Глава 2. Мох
11 октября 2025 г., 14:32
Ангел помещён в белую коробку. Люди зовут их по-разному: зал, комната, крыло — в первую очередь опираясь на метраж и предназначение. Эту коробку с монохромными дверями работники музея чаще всего, как слышит ангел, между собой нарекают именно залом. Значит, будет зал.
Зал освободили специально для Анлу и её перформанса. Просторный, с плотной шумоизоляцией. Сегодня, ровно в десять, на свет родится из кокона её первое рукотворное произведение искусства.
Перформанс будет зваться «Обратный отчёт».
На часах восемь утра и семнадцать минут.
Ангел стоит перед зеркалом, целиком нагая. Трое музейных работников в однотонных футболках прочёсывают её волосы и плетут из них кости. Сперва обвивают тело Анлу тонкими прядями, а затем завязывают косицы, что будут вторить линиям скелета: череда узлов-розочек — вдоль хребта, где выпирают подобные им позвонки; ответвляющиеся от неё прядки, чьи концы вплетены в косу, простирающуюся от шеи до паха — имитация рёбер. Зубчики расчёсок, сквозь которые работники эти прядки просеивают, тоже напоминают рёбрышковый ряд. По задумке Анлу, в её перформансе волосы-кости будут символизировать рифму всего, из чего сконструировано тело.
Помимо этого, трое людей вплетают также в её косы таксидермических птиц и рыб, а четвёртый — мажет некоторые участки её тела прочным клеем и лепит на них живой мох. Потому что роль Анлу — Мать-Природа.
Подготовка к перформансу идёт с самой зари. Не ей одной выделили для него целый зал — в каждом желудочке и предсердии музея найдётся по творцу. Ангел успела взглянуть на чужие творения лишь краем глаза. Этажом ниже увидела женщину в высоком безводном аквариуме, чьё дно покрыто глиной. Ей предстоит на протяжении семи часов пытаться подняться, выпрямиться, однако склизская глина так ей этого и не позволит. Она назвала свой перформанс «В осаде». О его смысле смолвила, что эта беспомощность, отпечатанная на стенах аквариума грязными ладонями — символ её родной, тонущей в огне Палестины и её отчаянной полувековой борьбы за выживание. В соседнем крыле ангел наткнулась уже не на перформанс, а на инсталляцию — «Венеру Тряпичную». Дешёвая подделка греческой статуи, своей бесцветностью контрастирующая с высокой кучей одежды, в которую утыкается лицом. Незамысловатая критика клокочущего консьюмеризма, и одновременно с тем — единение античного идеала с новым искусством.
Ангелу хотелось бы провести больше времени за изучением чужих творений, однако график не позволяет. Музейные работники завершают макраме-композицию, оплетающую её тело — и объявляется долгожданный перерыв. Пока ассистенты разминают плечи и утоляют телесный голод бутербродами с беконом, Анлу позволяет себе побродить из одной белой коробки в другую. Изучить.
За дверью, ведущей в соседний зал с прямоугольными колоннами, находится целый муравейник людей — таких же обнажённых, напоминающих в своём сплетении увиденный ангелом в учебнике искусства «Страшный суд» Микеланджело. Только вместо небес все они восседают на исполинском танке, а вместо Христа на вершине — худосочная девушка. Весьма юная и глянцево-привлекательная в общем понимании; недлинные кудри, высветленные химикатами до яичного оттенка, уложены в подражании актрисам Золотого века Голливуда. Она сидит на самой башне. Лицо её выбелено рисовой пудрой, от скул до бровей простираются алые тени, на губах и сосках — того же цвета помада, а на лбу, где размещается аджна — большой круг, выведенный плотной серебристой краской. Анлу вспоминает — это макияж Дэвида Боуи, когда тот отыгрывал роль Зигги Стардаста. Бесполого инопланетянина, прилетевшего на загнивающую Землю, чтобы спасти её рок-н-роллом.
Танк весь покрыт надписями, сделанными розовым, как жвачка, баллончиком: «Большие девочки носят большие бриллианты», «Всё в жизни — это секс», «Мода умирает, стиль остаётся», «Лучше плакать в лимузине, чем смеяться на велосипеде», «Богиня носит трусики-недельку», и триада — «Пускай детишки отрываются», «Пускай детишки забавляются», «Пускай детишки танцуют буги-вуги».
Девушка-Христос курит, держа такую же розовую сигарету между лакированных серебром пальцев. Хохочет высоко и ярко, легкомысленно, будто субретка, пока обсуждает мелочи с высоким и худолицым мужчиной в шляпе. Вероятно, её продюсер. Это вытекает из множественных упоминаний финансов из его уст, а также того, что это произведение он нарекает прагматичным словом «проект».
Господин Карма хоть и играет для Анлу ту же роль, однако сопровождать её в этот день не стал. Смолвил так: «Милочка, ах, музеи на этой земле давно обратились в бордели, куда приходят всякие богатые дяди для ублажения своего тщеславия, да и только. Все, кто там нынче выставляется, занимаются не более чем творческим онанизмом. Уж простите, иначе не назвать! Не спорю, прежде оно было по меньшей мере потешно. Но сейчас это сродни тому, чтобы пересматривать одну и ту же плёнку раз, второй, третий, четвертый… Пока в ней дыра не зазияет. Да и зрители в нашем городе, знаете ли, не ахти. Неискушённые и твердолобые, как толпыга! Так что простите, дорогая, но с Вашего позволения я не стану делить с Вами минуту славы».
Слова Кармы сейчас вполне складно стыкуются с возникшим перед ангелом зрелищем: улыбчивый продюсер дамы, слепленной по классическому образу сексапильной старлетки, уж очень похож на собирательного, почти шаржевого плутократа. Трость для статуса, дорогие часы, нарисованные над губами тонкие ниточки усов.
Наклонившись, Анлу видит на наземной металлической табличке название грядущего перформанса: «Гламурный Эсхатон».
Препарировать увиденные его элементы так, чтобы понять глубинный смысл, у ангела не удаётся. Она ещё недостаточно освоила людское искусство интерпретации. Когда продюсер временно покидает белую коробку, обращается напрямую к даме:
— В чём заключается Ваш концепт?
— Ой, а Вы у нас новичок! — восклицает та, восторженно округлив аловатый ротик, и болтает ногами. — Давайте тогда познакомимся. Зовите меня просто Глория. Только не спрашивайте фамилию! И свою не называйте, хорошо? Как по мне, фамилии — это скучно, немодно и несексуально…
Даже при всём желании, впрочем, ангел не смогла бы её назвать.
— Приятно познакомиться. — У людей принято отвечать именно так. — Моё имя Анлу.
— Супер! Так вот, Анлу, в чём концепт? Смотрите! Помните историю Зигги Стардаста?
Ангел кивает.
— Так вот, я считаю, в наше время миру опять нужен мессия, который спустится, чтобы дарить людям веселье! И пофиг, откуда он прилетел — с Марса или Бетельгейзе, из космоса или, может, Лас Вегаса. Вот это я и хочу показать. — Глория закуривает, поглядывая на потолок, и в этом выражении её лицо обретает кукольную невинность. — Здесь будет происходить большаа-а-ая-большая оргия… Чтобы напомнить всем об одном: секс и веселье победят любую войну!
— Мне кажется, это утверждение не столь корректно, — пробует возразить Анлу. — Война на той стадии, когда в мире не осталось ни одного клочка земли, не облученного ею. Остановить это способно только что-то гораздо радикальнее. Нечто, пронзающее само ядро.
— Ой, но это ведь ску-у-учно! Людям лень будет в этом копаться, мист… мисс… — Глория несколько путается, ведь форма гениталий собеседника не вяжется в её земном мышлении с мягким, женственным голосом. — Мх, короче… Да, люди сейчас хотят хлеба и зрелищ! Думаете, у них есть силы думать о вечном? Во времена, когда нет лишнего пенни даже на банку фасоли? Вот была б возможность, Вы сами бы что выбрали: учиться, возиться, вкалывать там, чтобы однажды открыть свой бизнес, или просто подцепить себе миллионера?
— Но сама идея, которую Вы предлагаете, только способствует войне. Гедонизм и полная незаинтересованность политикой всегда были предвестниками краха. Вы смотрели «Кабаре»?
— М-м, это Ваш взгляд… Я смотрю по-другому.
— Каков тогда Ваш?
— А вот таков: толку с этой заинтересованности? На политику влияют политики. А мы — простые граждане. И нам остаётся только кайфовать! — Смеясь, торжественно взмахивает руками. — Вся жизнь — это сплошной поиск кайфа! Никогда нельзя его забрасывать. Никогда! Даже если мир, аха-ха, разваливается на части!..
Ангел делает вывод, что «Кабаре» Глория не смотрела.
В коробку возвращается её продюсер.
— Ох, Вас заинтересовал наш скромный проект? — улыбается он широко, сияя винирами белее, чем стены зала.
— В какой-то степени. Любое искусство, если оно имеет хотя бы минимальную ценность, пробуждает интерес.
— М-м, это хорошо… Это очень-очень хорошо!
Мужчина предпринимает галантную попытку взять ангела за локоть, чтобы отвести в уголок потише, но терпит неудачу и путается в собственных ногах. Слишком сложным оказывается дотянуться.
— Охо-хо-х! — ловит сползающую шляпу. — Какая Вы… рослая…
— Прошу прощения. — Так, припоминает ангел, должны отвечать люди. Хотя извиняться за геометрическую форму персти — как минимум нелогично, а как максимум — идейно вредно.
— Стоит признать, миледи, никогда прежде Вас тут не видел. Миледи? Или, кхм…?
— Миледи, — подтверждает она.
— Ага, миледи… — Мужчина почёсывает нарисованные усы. Порой также кривит нос, когда в него проникает запах клея, благодаря которому к коже Анлу прирос мох.
Любопытный момент — судя его по начальному обращению, в восприятии большинства людей детали наподобие голоса, статуры и длины волос всё же важнее гениталий, когда дело касается присвоения гендерного ярлыка. Суть поверх формы.
— Анлу, позвольте спросить, кто Ваш опекун?
— Господин Карма.
— М-м, Карма… Да, Карма… Кхм! — Взгляд собеседника прилипает к стенам, звучит сдавленный кашель, пальцы дёрганно поправляют галстук-бабочку. Анлу считывает это как результат безуспешной попытки придумать лесть или хотя бы замаскировать своё незнание. — Удивительно, совершенно не слыхал о таком…
— Что в этом удивительного?
— Ну, потому что сюда не приняли протеже самих де Леви, покойных Фелдов и моей дорогой Далиды! Но при этом посчастливилось Вам, миледи.
— Возможно, владельцы музея сочли их искусство недостойным. Не дотягивающим до той планки глубины и изобретательности, к которой они стремятся.
В ответ почему-то следует высокий, заливистый хохот.
— Ох, миледи, ну что Вы! Протеже Далидочки в самые сладкие времена приняли бы даже если в качестве инсталляции он бы предоставил детскую икебану. А так… К несчастью, война бьёт не только по жилым домам, но и по нашим кошелькам. Как видите, многие из нас оказались попросту вытеснены! Можете гордиться, дорогая Анлу. В до чего же состоятельные руки Вы попали!
У ангела возникают мысли что есть повод по возвращению домой расспросить у Кармы знает ли он этого джентльмена. Но возникает загвоздка — его имя не знает сама Анлу.
— А Вы…
— Ах, точно! — Мужчина хлопает себя по лбу. — Простите меня, миледи, ради всего святого… Забыл представиться. Себастьян Рэдклифф. Опекун этой милейшей леди…
Столь незамысловатый ритуал он обрамляет напыщенным театром: кланяется, прижав шляпу к груди, целует костяшки ангела — правда, брезгливо минуя землистый мох — и даже дарит ангелу розу цвета оперения фламинго, которую достаёт из нагрудного кармана. Симулякр вежливости.
— Как Вам наш проект? — спрашивает он.
— Я не из тех, кто вправе судить творческий аспект.
— Ах, миледи, нынче судят все, кто судить не вправе! Не стесняйтесь.
Взгляд Себастьяна теперь клеится к Глории:
— До чего же счастлива моя душа, что я заполучил эту звёздочку… — Яркий вздох. — Знаете, а ведь миссис Фелд, моя дражайшая жёнушка, раньше с её опекунами конкурировала. Но, ах, к несчастью, этим летом моей милой не стало…
Снова вздох, но окрашенный в другие тона гуаши: печальные бледно-синие, как гроза, кристально чистые, но неестественно насыщенные. Аквамариновые с пурпурным подтоном. Себастьян промокает уголки глаз платком в крапинку. Он так же сух, как и до этого.
— Но есть в этой трагедии и своя ложка мёда: теперь, не обременённый этой нелепой конкуренцией, я успешно переманил под своё продюсерское крыло столь перспективную леди.
— Чем именно Глория зацепила Вас? — спрашивает Анлу из чистейшего желания изучить под линзой людской взгляд на искусство.
— Ах, миледи, так и не счесть! Девчушка молоденькая, горячая, вдохновлённая… А вот здесь, — Себастьян указывает на висок, — ещё невинное дитя. Ну как её можно не желать?
Мистер Рэдклифф совершает шаг навстречу ангелу. Понижает голос, словно изрекает некую тайну:
— И главное — она раскусила, как орешек, самое главное: публика жаждет секса и зрелищ! В музее, в театре, на голубых экранах… Ах, все мы, люди, друг другу подобны!
Ангел задумывается, но каждая мысль летит в урну, словно неудачный набросок. Она понимает, что её картина мира находится с мистером Рэдклиффом на разных орбитах. Лишь один вопрос кажется достойным того, чтобы им продолжить диалог:
— Вы согласны с мыслью её перформанса?
— Миледи, ах, мне глубоко безразличны её мысли… Для меня важно лишь одно: чтобы эта мысль хорошо продавалась.
В этой точке Анлу убеждается, что продолжать бессмысленно. В связи с этим она обрывает беседу тем, что направляется к двери и возвращается в свою белую коробку. Вероятно, по негласным людским правилам этому жесту должно было предшествовать прощание. Однако ангел так и не выработала подобную привычку. И, более того, не научилась прощупывать, в какие моменты озвучивать прощание уместно.
Белые коробки наполняются фотографами, любопытными посетителями и их экскурсоводами.
Ровно в десять начинается её перформанс.
«Обратный отчёт».
Мать-Природа, свежесотворённая авраамическим Богом, стоит неподвижно внутри прозрачной сферы. На лице — маска из глины, росписью вторящая людским чертам с яблочным румянцем, озёрными глазами и угольными бровями. На коже — островки мха. В волосы-кости вплетены серебристые рыбы и птицы цвета мёртвой листвы. Слева висит луна, справа — солнце. Оба выдутые из цветного стекла. Жёлтого с оранжевым градиентом и бледно-цикориевого. Сфера наполнена водой ровно наполовину — до точки, где гладь начинает касаться нагих гениталий. Деление на моря и сушу.
Посетители в шелках и жемчугах высматривают Её, вяжут шёпотом свои мысли и мнения, но до ангела в сфере они не долетают. Ангел застывшая, как будто в воске искупалась. Телу, которого всегда так по-человечески много, это стоит усилий. То и дело норовит дрогнуть непокорный палец, встрепенуться плечо, зачесаться изнутри нос. Приходится это подавлять. В этом перформансе ангел — плоть, но не человек.
Тишина.
В одиннадцать раздаётся гром выстрела, а за ним — взрыв. Объёмный, заставивший стекло дрожать, в точности повторяющий те, которые слышат еженощно смертные на окраине города. Гаснет свет после краткого мерцания.
Мать-Природу впервые поцеловала война.
Первая фаза — «Ничего».
Загораются обратно лампы, глаза техногностического Бога, — и словно бы всё остаётся как прежде. Неподвижна Мать-Природа, неподвижна стылая вода в сфере. Цепкие взгляды пытаются уловить, не ускользнула ли от них какая деталь. Звучат тихие дискуссии.
Но никто не находит истину.
Двенадцать часов. И снова. Выстрел, мерцание света.
Вторая фаза — «Люди и звери».
Спустя несосчитанные мгновения белая коробка освещается вновь. Мать-Природа прежняя, за исключением одного — разбита Её людская маска, осела осколками на дне, подобно морским камням. Под ней заместо лица — липкая, бугристая, обнажённо-бордовая плоть. Кровь сочится из неё, словно сок из стебля бананового дерева, стекает по лунной коже шеи, склеивает друг с другом ресницы, капает в воду и змеится в ней дымкой алых разводов.
Анлу желала использовать на этом моменте чистейшую, подлинную кровь, сцеженную из сырой свинины, однако слишком быстро та густела и высыхала, теряя свежесть. Пришлось смешать её в равных пропорциях с искусственной. Но смрад, издаваемый мёртвой свининой, так и напитывает воздух сладковатыми миазмами. Сквозь невидимые для посетителей отверстия в сфере, позволяющие ангелу дышать, он ядом растекается по белой коробке.
Час дня. Выстрел, мерцание света.
Третья фаза — «Рыбы и птицы».
Когда растворяется тьма, волосы-кости Матери-Природы оказываются обглоданы наголо. Из кос исчезли все вплетённые рыбы, от пернатых остались лишь редкие запутавшиеся пёрышки. Тела их плавают на поверхности, будто осенние листики, и Мать совершает первые неуклюжие движения — загребает их в свои ладони, пытаясь вплетать обратно, но те выскальзывают подобно обмылкам, не держатся. Как опавший лист больше никогда не прирастёт обратно к ветке. А отсохшая ветка, когда опадает сама, навеки становится палкой.
Эти тела были таксидермичны, имитировали жизнь из максимально близких ей материй. Их сменяют другие. Со дна на поверхность долго, одна за другой всплывают карпы, воблы, анчоусы, сельди, толстолобы. Чешуя у них мутна и матова. Глазницы пусты. Багровато-розовая, виноградная плоть гниёт и оголяет тонкие, как ворсинки, косточки. С потолка сферы медленно падает дождь из мёртвых птиц со свалянным, забитым пластиком оперением. Воробьи, синицы, стрижи, ласточки. Им нет конца.
Жизнь слипается со смертью.
Каждое из этих тел, подводных и наземных, Анлу бережно подбирала с улиц и рясочных берегов, пока не накопилось два ведра. Посетители разражаются кашлем, утирают слёзы, зажимают носы платками. Запах смерти становится невыносимым. Ангел же держится стоически, несмотря на жжение в носоглотке, напоминающие то, что пульсировало в пальце, когда на рану попала капля лимонного сока. Проглатывает кашель, смочив горло слюной. Она долго тренировала свою плоть. Приучала к самому острому смраду, запираясь в ржавых уборных, в хлевах с гнилыми овощами и прогуливаясь мимо завода мясокостной муки.
Два часа дня. Выстрел, мерцание света.
Четвёртая фаза — «Астральные тела».
С уходом тьмы лопается сперва солнце, а затем и луна. Стеклянные брызги усыпают тело Матери-Природы крошечными, как рис, порезами. Она собирает крошку, осевшую в глубоких озёрах ключичных ямок, пытается заново вылепить из неё светила, но лишь ранит ладони. Тщетно. В сфере становится до удушья пусто.
Кто-то хватается за сердце, по-рыбьи округляет рот в глухом «ах». Взрыв устроили незамысловато — через долгий нагрев стекла. Анлу настаивала, чтобы его ни в коем случае не меняли на более безопасную сахарную имитацию. Мать-Природа должна перстью пережить каждую рану, нанесённую осколками. Даже если какой-то из них поцелует сонную артерию.
Война безжалостно ласкает Её тело. У Неё кровоточит лицо, ладони, ступни — их терзают осколки людской маски и утонувшая крошка, — кожа усеяна рябиной ран. Кости-волосы обсосаны до последнего волокна живого мяса. Мать-Природа дрожит, растеряв неподвижность. Дрожит, как живое, измождённое существо. Как зверь, долго томящийся в капкане.
Три часа дня. Выстрел, мерцание света.
Пятая фаза — «Растения».
Мать-Природа не выдерживает эти муки. Когда медведя зажимает капкан, ему остаётся лишь отгрызть себе раздробленную лапу. При свете ламп Она обнимает Своё худорёброе тело — и срывает с него островки мха. Срывает подобно лишаю, измучившему своим зудом до сумасшествия и галлюцинаций. Срывает вместе с тонкий слоем кожи, обнажая сочные, уязвимые, цветочно-розовые, волокнистые луга свежего мяса.
Посетители вздрагивают, некоторые брезгливо отворачиваются. Плоть мерзко саднит, хоть и лишилась она, коль воображать эпидермис как роман-многотомник, лишь первых двух-трёх страниц из нескольких тысяч. Плоть жадная на кожу — начинает капризничать, пульсировать болезненно, даже когда лишится лоскутка размером с помидор черри. Анлу поняла это ещё тогда, когда впервые залила клеем пальцы и попыталась отодрать их друг от друга.
Целый час Она срывает с океана кожи сочно-зелёные островки мха. Пока война не целует Её сызнова.
Четыре часа дня. Выстрел, мерцание света.
Шестая фаза — «Моря и суша».
Уровень воды в сфере плавно снижается. Она утекает медленно, обнажая израненные бёдра, колени Матери-Природы. И в последние минуты вокруг Неё не остаётся ничего, кроме разящего сладким гноем, разлагающегося мяса, в котором тонут её щиколотки, и осколков, осколков, осколков большого маленького всего.
В сфере больше не осталось жизни. Кроме обесчещенной плоти самой безмолвной Матери-Природы.
Пять часов вечера. Выстрел, мерцание.
Седьмая фаза — «Свет».
Сквозь тьму следом за выстрелом прорезается истошный вопль. Долгий, выдавленный из глотки до боли в связках. Он тянется на одной фальшивой ноте ровно минуту — ни секундой более, ни секундой менее. И свет в белой коробке больше не загорается.
Ангел не вслушивается в комментарии посетителей, когда в этой мгле покидает сферу и зал, хоть и порхают те так близко к уху. Тело их уже не вмещает. Тело забито саднящей болью, перечным жжением в мириаде ран, змеящимся в животе голодом, першением в горле, липкостью пернато-рыбной кашицы под ступнями, вязким смрадом смерти, что въелся в ноздри. Тело забито так плотно, что не вместит в себя больше ни песчинки.
Ассистенты помогают ей, обессиленной, добраться до белой коробки, где есть раковина. Даже коробкой, впрочем, помещение это не назовёшь — слишком тесное. Скорее шкатулка. Ангел умывается, обтирает тело губкой, напитанной ледяной водой. Каждый порез приходится миновать — касания к ним подбрасывали телу новые песчинки боли, для которых уже не было места. Затем распутывает каждый узел своих волос, начиная от щиколоток. Процесс по-своему эндорфинный. Медитативный, как сказали бы люди. Во время него в разуме ангела вырастает постепенно пузырь, вмещающий в себя дополнительные мысли.
Ангел думает о Глории. Ей хотелось бы понаблюдать, попрепарировать взглядом искусство из другого мира, где творцы мыслят более денежно — проследить в мелких деталях их приоритеты, понять подход и философию. Узнать у мистера Рэдклиффа, в конце концов, доволен ли он результатом, и из ответа вычленить его личные критерии.
После перекуса сухарями и долгой обработки ран, проведённой ассистентами, ангел кутает свою плоть в тёплый плащ и покидает музей. Проходя мимо посетителей, фотографов, журналистов, слышит мимолётом разноцветные фантики фраз:
— Божечки, Вы это видели? Когда в последний раз в этих стенах кто-то кожу с себя сдирал?
— Шок-эффект, и не более. Претенциозная пустышка.
— Согласен с Вами! Все так восхищаются, хотя смысл на ладони. А христианские мотивы эти… Так банально, что даже смешно.
— Ой, избаловали Вас, уважаемый. Помните, что подобное искусство резонировать должно в первую очередь у обывателей… А не у нас, наглых интеллигентов.
— Ох, а вода ведь вся в отходах… Сколько же в ней было инфекций…
— Искусство требует жертв, милочка!
— А видели, что в соседнем зале происходило? Отвратительная пошлость! Оргия как символ спасения мира от уныния? Срам! Любят же продавать дешёвое порно под этикеткой высокого искусства…
Комментарий разных сортов и пород, но единит их одно — все так или иначе говорят об Анлу. Едва ли кого-то, судя по звучащему шёпоту, интересует Глория и её Эсхатон. У ангела не получается составить свой вывод. Карма скажет, можно ли считать подобный результат успехом.
***
Чем ближе к декабрю, тем сильнее скукоживаются дни и разрастаются ночи. Ещё далеко до комендантского часа, однако кто-то уже рассыпал по небу манку звёзд. Анлу возвращается домой. После долгого пребывания в узлообразном состоянии её волосы обрели форму волн. Лёгких совсем, как на морской глади при штиле. Шерстяные носки греют ноги на совесть — так сильно, что пятки потеют. Из-за этого и щёки горят, почти пульсируют жаром. А нос от поцелуя мороза не защищен — он предательски мёрзнет. Различная температура способна превращать тело в картину Пикассо, в салат из крайне разно обработанных ломтиков: гранатовых от жара, посиневших от холода, мокрых от пота, липких, онемевших. Ангел идёт по асфальту. Вдоль тротуара — зубчики фонарных столбов, образовывающих единую расчёску. Между ними натянуты вены техногностического Бога — провода. Анлу останавливается на перекрёстке, перед дорожной зеброй. Столб здесь овит диким виноградом. Не просто овит — это плетение лоз стало его кожей. Листья своим цветом едины с сырым, кровосочным мясом. Кожа облегает провода-вены, создавая для бетонного туловища руки. Копна сухих стеблей — волосы. Фонарь — голова. Но головы не сияют, если только не коронованы нимбом. Значит, столб, обросших виноградом — тоже ангел. Или как минимум его симулякр. Рядом с Анлу он начинает барахлить, мерцать, как свет на её перформансе. А затем и вовсе уподобляется стеклянным небесным светилам и громко, со снопом искр трескается, перегорев с концами. Стоило ожидать. Этот ангел ведь решил спуститься на землю. Когда это сделала Анлу, её нимб ждала та же судьба. Тело ангела вырывают из покоя. Дальнейшие кадры сыплются градом: удар подошвой в живот, что валит на асфальт, затем кто-то — уже явно другой — натягивает её волосы, второй рукой жестоко впиваясь в скальп. А кто-то третий, даже не касаясь кровяной плоти, скрипит ножницами и перерезает прядь. Другую. Третью. Скрипы сливаются в фальшивую игру виолончели. Фа — соль — ля — си — ля. Пауза. До — ре — ми — ре. Фортиссимо. Соль — фа — тягучая ми. Анлу гипнотизирует эта музыка. Она чувствует, что кровь словно закипает. Становится газированной. А тело, напротив, каменеет, роднясь с ангелом из бетонного столба. Люди зовут подобное состояние ступором. Его вызывает передозировка страха. Как и у всех эмоций, начало у страха по своей природе тоже сугубо физическое. Тело делает это с собой само. Подошвы бьют ангела по рёбрам. В грудь. В скулу. Под бок. Ступор почти безостаточно блокирует естественную боль. Поэтому Анлу ничего не говорит. Возможно, издаёт звуки, но не слышит этого своей ушкой улиткой. Не задаёт вопросов. Не поднимает взгляд, чтобы разглядеть лица тех, кто воздействует сейчас на её плоть. Люди — по сухому подсчёту направлений ударов, их было трое — разбегаются. Растворяются во мгле. Анлу остаётся лежать на сыром асфальте. Ступор тает, взамен разжигая фитилёк боли в персти. Из губ вытекает вязкая-вязкая кровь. Перед взором червями вьются остриженные пряди. Платиновые, как луна. Хлюп-хлюп по лужам. Звучат шаги и стук трости. Когда источник их оказывается совсем близко, к Анлу как раз возвращаются силы поднять взгляд. Перед ней стоит мистер Рэдклифф. С последним его шагом трость попала прямо в лужу, и разлетевшиеся перья брызгов долетели и до её щёк. Ангел едва видит его взгляд. То необъяснимое словесно, что люди зовут порой шестым чувством, ей говорит, что в глазах Себастьяна сейчас пляшет гордость. Люди из плоти и крови в большинстве своём при таким ситуациях что-то ощущают внутри. Анлу тоже. Но что это — идентифицировать не может. Чувствует только его эхо — давление в горле. А Себастьян тянет тихий смешок и изрекает: — Извините, миледи! Но Вы слишком хорошо продавались. А никакой, ах, товар не имеет права продаваться лучше, чем мой… И уходит. Поднимается и Анлу. Не сразу. Спустя какое-то время, потерявшее совершенно длину и форму, будто расплавившийся пластилин. Возможно, циферблаты скажут, что прошло несколько минут. Возможно, несколько часов. Дома её никто не встречает. Карма, скорее всего, находится в обыкновенном для него состоянии ночной пропажи. Обнажившись и включив тусклый, горчичный свет в ванной, она предстаёт перед зеркалом. Отражение, самая честная и легко читаемая вещь в мире среди рукотворных, диктует вот что: четыре гематомы — одна на бедре, две на плече и ещё одна, самая крупная, напоминающая галактику, слева в районе рёбер; содранные в музее участки кожи уже покрылись тонкой, как целлофан, плёнкой, но некоторые из них ребристые подошвы безбожно содрали; на губах засохла каштановая капля крови. Помаковевшие глаза блестят от слёз. Не забывает отражение и про волосы. Обрезаны они косо, рвано, неоднородно и только с одной стороны — левой. До правой, вероятно, ножницы во тьме не дотянулись. Короткая часть, в своём среднем арифметическом достающая примерно до подбородка, сильно закудрявилась от сырости и потери веса. Длинная же — скорее всего, от асфальтной грязи — сейчас выглядит чёрной-чёрной, словно гуталин. Впервые кажется, что отражение врёт. Не стыкуется то, что ангел видит, с тем, как она свою наружность ощущает. А может, ложь говорит и не оно, а полумрак, искажающий тона и контуры. Ангел находит в кармане брошенного плаща керосиновую зажигалку. Поднимается крышка. Прокручивается колёсико. Щёлк. Треск. Маленький жучок огонька она подносит к лицу — и свет, ярко-морковный, яснее обводит щёки. Гематомы. Почерневшие пряди. Новорожденные кудри, которые она всё клюёт пальцами, то приглаживая, то растрёпывая, то просеивая. Отражение говорит то же, что и прежде. Начинает разить гарью — не просто газом, вытекающим из зажигалки, а подкоптившимися ороговелостями. Словно горит бумага или вата. Это волосы. Слишком близок к ним оказывается огонёк. От его тепла светлые кончики прижигаются, ещё сильнее кудрявятся, как завиваются гаснущие спички. Нет, не стоит это продолжать. Поняв ошибку, Анлу опускает крышечку зажигалки и гасит проворное пламя. Возможно, хозяйственное мыло смоет с отражения ложь. Она мочит тёмные локоны под краном, погружает их все в умывальник. Пальцы от холода воды аж немеют, а сдёртости пекут индийским перцем. Ангел полощет волосы, как грязное бельё. После того, как вымывает всё мыло, смотрит вновь — ничего, ни капли грязи не утекло. Зеркало стоит на своём. Анлу повторяет. Вода с волос в этот раз стекает чистая-чистая, без капли черноты. А сами они не меняют цвет. Третий раз, четвёртый, пятый, шестой, седьмой. Уже брусок хозяйственного мыла, кажется, измельчал вполовину, но белизна волоса не возвращается. Вероятно, придётся поверить отражению. Махровым полотенцем она промакивает волосы. От корней до кончиков. В памяти всплывает декоративная полноростовая кукла, что стоит за стеклом ателье через дорогу. Изгибы её пластика пытаются имитировать людские морщины и глазницы. Кукла эта не простая, а заводная: постоянно крутит рукоятку швейной машины. Карма рассказывал, что за тридцать лет, которые существует ателье, она ни разу не прервалась. Анлу берёт гребешок и начинает прочёсывать засмолившиеся волосы. Так же монотонно, репетативно, как та кукла. Прочесывать, пока не ощутит единение с новым телом в отражении. Эту грязь уже не смыть. Не вычесать. Не выдрать. Глаза и дальше сочатся слезами. Анлу не знает, как их остановить. Они идут так же бесконтрольно, как шли в едкопахнущих подсобках, когда смрад щекотал глазные яблоки. Всего лишь телесный отклик. Что бы ни клокотало сейчас внутри Анлу, она не знает, как выразить это мимикой. Потому лицо остаётся бесцветным, беспристрастным. Из коридора слышится стук двери, звон ключей. Карма не изменяет своей привычке приходить аккурат в одно и то же время. И первое, чем сопровождает он свой приход и встречу с ангелом — задорный свист: — Хо-хо, дорогая, я хоть и стиляга коих поискать, но тебе необязательно мне подражать… Анлу молчит. Не оборачивается. Продолжает пялиться на отражение и, подражая заведённой кукле, прочесывать волосы — с каждым витком всё резче, агрессивнее. Тело и разум больше не могут вместить в себя ничего, кроме этих механических движений. И капающих в умывальник слёз. — Я так понимаю, это следует считывать как провал грандиозного перформанса? — Карма подходит ближе и кладет ладони ей на плечи. Ангел понимает, что к такому выводу, вероятнее всего, его подтолкнула влага на ее глазах. — Слёзы, — говорит она, и впервые из-за отёкшей носоглотки ее голос ломается, — механическая реакция тела на разрушение. Ничего более и ничего менее. — Разрушение, значит… Позвольте поинтересоваться, что у нас разрушено, милочка? — У меня нет ответа. — Продолжает расчёсываться. — Но кажется, словно что-то неизмеримо важное. — Что ж… — Карма кивает с необъяснимым «понимаю», делая какие-то собственные выводы. — Вот так, знаете, когда свежее спелое яблоко полежит рядом с гнилым… То очень быстро уподобится испорченному, само станет несъедобным. С людьми так же, дорогая. Звучит он так, словно знает гораздо больше, чем логически должен. Анлу молчит, неизменная в лице, но в разуме появляется кроха пространства для мыслей. Неужто теперь её земной облик — гнилое яблоко, как плоть и как концепт? Поэтому глаза слезятся — от его вони? — Но если Вас это утешит, милая… — Карма выцепляет из копны тоненькую прядку вороньего цвета и, играясь, прочёсывает её пальцами. — Такой Вы для меня стали ещё привлекательнее. — Ваши понятия красоты слишком нишевы, господин Карма, — отвечает она. — Более того… Вы зовёте привлекательными проявление жестокости и бездушия. — Ну-ну, не бросайтесь в спешные выводы… — качает он головой. — С Вашего позволения я отвезу Вас завтра в одно место. Тогда Вы поймёте, что я имею в виду. — В одно место? — Несмотря на ровный голос, в словах Анлу можно считать удивление. — Что может быть лучше спонтанной вылазки, да? Уверен, она не оставит Вас равнодушной. — Ваши методы вызывают сомнения. — Ну что Вы, милая. Из всего мира только мне Вы и можете доверять, знаете ли. Ангел медлит. Спустя беглый анализ эти слова, несмотря на свою смысловую громкость, кажутся самыми правдивыми, что она сегодня слышала. — Пожалуй, что это так.***
Карма сдержал обещание. Утренним трамваем они доехали до окраины, там, где начинается хвойная лесополоса, а затем спустя минут десять молчаливого симулякра прогулки добрались до нужного места. Им оказалась психиатрическая больница. Одновременно простая и непростая — коль воспринимать здание за цельную личность с плотью и биографией, то на окраине леса остался лишь его истлевший труп, а об имени вещает красными буквами низкий, обжелтевший, подкоптившийся билборд у бывшего входа — его надгробие. Небо опять сегодня, будто озёрная гладь, отражает пыльный оттенок асфальта. Ангел шерстит взглядом сперва билборд, а затем и местность. Стоят они с Кармой посреди полнокровной пустоши. Вокруг одни только развалины, обломки, кирпичи, обугленные рыбьи кости каркаса лечебницы. И цела среди них только статуя ангела с орлиным размахом крыльев и склеенными в молитве ладонями. Очернённая временем, но не пламенем. — Вот, дорогая, что я хотел Вам показать, — подзывает спутницу Карма. — Прошу, взгляните на неё. Лицо статуи в точности повторяет её черты. Тощие, вытянутые скулы, греческий нос, выразительные дуги век. Именно так, однолико, люди изображают всех ангелов, которым не дали имя — поэтому тело Анлу обрело такую протоформу. Рукотворную. Вылепленную из человеческий идей и представлений. Произведение искусства, пусть и предназначение его в столь обезыскусственном месте было скорее сугубо практичным. Таким же, как выбор пастельных обоев вместо тёмных, ведь благодаря ним пациентам всегда будет хватать света. Каменный ангел исполняет её перформанс на «бис» — местами его кожа обросла пушистым налётом вердепомового мха. Есть у него и третий глаз, который, правда, давным-давно откололся и утратился. Так же, как и глаз Анлу, когда та ступила на Землю. Но статуя вторит не только чертам. Справа на волосы её пролита чёрная, шелушащаяся краска. Слева же бледно-серый камень откололся, создавая вид неопрятных, покусанных кудрей. — Никого не напоминает? — Карма в шутку чешет её за щеку, будто сковыривает кусочек грязи. Вот только у Анлу, в отличие от статуи, на скулах не осталось ни её, ни мха. Лишь мелкие крупицы царапин. — В Ваших глазах я стала привлекательнее из-за того, что отныне моё обличие напоминает некое произведением искусства? — Вы мыслите очень поверхностно, моя дорогая. Не просто некое произведение… — он цокает языком. — Взгляните на неё. Разве её не потрепала судьба? Из чистого непорочного ангела она превратилась в идеальное слияние черного и белого, грязи и чистоты, порочного и неприкосновенного… Инь и Ян, проще говоря. Посмотрите, как мудро распорядилась природа: та сторона, что осталась цела, замарана черной краской, а та, что сохранила свою чистоту, не смогла устоять перед разрушением! Ну каково же великолепие! — Это единственная причина, почему Вас торкнула эта статуя? — Статуя — даже не половина всей моей любви. Я привязан в целом к этому месту. — Оно играло в Вашей жизни большую роль? — Хо-хо, ещё какую! Однако точно ни одну из тех, которые Вы могли бы предположить. Сложив на спиной руки, Карма принимается с неким озорством обхаживать территорию. Пинает гнилые чёрные балки, тяжёлые кирпичи, пахнущие влагой, грибами и совсем немного клеем. — Тогда какую же, если для Вас это не секрет? — обращается Анлу. — Вы только не подумайте, я сюда заявился не ради банального лечения, — качает он головой. — Я пришёл, чтобы наблюдать. Чтобы мои глаза увидели разрушение этого места изнутри и снаружи; чтобы я пообщался и пожал руки тем, кого уже давно нет в живых; чтобы я сохранил все эти воспоминания, будто моток киноплёнки… Что я здесь только не пережил! Замечательное представление, которое переживет конец времён и станет, ах, классикой. Стоит ангелу поддеть кусок бревна носком — и вмиг из-под него высвобождается целое войско шустрых мокриц. Карму всегда было сложно читать. Но сейчас кажется, словно волну его речи не поймал бы даже самый тонкочувствующий человек. Кем же он здесь был? С точностью можно сказать, что не врачом. Пациентом? Карма утверждает обратное. Либо, возможно, эти слова значат вовсе не отрицание, а лишь оборачивание правды в шелка метафор. Ангел применяет один людской навык, который уже почти усвоила — продолжает диалог расплывчатым, многозначительным вопросом, который будет смотреться уместно и связно независимо от правды: — Зачем Вам это понадобилось? И, более того, в столь неизысканном в общем сознании месте, как лечебница для душ. — Ну а чем ещё заняться демону? — смеётся Карма. — Что Вы имеете в виду? — Вопрос аналогичного рода. Господин величаво запрыгивает на кирпичную кучу, как будто бы возвышаясь для пущего пафоса. — А что обычно имеют в виду под такими словами? — Усмешка у него становится только шире. — Вы уже видели меня в действии: для обычного человека я слишком экстравагантен, общелюдские правила мне и вовсе до лампочки, ещё и подбираю себе всякое непонятное нечто вроде Вас! Ах, таким впору только бесам маяться. Думаю, называть меня демоном в таком случае очень кстати. Анлу теряет в этот миг способность различать без затруднений метафору и симулякр. В своих словах Карма символически обрисовывает свою истину или же пытается её имитировать? Она снова оглядывается на статую. Прочёсывает пальцами новообретённые, очеловеченные в каком-то роде волосы, такие же смольные, как у каменного ангела. То же, что и отражение в зеркале, только выпуклое, материальное. Анлу несмело притрагивается к его руке. Пальцы из камня влажны и холодны, слегка шершавы. Маленького эмпирического касания оказывается достаточно, чтобы этому своему отражению, в отличие от плоского, ей удалось поверить.
