломатичные, попытались остановить это бесчинство. И так разжигались витающие в воздухе вместе с пеплом настроения, будто нить накала, радикализировались граждане, ссорились лидеры, мнили себя богами, жаднели к новым землям, таили обиды — никто и не заметил по итогу, как война разрослась в гигантское гнездо, в которое каждый вплёл по своему сучку.              Уже почти не осталось ни одного клочка земли, не осквернённого войной. Три года назад её официально назвали Мировой. Два года назад она доползла и до этого острова.              Анлу изучала дом Кармы изнутри и снаружи, а до наступления комендантского часа — ещё и прилегающие к нему улицы. Затем попыталась воспроизвести обычную человеческую рутину. Умыла ноги от пыли, с трудом расчесала бесконечные, волочащиеся по полу волосы. Долго-долго рассматривала в запотевшем зеркале выпуклости тазобедренных костей и рёбер; едва заметный изгиб груди, по форме всё же более близкий к женскому; белый, как иней, пушок под мышками и вдоль пупка; а также несвойственные землянам гениталии — сочетание женского влагалища и полноценного, здорового мужского члена. После чего уснула. С той же лёгкостью, что и простые люди. Ангелу досталось тело с уже встроенными, правильно работающими биоритмами.              Анлу проспала естественные восемь часов. Ни одно сновидение её не навестило. Для людей подобное тоже в порядке нормы. Сон — самое близкое к состоянию несуществования, что способен испытать человек. И оно становится ещё аутентичнее, если не прикрашено сновидениями. Ангел, однако, от этого испытывает скорее разочарование. Она, в отличие от смертных, знает, каково это — не существовать. А вот сны деревьям не снятся.              Ангел просыпается с розовыми помятостями на предплечье и мягким заусенцем. Заусенец болит. Горячо, пульсирующе, оккупировав этой болью всю фалангу. Какое-то её тоненькое эхо чувствуется аж до самого локтя. И когда ангел срезает заусенец, она не отпускает. Только кровь заливает кутикулу. Анлу её слизывает, замарав бесцветные губы — совсем слегка, словно калиновым соком. Солёная. Как вода в океане. Плоть едина с природой.              Из-за двери доносится сливочный запах жареных яиц. Карма зовёт на завтрак. Он опять называет ангела этим выдуманным «Анлу», добавляя к нему исключительно женственное «дорогая». Она понимает, что начинает привыкать. И к имени, и к назначенной бинарной роли.              На завтрак — пушистый омлет с грибами, сливочным соусом, свежевымытым базиликом и волокнами курицы, а также каркаде в чашке, тонко расписанной розами. Ангел трижды роняет вилку, и лишь на четвёртый раз удаётся нанизать кусочек и положить его на язык. Дважды давится чаем, прежде чем поймёт алгоритм глотка. Карма наблюдает с усмешкой, но не упрекает. И ни слова не произносит. Странно, ведь люди преимущественно враждебны к неловкости.              Осмыслить вкус пищи ангелу не удаётся. До сих пор болит заусенец. Кроме того, горит и чешется кожа за ухом — попытки успокоить чесотку привычным земным способом, вождением ногтями по эпидермису, ещё сильнее её раздражили. Шелушатся локти. Из-за гладкости узорной плитки под ногами ощутимее становится шершавость натоптанных пяток, мёртвость кожи на них.              Кожжжакожжжжакожжжжжжа.              Все эти чувства перетягивают на себя внимание. Из-за этого вкус омлета так и не доходит до сознания. В тело, увы, помещается ничтожно мало ощущений.              В этом и есть проблема людей. Что бы они ни совершали в процессе существования, этого всегда будет мало. Что бы ни пытались познать, никогда не смогут сделать это полноценно. Плоть — слишком тесная коробочка.              И больше всего от этого страдают творцы. Ведь иначе, если бы их сознание могло больше вмещать, а чужое сознание — больше прочесть, искусство говорило бы гораздо громче и объёмнее.              Вот, например, у дома напротив кто-то сымпровизировал клумбу из старой шины. Неподалёку — кусочек кирпичной постройки, которую дети используют для пряток, но изначальное её предназначение неизвестно никому. Вот на дворе сушится бельё, а рядом с ним — турники, до того старые, что после использования их по назначению к ладоням липнут пласты краски. Вот у мусорного контейнера растёт шиповник. Вот справа от него — сплошная травяная лужайка, среди которой растёт почему-то одна-единственная алая роза. А у бордюра валяется целая палитра мусора: разноцветные крышечки, такие же фантики, белые арбузные корки, терракотовые окурки, рыжая луковая шелуха, рыжие листья, покрытые рыжей гнильцой яблоки, тёмно-рыжие абрикосовые косточки, ярко-синий целлофан. За каждой мусоринкой — маленькая история.              А вдоль бордюра — цикорий. Много-много цикория. Так гармонично перекликающегося своей палитрой с целлофаном.              И как передать всё это одним полотном? Как сквозь текст перенести этот сырой, сладко-гнилостный запах улицы? Как в одно произведение вместить историю каждого окурка?              Душа имеет форму аппликации. Но физическую аппликацию из души не склеить.       

***

             Карма вручает Анлу стопку книг и журналов.              — Что ж, дорогая моя Анлу, раз уж Вы так горите идеей вершить искусство, то советую Вам для начала ознакомиться с теорией. У меня есть тут пара интересных книжечек, так что будьте добры и взгляните сюда.              Ангел пересчитывает корешки. Белый, бежевый, синий, тёмно-синий, бледно-зелёный…              — О чём они?              — Об искусстве, моя дорогая, о чём же ещё? — Карма поочерёдно их демонстрирует, высокопарно пряча руку за поясницей. Начинает с некой «Смерти автора» Ролана Барта: — Вот это, пожалуй, самый фундамент — без него Вы не только современное искусство не поймёте, но и что в целом нынче у людей творится в их казалось бы пустых головах! А мысль, ах, донельзя проста: искусство принадлежит народу. Всем уже, извольте, с высокой колокольни плевать на автора и то, что он хотел сказать. М-м, понимаете, да? Каждый потребитель сам наделяет произведение смыслом — тем, что ему больше по душе, разумеется! Ах, горькая правда, но что мы можем поделать? Такова эпоха, дорогуша. Мне Вас даже немного жаль.              Затем он берёт «S/Z» — того же автора:              — Здесь Вы уже попробуете эту мысль на вкус. Вот знаете, Бальзак написал однажды «Сарразин»: повесть об одном дураке, который до беспамятства влюбился в даму — и глиняную статую с её лица слепил, и даже выкрасть её попытался… А она — ах, какая жалость! — оказалась и не дамой вовсе, а кастратом. Вы только представьте себе, дорогая Анлу — в этой книжечке из такой незамысловатой повести вычленили аж пять нитей: и интригу, и сухие события, и символы, и метафизику, и даже, ах, её культурный код. — Карма принимается перебирать страницы, но лишь ради яркого жеста, даже не заглядывая в текст. — Но вот спросите меня, а в чём же самый сок? А в том, что стоит полистать — и Вы увидите, как же по-разному могут сплетаться эти нити, сколько уникальных прочтений из них можно связать! Восхитительно, как ни крути! — Громкий хлопок, будто финальная нота «до» на пианино — и он закрывает книгу. — Читатель, дорогуша, всегда так или иначе соавтор, да-да.              Дальше идёт книга другого автора, зовущаяся «Симулякры и симуляция»:               — Об этом скажу просто: представьте Иисуса Христа. Вы, моя ненаглядная и от мира оторванная, знаете же такого, да? Было бы очень весело, если бы нет, хо-хо. А теперь представьте, что его можно изобразить на четырёх уровнях. Первый — это портрет, безупречная копия реальности. Второй — уже тот, что разукрашивает реальность так, как хочет автор. Например, м-м, икона с Иисусом в чьей-то европейской спальне, где он малость белее, малость благороднее, малость симпатичнее. Третий уровень — это приукрашенная выдумка, что тот, дескать, после казни воскрес на третий день. И четвёртый уровень — это, милочка, «Иисус Христос Суперзвезда», где наш Мессия может петь рок-н-ролл и быть сыгранным хоть палестинцем, хоть европейцем, хоть женщиной — вариаций множество! И каждая из них будет до крошки съедена аудиторией нужного разлива, ведь исторический Иисус — уже не человек, даже не личность, а всего лишь персонаж для поклонения. Всего лишь, ах, архетип. И вот это, дорогуша, и есть симулякр. Оглянитесь вокруг — весь этот мир из него соткан! Мы здесь все верим в того Иисуса, который был описан в книжечке спустя сотни лет после своей жертвы. Лечимся тем, чем нам сказали по телевизору. Едим то, что модно. Занимаемся сексом так, как говорит нам порнография. — Цокает языком. — Людской социум, дорогая моя — это сплошная гиперреальность… В которой до Вашей реальности нет никакого дела. Поверьте, я был удивлен не меньше Вашего.              Впрочем, пересказывать содержание каждой книги Карма не желает. Просто проводит вдоль корешков пальцами, будто вдоль клавиш пианино, и дополняет перед уходом:              — В общем, Вы сами видите — искусство, искусство и ещё раз искусство! И главное — чистейшее, фактически девственное. Ни грамма так нелюбимого Вами маркетинга — лишь голая теория!              На самом деле, Карма прав. Ангелу будет полезно ознакомиться с тем, как сущность искусства истолковывают люди. Из первых уст. Чтобы достучаться до людей, Анлу должна играть по их правилам. Так или иначе, все её бесконечные знания о земном — исключительно наблюдательские, теоретические, но не практические. А потому почти не имеют применения в этой созданной человечеством гиперреальности.              Если обратился в зайца, лучше не вспоминать статьи о том, как и на кого охотятся зайцевые, а учиться этому непосредственно у самих зайцев.              Потому Анлу берётся читать. В гостиной, где обои имитируют газетные вырезки — можно сказать, тоже являются симулякром, — ангел кладёт книгу на колени, сидя на клетчатом диване, и волосы её стелятся вдоль его спинки, становясь продолжением вязаной белой накидки. Неосознанно ковыряет заусенец. Тело нуждается в подтверждении своего существования через боль.              Почти ночь, потому страницы освещает деревянный торшер, абажур которого вышит картинами гохуа.              Помимо теоретических книг в стопке затесались и журналы. Они более наглядны — вместо исследований там лишь демонстрация готовых инсталляций, полотен, перформансов. Однажды один творец собрал в студии огромное количество компьютеров, объединённых одной сетью, заклеил их экраны и запустил программу, что будет бесконечно генерировать случайные изображения, которые никто никогда не увидит. Необъятная цифровая галерея, расширяющаяся подобно галактике. Такая же недоступная, как и природа — безграничная и подавляющая, так волновавшая когда-то романтиков своей трансгрессивной, неконтролируемой силой. В нынешнее время машины в этом смысле и правда заменили символ природы.              Естественный бог фактически подчинён, а потому забыт. Теперь люди трепещут только перед техногностическим.              На тумбе стоит включенное радио. Оно передаёт новости, на которые ангел редко обращает внимание.              «…В последние сутки обострилась ситуация на восточном и южном направлениях. Военные эксперты предупреждают: вероятность применения тактического ядерного оружия в регионе достигла наивысших значений за всё время конфликта. Министерства обороны и гражданской защиты рекомендуют населению быть готовым к возможной эвакуации и следить за официальными инструкциями…»              Дальше в журнале говорится о фотографе, что сымитировал гербарий из обычного бытового мусора и выставил за документальные снимки в сепии. В приложение к ним ещё и подробно описал биологию каждого смануфактуренного сорта. Тоже, пожалуй, попытка создать свой симулякр.              «…Власти подтверждают: несколько районов на северо-западе страны признаны экологически непригодными для проживания. По предварительным данным, причиной стала утечка химических и радиоактивных веществ, вызванная повреждением инфраструктуры в результате боевых действий. Всех жителей — более двадцати тысяч человек — эвакуировали в срочном порядке. Специалисты отмечают: в ближайшие десятилетия возвращение на эти территории будет невозможным…»              На следующей странице — статья о произведении, ради которого автор пропал на трое суток, и ни одна душа не знала о его местонахождении. Свою выходку он изобразил пустой витриной, подписанной лаконично — «Исчезновение».              «…Экологические службы бьют тревогу: восстановление пострадавших земель может занять столетия. Растущие зоны заражения угрожают не только региону, но и всей планете…»              — О, а помните, как ещё не столь давно среди этих же людей расползалась паника по поводу Y2K? Весёлое зрелище было, да… А дальше что? В конце концов мы прошли все стадии принятия неизбежного и теперь прекрасно знаем: до двухтысячного не доживёт никто! Ай, прелесть.              В диалог с радио вступает проходящий мимо Карма — весь вальяжный, несвойственно тихий и вялый, с чашкой чая в руке, в неуместно мохнатых тапочках и шелковом халате нараспашку, одна половина которого монохромно белая, другая же — монохромно чёрная. Вероятно, готовится спать.              В журнале идёт дальше целый раздел о сексуальном искусстве. Мини-фильм, в котором две обнажённые девушки купаются в ванне крови, надев маски Кеннеди и Хрущева — очевидная иллюстрация Карибского кризиса, когда мир точно так же, как и сейчас, стоял на пороге ядерной войны, но в последний миг нашёл в себе силы это предотвратить. Перформанс Марины Абрамович, в котором она на четыре часа поменялась работой с опытной проституткой. Инсталляция прямо на земле, где художница слепила из почвы небольшой вулкан в форме влагалища, наполнила его порохом и подожгла, создав симулякр извержения. Своеобразная иллюстрация женственности: яркая вспышка сексуальности и плодородия с наступлением зрелости, а затем — тягучее угасание. Здесь художница, как сама она объясняет это в колонке слева, «ведёт диалог между природой и женским телом».              Пальцы ангела так и застывают на этом земляном вулкане. На лоне, что похоже на принадлежащее ей лишь наполовину. Но тем не менее, ангела приравняли к женщине. Полноценной и бескомпромиссной.              Стать женщиной — стать человеком.              Сексуальность — цветоложе человека. Чтобы влиться в роль женщины, ангел должен нащупать и развить в себе сексуальное начало. Женское начало.              — Знаете, дорогая Анлу, сколько смотрю на Вас, а всё подумать не мог, что среди всего изобилия искусства в Вас самый большой отклик найдет именно неприкрытая порнография! Занятная Вы всё-таки леди… — зевает Карма.              Подобно любому человеку с плотскими рефлексами, Анлу вздрагивает от неожиданности. Приоткрывает бледные губы — пока что по-иному она не научилась изображать озадаченность. Но Карма не объясняется. Только подчёркивает шутливость своих намерений улыбкой и хлопком по плечу:              — Оставлю Вас наедине с Вашими, гм-м, мыслями. У каждого человека должен быть этап, когда руки лезут изучать себя именно там! У кого-то это происходит в детстве, но в каждом из нас сидит частичка ребенка, правда? — и уходит в спальню.              Кровь из разодранного заусенца уже стекает по ладони. Анлу этого не замечает. Она перелистывает страницу, но ненароком рвёт её край. Возникает мысль — нужно заклеить.              У людей принято по возможности исправлять последствия причинённых ими разрушений. На удивление, чем больше их масштабы, тем менее строгим становится это правило.              Ангел долго обыскивает места, где люди обычно хранят клей либо скотч: тумбы, полки, шкафчики, выдвижные ящики. Но всё же находит тонкий жёлтый тюбик. Для удобства она убирает за ухо волосы и пытается воспроизвести известный ей алгоритм — открывает, слегка надавливает и вытекшей из тюбика субстанцией успешно соединяет рваные куски. Но из-за её неуклюжести клей залил и пальцы. Под стать бумажкам они слиплись воедино.              Усилием мышц Анлу их разлепляет, однако это стоит боли. Сильной боли, недолгой, но острой, будто вдоль вены от фаланги и до локтя прошлась иголка. Пара капель крови падает на страницу — прямиком на фото земляного лона. Вместе с клеем от пальца оторвался слой кожи.              Англ вспоминает: так же оторвался от земли мох, когда прилип к ступне.       

***

      Книги рассказали многое о математике искусства. Но не дали ни одной конкретной формулы, по которой его положено создавать. Искусство и правда не поддаётся никаким инструкциям. В журналах много было сказано о вдохновении — единственном неотъемлемом ингредиенте. Но увы, вдохновение — не механический навык, а чувство. Чувства сложно смануфактурить, принудительно вживить в мозг. Их нужно просто ждать.              Поэтому в попытках его спровоцировать Анлу наблюдает. За тем, как пальцы становятся ало-полупрозрачными, если поднести их к лампе. За тем, когда пот пахнет сладко, а когда — почти горько. За домом, улицами, бытом, рутиной, телом. Наблюдает за самим Кармой как единственным подручным примером живого человека.              Несмотря на всю его эксцентричность, едва ли рутина господина отличается от других зажиточных граждан. Завтрак, душ, длительный вечерний уход за кожей. Единственное, что можно отметить — он слишком часто пропадает. В совершенно хаотичном распорядке, в любое время суток — включая комендантский час — и на срок от получаса до двух дней. Анлу знала, что причина этих пропаж не в работе — сам Карма говорил, что у него её нет. Но тем не менее, молча приняла это правило. Свыклась с тем, что тот просто живёт своей жизнью, неизвестной ей так же, как и те изображения, что генерируют компьютеры с заклеенными экранами. И обращается к Анлу лишь иногда — чтобы навеселе, то ли из искреннего интереса, то ли просто ради приличия спросить:              — Ну и как там поживает Ваше искусство, моя дорогая?              Ангелу это не претит. Она ещё не успела прочувствовать людской концепт одиночества.              На тусклом, почти чёрно-белом фото на кухне ангел увидела семью, о которой говорил господин: скромного, интеллигентного отца с очками на переносице; стройного брата, так похожего на отца осенним цветом кудрей и совершенно не похожего на Карму; маму, по-кукольному изысканную, бледную, улыбающуюся неестественно нежно, делящую с Кармой губы, нос, а также цвет и текстуру волос; и самого юного Карму, здесь ещё совершенно на себя не похожего — растерянного, меланхоличного, смотрящего вовсе не в камеру, с волнистыми локонами вдвое короче, без вкраплений седины, без искры в глазах, без тени улыбки. И ни малейшего намёка на диковинный маковый цвет его радужки — здесь его глаза серые, как грозовое небо. Скорее всего, влияние цветокора.              Анлу подмечает, что вся седина у Кармы сосредоточена почему-то исключительно на затылке, скрытая под полотном чёрных волос. Он никогда не разлучается с часами на цепочке. В его доме полно женской одежды, схожей с его стилем — старомодные пышные платья с рюшами и бантами, в бордово-чёрных тонах, вышитые вензелями и розами, напоминающие осовремененные викторианские. Но при этом он давно живёт один.              Однажды ангел заметила, как ночью после очередной пропажи Карма вертелся у ворот дома, но так и не вошел. Вернулся лишь наутро. В ту ночь язык его тела был совершенно другим, словно существует две копии Кармы: одна — та, что общается с ангелом, другая — та, что живёт на семейном фото, её полная противоположность: вялая, как сонный мотылёк, потерянная, неуклюжая, слегка сутулая. Ангел ни о чём из этого не спрашивает. Она просто наблюдает.              Но все эти детали не вдохновляют. Пожалуй, Карма, несмотря на свою необычность, не лучший источник для этого. Он кажется безмерно далёким от того, кто несёт в себе что-то, способное изменить мир. На уровне образа, а не функции. Сам бы Карма это объяснил так: он в этой пьесе — закулисный игрок, но не актёр и не культовый персонаж.              Поэтому Анлу продолжает искать вдохновения в другом. Когда небо спокойно — на улицах, в деревьях, лавках и чужих лицах. Когда гудит сирена — в домашних мелочах. Вчера она следила за тем, в какие удивительные формы растекается каркаде в чайном блюдце, если шевелить его в определённом ритме. Сегодня её вниманием завладел паук. У побеленного окна висят шторы в технике макраме. Таким же образом в гостиной плетена накидка на диван. И в углу рамы свою паутину плетёт этот длинноногий паук. Симметричную, как узоры калейдоскопа, виток за витком.              Паутина-макраме. Макраме-паутина.              Люди подражают природе.              Ангел подражает людям.              Она изучает пути верёвок в узлах, наблюдает за движениями паука. И под стать ему плетёт. Длинную бахрому занавесок, лозы стоящего на подоконнике плюща, нитки мулине и собственные волосы — всё, что оказывается под рукой. Два дня ангелу надобится, чтобы уловить алгоритм простой косы из трёх концов. Затем, подсмотрев инструкцию в старых журналах по вязанию, она плетёт простые узоры, колосок и сети. На освоение каждого метода уходит ровно два дня. В эти моменты не хочется ни есть, ни пить — в тело просто не помещаются низменные потребности. Так работает увлечение. На данный момент это самое близкое к внетелесному, трансцендентному опыту, что испытывала ангел внутри плоти.              Любая ткань тоже плетена — Анлу знала это всегда, но совсем по-иному оно откликается в разуме, когда в череде ниток собственными глазами видно подтверждение этому. Её платье плетено машиной, но уловим тот же принцип, что и у ручных творений. Всё едино. В природе, в механике и рукотворстве.              Не каждый механизм — организм, но каждый организм — механизм.              Именно в этом Анлу нашла вдохновение.              Карма незлобно посмеивается с её нового увлечения:              — Макраме, значит? Хо-хо, то Ваше великое искусство заключается в том, чтоб сплести над всеми нами паутину и таким образом защитить от конца света?              Но в нём ангел нащупала единую стратагему. Узлы, петли, фигуры. Переплетение нитей. Плотное, но стоит распустить одну верёвочку — расползётся вся конструкция. Людской мир с его социальными конструктами, природный мир с его пищевыми цепочками, реальность и гиперреальность — то же самое макраме.       

***

      Ангел продолжает изучать эти узлы.              В гиперреальности всё переплетено теснее, чем кажется на первый взгляд. Самолёты сконструированы по подобию птиц. Люди плетут, подражая паутине. Мох — кожа земли. Сила в теле человека синхронна с солнцем. Песок после омывания морской волной сохнет и становится сыпким — так же, как сохнет после умывания кожа. Женская сексуальность и плодородие — вулкан. Вены — небесный цвет цикория. Волокнистая радужка глаз — нежно-голубые звёзды цикория. Пальцы — стебли. Волосы — листья.              В своей сути весь человек состоит из цикория.              Анлу и дальше ищет узлы, в которых сплетаются тело и природа, конструкты и природа, конструкты и тело. Она празднует телесность, испытывая плоть: экспериментирует с режимом сна, царапает кожу, сует пальцы в неглубокий пупок, щупает суглобы, ковыряет до гноя заусенцы. Когда одного лишь тела для этого становится мало, она продолжает поиски во дворике. Ходит босиком по холодной, мокрой после дождя мозаике. Ходит по земле, по выпуклым корням, по траве и зарослям цикория. Ноги богаты на нервные окончания. Ноги чувствуют особенно много.              Сны ангелу так и не снятся.              Небо снова асфальтовое. Сирена кричит о воздушной тревоге. Едва-едва до этой части города доносятся звуки вертолётов и ПВО. Где-то далеко бомбы, как говорило радио, продолжают делать земли непригодными для жизни.              Тело — природа.              Бомбы убивают природу. А значит, убивают коллективное людское тело.              Но здесь, за забором, ангел в безопасности.              Она по-звериному опускается на четвереньки, ползает по траве, чувствует, как болят от твёрдости колени. Зубами срывает голубой цикорий, пробует на вкус и глотает — почти сладкий, травянистый. Совсем не такой, как в горьком напитке.              Затем ангел ложится на землю, будто на постель. Цветы отбрасывают узорчатую тень на лицо. Поясницу холодит тонкая лужа, колют стебли. На коже и белом платье остаются зыбкие пятна земли. Она то осыпается, то липнет к телу намертво, забивается под ногти, одновременно и увлажняет, и сушит. Ангелу нужно больше эмпиризма. Зачерпнув почвы вместе со старой травой и кусочками корешков, она размазывает её по шее, бёдрам, животу, пачкает ткань.              Ночью по телевизору показывали старый немецкий фильм о художнике, в порыве творческой истерии облившего краской лицо и тело. Текстура почвы на ощупь чем-то необъяснимо схожа с засохшей гуашью.              Облизывает пальцы, плотно сжав губы, и пробует землю на вкус. Терпкая, хрустит на зубах. Аромата больше, чем вкуса.              Ангел просеивает её сквозь пальцы, протянув руку к небу. Комочки почвы сыплются на лицо вместе с травинками. Те, что остаются на пальцах, подобны пластилину: стоит сжать кулак, затем разжать — и земля подстроится своей формой под сгибы фаланг. Анлу вспоминает о художнице, что слепила из земли влагалище.              Искусство творят люди для людей.              Без соприкосновения с сексуальностью не стать человеком.              Ангел гладит грязной ладонью бедро. Её вулкан совсем близко.              Сперва она водит кончиками пальцем по своему мужскому члену. Когда совсем слегка — становится приятно, словно при почёсывании комариного укуса. Когда настойчивее — неприятно, почти как водить ногтями по сдёртой коже.              Тело.              Не всем людям известно, что член — всего лишь переросший в утробе клитор, а мошонка — заросшее влагалище. Мужское в шаге от женского. Женское в шаге от мужского.              Анлу знает, как это делают люди. Мокро гладят, массируют, щекочут уздечку. Гиперчувствительная кожа от грязных касаний совсем слегка жжётся. Приходит спустя много времени какое-то сухое, вымученное удовольствие. Похожее на навязчивые касания к разодранному заусенцу.              Тело.              Тело…              Но всё это — мужское. Люди назначили ангелу роль женщины. Она не станет человеком, если будет касаться к мужскому.              Пальцы опускаются к половым губам, обрамляющим член своими рюшами. Они гладкие и нежные, как кожа внутри рта. Почти не влажные. Менее чувствительные, чем их цветоложе, но нервные окончания клитора подобны корешкам цикория: с каждой стороны — мириады крохотных придатков, рассыпанных по огромной площади. Они не ограничиваются одним лишь главным, толстым корнем.              Тело.              Движения пальцев тоже по-своему напоминают процесс плетения.              Тело.              Тело…              Телотелотелотело!              Ангел обнаруживает мимолётом, что наслаждение выше, если напряжённо округлить рот и прогнуть спину, сильнее вжавшись в землю тазом, а ещё — обязательно во время процесса, не до и не после — развести пошире ноги.              Телотелотелотело!              Немеет рука, ноет от усталости в мышцах, болят от долгого трения нижние губы, но тело запрещает ангелу останавливаться — оно требует экстаза.              Телотелотелотело!              Он близко. Напоминает преддверие чиха — такое же долгое, томящее напряжение, которое так приятно метафорически сбросить с плеч.              Тело.              Телотело.              Телотелотело.              Тело.              Тело.              К грязным губам липнут волосы. Сохнет во рту. Лоб щекочут лепестки. Устранять подобный мелкий дискомфорт — базовый рефлект любой плоти, но в этот миг он отключён. Тело игнорирует жжение в разодранных пальцах, жжение между ног, сухость, мокрость, чесотку и боль. Сексуальность становится единственным приоритетом. Так решило тело. Не ангел.              Тело…              Телотело…              Телотелотело…              Телотелотелотело!              Телотелотелотелотело!!!              Т              Е              Л              О              Т Е Л О!              Т е л о…              т е л о.              Учащается дыхание. Несколько спазмов в бёдрах. Во время оргазма у людей принято стонать — но это лишь симулякр. Анлу встретила его молча, просто на миг сильнее напрягла рот.              Она — женщина. Тело. Она едина с этой почвой и корнями цикория. Сплетена с ними через макраме.              И она уже знает, как воплотить это в своём искусстве.