My moon

      Сынмин вернулся в пустой дом, чувствуя себя выжатым, как лимон. Сегодня его расписание закончилось раньше, чем у остальных, но облегчения это не принесло. В квартире стояла тишина, давящая и непривычная. Danceracha всё ещё были на съёмках. 3racha, как обычно, засели в студии — казалось, их ничто не могло оттуда вытащить. Чонин ушёл на урок вокала. Стены давили. Это было уже не в первый раз за последние месяцы. Сынмин часто оставался один. И самое обидное — это никогда не было его выбором. Он не стремился к одиночеству. Наоборот — хотел тепла, простых жестов. Хотел, чтобы его ждали. Чтобы звали с собой. Чтобы кто-то подошёл и просто… обнял. Он тоже мечтал о свиданиях, о смехе на лавочке под ночным небом, о чьей-то ладони в своей. Но, как бы ни старался, всё сводилось к одному — он просто бета. Ни запаха, вызывающего привязанность. Ни силы, чтобы заявить о себе. Ни «особенности», которая бы заставляла других останавливаться и смотреть на него чуть дольше. Он почти позволил себе провалиться в это знакомое болото мыслей — в самокопание, в сравнение, в молчаливое недовольство собой. Но остановился. Вдохнул глубже. — Хватит, — прошептал он самому себе. Вместо того чтобы снова прятаться в комнате, он направился на кухню. Сынмин закатал рукава и включил свет над кухонной стойкой. Хоть он чувствовал усталость — ту, что тянется от самого сердца и разливается по телу вязким ощущением бессилия. Но всё равно решил готовить. Не потому что должен. А потому что хотел. Хотел быть частью. Хотел, чтобы вернувшись, они хотя бы на миг улыбнулись и почувствовали заботу — пусть даже не вслух, но внутри. Ведь участники вернутся уставшие. И, может быть, хотя бы горячая еда даст им понять, что он всё ещё здесь. Что он заботится. Что он ждет. Он открыл шкафчики, достал крупы, овощи, приправы. — Так, Минхо любит острую курицу. Джисон — рис с морковью, но без лука. У Феликса чувствительный желудок, значит, ничего жирного. Чанбину побольше мяса. А Хёнджин всегда радуется, когда еда красиво выложена… Он шептал эти мысли вслух, будто в этом был какой-то ритуал — не забыть ни о ком, учесть каждого. Кастрюли закипали, сковороды шипели, кухню наполнили запахи — пряные, тёплые, домашние. Сынмин машинально вытирал руки о фартук, пробовал соус, добавлял щепотку соли, проверял на огне рис, переворачивал курицу. Несмотря на боль в спине и усталость в ногах, он двигался чётко, будто готовка — это то единственное, над чем он ещё имеет контроль. Когда последний лоток с едой оказался на подогреве, он облокотился на столешницу и закрыл глаза. На губах появилась усталая улыбка. Он не был уверен, заметят ли они. Но всё равно надеялся. Решив скоротать время, Сынмин устроился на диване с телефоном в руках. В кухне уже томился рис, соус закипал, а он — пока ждал — машинально открыл соцсети. Лента, как всегда, кипела жизнью. Ынкван-сонбэним выложил новое селфи с глупой рожицей и милой подписью. Ребята из The Boyz хохотали на видео все одетые в причудливые костюмы принцесс Диснея. Бомгю, как всегда, сбежал со съёмок собственного шоу — и подписал это «Вам меня не пленить». У Boynextdoor концерт: сцена, толпа, улыбки, свет — радость, которую так легко почувствовать даже через экран. Сынмин листал, посмеивался, чувствовал себя частью большого, знакомого мира. До поры. Он почти хотел закрыть приложение, как в сторис мелькнул знакомый ник. Хёнджин. Открыл. Фото — простое, будто случайное. Ужин. Длинный стол, посуда, наполовину съеденные блюда. Усталые, но довольные лица. Семь человек. Без него. Сынмин даже не сразу понял, что именно так больно кольнуло. Он пересчитал всех дважды, как будто мог ошибиться. Чан. Минхо. Джисон. Феликс. Чонин. Чанбин. Хёнджин. Все здесь. Кроме него. Сердце сжалось. Где он был в этот момент? На кухне, готовя им еду. Ждал. Старался. Думал о каждом. А они… были вместе. И не позвали. Даже не написали. Ни «Сынмин, хочешь покушать?», ни «ждём тебя», ни «мы тебя любим». Просто сторис. Просто ужин. Просто без него. Он медленно опустил телефон и долго смотрел в одну точку. В груди глухо отозвалось: всё ещё чужой. Как бы ни старался, как бы ни молчал о своих чувствах — они всё равно забывают.

***

      В один из дней Сынмин буквально приполз домой. Тело ныло от усталости, голос саднило — как будто пел не часами, а сутками. Учитель вокала сегодня был особенно суров, вытягивая из него каждую ноту, каждый вдох. А после — рекламные съёмки, где он снова натягивал улыбку, как маску. Всё было красиво, глянцево, ярко. Но не по-настоящему. Он чувствовал себя выжженным изнутри. И вот он стоял в коридоре, всё ещё в куртке, с запотевшими очками, уставившись в пол. Ему очень хотелось объятий. Не тех, что для камер. Не дежурных похлопываний по плечу. А простых. Настоящих. Чтобы кто-то прижал его к себе, прошептал: — Ты молодец, Сынмин. — Ты хорошо поработал. — Я горжусь тобой. И он знал, к кому можно было пойти. Феликс. Он всегда был якорем, был тёплым, был тем, кто замечал. Он нерешительно подошёл к двери, постучал едва слышно. — Феликс-хён? — голос дрожал, хотя он пытался говорить ровно. — Входи. — донеслось из комнаты. Свет в комнате был мягкий, приглушённый. Их глаза встретились — на долю секунды. Но этого хватило, чтобы всё внутри Сынмина сжалось. Феликс сидел на кровати, прижимая к себе Чонина, нежно, бережно, так, будто держал самое дорогое, что у него есть. В комнате витал запах их феромонов — тёплых, успокаивающих, слишком интимных, чтобы быть посторонним в этом пространстве. — Сынмин? Что-то срочное? — мягко спросил Феликс, обернувшись. — Тут Йенни плохо себя чувствует… Он сказал это спокойно, без упрёка. Но Сынмин уже отпрянул. Как будто ворвался в чужое счастье, в чужую близость, на которую сам не имел права. Хотя он же тоже часть стаи, но его никто так не обнимал. — Нет… ничего, — выдохнул он, поспешно покачав головой. — Извини. Он закрыл дверь чуть тише, чем открыл. И стоял в темноте коридора, чувствуя, как внутри холодно, как будто его проглотила пустота. Сердце билось слишком громко. Слишком быстро он вспоминал, что для всех здесь он просто… Сынмин. Бета. Фон. А так хотелось стать чьим-то “дорогим сокровищем”. Хотя бы раз.

***

      Проходя мимо зала, Сынмин краем глаза заметил троих. Джисон, Хёнджин и Чанбин сидели вместе, облокотившись на подушки, то ли обсуждали что-то, то ли просто смеялись. В их голосах звучала лёгкость, родство, тёплая вовлечённость — они были на своей волне, говорили шепотом, перебивая друг друга, толкаясь плечами и смеясь беззаботно, будто никого вокруг нет. Мимо проходить было тяжело. Он сделал шаг… второй… И вдруг так ярко, до жжения, захотелось закричать: Я здесь. Я тоже часть стаи. Я живой, я рядом, я всё вижу и чувствую. Почему вы меня не замечаете? Но он не сказал ни слова. Горло сжалось, как будто голос предал его. Он просто прошёл мимо — тихо, как тень. И с каждым шагом внутри гудело одно: “Вы разве не видите меня?..”

***

      Уже закрыв за собой дверь, Сынмин опустился на пол. Спина соскользнула по холодной поверхности, и он сел, прижав колени к груди, будто только так можно было сдержать то, что внутри давно трещало по швам. Но удержать не вышло. Слёзы хлынули внезапно, будто из прорванной плотины. Они обжигали — не от боли, а от всего, что накопилось за эти месяцы: одиночество, обида, усталость, невысказанные слова, взгляды, в которых его не было. Начали всплывать мелочи. Те, что обычно выкидываешь из памяти, называя «пустяками». Но именно они болят сильнее всего. — Ёнбок и Йенни — наши любимые макнэ! — радостно воскликнул тогда Хёнджин, сияя и не замечая взгляда Сынмина, в котором смешались растерянность и невидимая просьба быть включённым. — Ты забыл Сынмина, — спокойно напомнил тогда Феликс. — Ой, точно. Извини, Сынмин, ты просто слишком серьёзный для макнэ, — усмехнулся Хёнджин, обернувшись. «Слишком серьёзный» Слишком тихий. Слишком бета. Слишком ненужный. Он тогда тоже улыбнулся, как обычно. Промолчал. Воспоминания сыпались, как осколки стекла. Бессвязные, но болезненно чёткие. Сынмин закрыл глаза, и память сама раскрутила плёнку назад. Омеги строили гнездо. Это был один из тех вечеров, когда в общежитии пахло лавандой и тёплым бельём. Джисон тащил одеяла, Феликс — подушки, Хёнджин на ходу придумывал, как уютнее всё разложить. — Мы тут устроим 00лайн-гнездо! — радостно кричал кто-то. — Только для омег и тех, у кого “энерджи мягкая”, — добавил кто-то ещё, смеясь. Все альфы пришли. Просто легли рядом, обняв своих. А Сынмина не позвали. Он стоял в дверях, с чашкой тёплого молока, которую собирался принести им. Посмотрел пару секунд… и тихо ушёл обратно в комнату. Другой раз — Чан устроил импровизированный “night talk” в зале. — Просто поболтать. Проверка по менталке, как вы там, давайте по одному, — сказал он, усаживаясь на пол. Все пошли. Один за другим. Говорили. Смеялись. Когда очередь подошла к Сынмину, кто-то предложил: — Может, закончим? Уже поздно, завтра график. И все согласились. Он кивнул: — Да, конечно. Всё нормально. А внутри было как раз наоборот. Даже на сцене… Во время интервью для фанатов, Чанбина спросили: — Кто из участников, по-твоему, самый чувствительный? Он оглядел всех и сказал: — Наверное, Джисон или Феликс. Или Хенджин. Ну, точно не Сынмин. И все засмеялись. А Сынмин тоже засмеялся. Потому что… а что ещё оставалось? Сынмин закрыл лицо руками, пытаясь унять рыдания. Но каждый вдох вырывался с судорожным всхлипом. Он больше не мог притворяться. Он чувствовал себя прозрачным. Он был рядом с ними каждый день. Но будто бы… вне кадра. Словно он просто фоновый персонаж в их жизни.

***

      Проснулся он с тяжестью в теле и звоном в голове. Словно даже сон уставал вместе с ним. Глаза было трудно открыть, мышцы — сжаты, будто скованы цепью. Он перевернулся на бок, нащупал телефон. 7:30. Холодный шок пробежал по спине. Выезд в восемь. Они всегда выходили ровно, минута в минуту. Как часы. Как команда. Его никто не разбудил. Он почти не помнил, как оделся. Зеркало отразило усталое лицо, красные глаза и помятую легкую кофту. Он даже не стал её поправлять. Стилисты все равно дадут другую одежду. Сейчас в голове стучало одно: “Они знали. Они все знали, что я сплю. И никто не пришёл.” Когда Сынмин спустился на кухню, он услышал смех и звяканье посуды. Всё звучало обычно. Буднично. Словно его отсутствие не нарушило привычного ритма. Все были здесь. Все ели. Минхо сидел у окна с планшетом, Хёнджин и Джисон обсуждали что-то, говоря в полголоса, Феликс помогал Йенни с тостером, а Чан с Чанбином смотрели в телефон старшего, о чем-то тихо переговариваясь. Никто даже не обернулся, когда Сынмин вошёл. Шум посуды, утренние разговоры, лёгкий смех — всё продолжалось, как будто ничего не случилось. Как будто его не было. Как будто он всё ещё спит. Или уже давно ушёл. Он стоял у входа, в слишком просторной кофте, с опухшими глазами и прикушенной губой. И только через несколько секунд Минхо, не отрывая взгляда от чашки, буднично бросил: — Ну наконец-то. Я уж подумал, ты там сдох. Словно плеть по коже. Словно это был не сарказм, а приговор. Сынмин сглотнул. Внутри что-то дёрнулось, сработал инстинкт — бей первым, пока не добили. — Уверен, ты был бы счастлив, — резко ответил он, голос дрожал, но взгляд был стальной. Тишина повисла тяжёлая. Все наконец посмотрели на него. С удивлением. С неловкостью. Словно они только сейчас поняли, что он в комнате. — Сынмин, не груби ему, — быстро отреагировал Чан, в голосе уже раздражение. Щёлк. Что-то внутри Сынмина сломалось. Слишком знакомо. Слишком по шаблону. Снова — он виноват. — Почему ему можно, а мне нельзя?! Ты всегда на стороне Минхо. Вечно меня затыкаешь! — сорвался он на крик, в голосе дрожала не злость, а отчаяние. Все замолчали. Молчание тянулось, будто кто-то выключил звук. Лишь закипевшая вода в чайнике булькала на фоне. — Сынмин, не перегибай палку, — нахмурился Чан, в голосе уже был стальной холод. Сынмин почувствовал, как воздух в комнате резко изменился — тяжёлые альфа-феромоны ударили в нос, липкие, давящие, словно гудящие волны. Чан сделал это намеренно. Слишком резко. Слишком густо. Он хотел поставить его на место. Прижать. Напомнить, кто тут главный. И тогда в Сынмине что-то надломилось окончательно. Грудь словно стянуло стальными обручами, глаза защипало от подступивших слёз, а сердце с грохотом билось в висках, будто хотело вырваться. — Да пошёл ты, — выплюнул он, сорвавшись с места. Он ушёл. Сначала из кухни. Потом — из дома. Громко хлопнула дверь. Воздух в квартире стал другим. И никто не побежал за ним. Даже не окликнул.

***

      Улица обдала лицо холодным утренним ветром, будто хлестнула по щекам. Сынмин вдохнул резко — воздух был свежим, почти колючим. Хотелось плакать, но нечем. Все слёзы, что копились месяцами, он оставил на подушке прошлой ночью. Теперь внутри было только пусто, звонко, как в пустой бутылке. Он взглянул на часы: 7:40. Время ещё есть. «Успею пешком… Или вызову такси, если совсем прижмёт» — мелькнула мысль. Но пойти пешком хотелось больше — чтобы ветер забрал остатки боли, чтобы в тишине шагов хоть что-то успокоилось. Шаг за шагом он двигался вдоль улицы, брюки липли к ногам от утренней сырости, а пальцы в карманах судорожно сжимались в кулаки. Он чувствовал себя прозрачным. И это чувство уже не пугало. Оно стало привычным. Мимо проехала машина — не их. Мимо пронёсся человек с кофе — не заметил. Весь мир шёл мимо. А он, кажется, тоже проходил мимо себя. Гул шагов, глухие удары сердца и холод — верные спутники Сынмина этим утром. Он почти не глядел по сторонам, будто боялся, что любой взгляд может ранить. Голова гудела, плечи опустились, как будто на них свалили чужой груз. Всё тело было вялым, но внутри что-то клокотало. Как будто он на грани — но сам не знал, чего. Он шёл вдоль улицы, не особо следя за дорогой, и почти врезался в фигуру, возникшую на повороте. — Ой! — послышался голос — тёплый, чуть удивлённый, — Простите, я задумался. Сынмин отшатнулся, едва не поскользнувшись. — Всё нормально, — буркнул он, не поднимая глаз. Но парень перед ним вдруг наклонился немного ближе, заглядывая в лицо. Взгляд живой, яркий. — А… Подождите… Вы ведь Сынмин из Stray Kids? Сынмин вздрогнул. Он автоматически посмотрел на собеседника внимательнее. Темноволосый, в яркой куртке, с наушниками, свисающими с шеи. Лицо знакомое. Слишком знакомое. Он где-то его точно видел — на сцене, на экранах, в рекомендациях YouTube… — Джэхен? — тихо, почти с сомнением произнёс он. Парень из Boynextdoor заулыбался, будто от простого упоминания своего имени стало солнечнее. — Ну наконец-то! А то подумал, что выгляжу совсем как NPC. — Он засмеялся. — Вы чего такой мрачный, сонбэним? Сынмин сразу отвёл взгляд. — Просто утро не задалось, — коротко бросил он, пытаясь обойти его. Но Джэхен легко развернулся и пошёл рядом. — Не задалось? А что, не выспались? — Что ты… — хотел было спросить Сынмин, но его перебили. — Или соседи шумели? Или кот разбудил в пять утра? Или хлеб в тостере подгорел? Тут Сынмин даже не понял, когда в его уголках губ дрогнула тень улыбки. Очень слабая. Еле заметная. — Ничего такого. Просто… не задался. Такое тоже бывает. — Понимаю, — кивнул Джэхен, будто не требуя больше объяснений. Он пошёл в том же темпе, без стеснения. — Я вот сейчас иду в JYP. Позвали снять челлендж с одной из групп с вашего агентства. Ну там, «танцы-обнимашки-улыбашки», всё как надо. — Он театрально вздохнул. — А ещё я с утра чуть не забыл зарядить телефон. Было бы не весело идти куда-то, а музыка чисто в голове играет. Сынмин хмыкнул. — Ну хоть в голове играет. У меня — тишина. Джэхен на секунду замолчал. Потом негромко сказал: — Знаете… Иногда тишина — это тоже не плохо. Так твоя голова просит перезагрузки. Типа: «эй, можно я просто помолчу, а?» — он приподнял бровь. — Но ты ж всё равно с ней не молчишь. Слушаешь всё подряд. Себя, других, мысли, страхи. Тишина не значит покой, правда? Эти слова задели. Больно. Мягко, но точно. Сынмин кивнул, как будто сам себе. — Я не очень умею разговаривать с людьми, — признался он вдруг. — Да ну, вы сейчас со мной разговариваете. Очень даже хорошо. — Потому что ты не знаешь, какой я. — Ну так расскажите. У нас ещё минут пять до компании, — подмигнул Джэхен. — Я умею слушать. И шутить. И отвлекать. Особенно грустных хёнов. Ребята из группы называют меня анти-стресс! — с гордостью добавил юноша. Сынмин опустил взгляд на дорогу. Его ботинки месили раскисший асфальт, и он чувствовал, как холод пробирается через ткань брюк. Но внутри впервые за утро было… чуть теплее. — Ты часто так — с незнакомцами? — Только с теми, кто кажется мне знакомыми, — пожал плечами Джэхен. — А вы — вы же всегда был в кадре, но как будто вне фокуса. Я давно это замечал. Все хотел спросить, но чувствовал, что мы не достаточно близки для этого. — А пять минут разговора сделало нас близкими? — удивленно спросил Сынмин. — Я считаю, что да. Мне с вами легко. Надеюсь и вам со мной. Может мы с вами родственные души? Сынмин замолчал. Глаза защипало. Но не от слёз — от странного, резкого тепла в груди. — Спасибо, — только и прошептал он. Джэхен ничего не ответил. Просто слегка стукнул его плечом: — Пошли, хён. Пусть это утро станет хоть чуть-чуть нормальным. И они пошли дальше, плечо к плечу, разговаривая — уже о сериалах, еде, случайных мемах и о том, как сложно найти нормальные наушники. И с каждым шагом Сынмин дышал немного легче. На прощание Джэхен вдруг подошёл ближе, чуть смущённо улыбнулся и крепко обнял Сынмина, не давая тому увернуться или спрятаться за вежливой дистанцией. Объятие было теплым и настоящим — без намёков, без фальши, просто человеческая поддержка, которую Сынмину сейчас так отчаянно не хватало. — Если что, пиши мне в какао-толк, ладно? — тихо сказал Джэхен, не отпуская его сразу. — Даже если просто захочется поболтать о глупостях… я рядом. Он немного отстранился, заглядывая Сынмину в глаза, будто хотел убедиться, что тот его услышал. Взгляд у него был мягкий, сочувствующий, но без жалости — и в нём не было ни капли осуждения. Сынмин не сразу смог ответить. Он просто кивнул, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Спасибо, — выдохнул он наконец. — Правда, спасибо. — Не за что, — усмехнулся Джэхен. — Увидимся. И… береги себя, Сынмин-хён. Он развернулся и пошёл вперёд по улице, на ходу поправляя капюшон. А Сынмин остался стоять на месте, всё ещё чувствуя тепло чужих рук на своих плечах, от этого жеста у него словно камень с души упал. Он не один. Его понимают. Когда Сынмин поднял глаза от пола в коридоре компании, то сразу встретился взглядом с Чонином. Альфа стоял, прислонившись к стене у раздевалки, с угрюмым лицом и тяжёлым, почти прожигающим взглядом. В нём было что-то слишком внимательное — слишком хищное. — Кто это был? — голос прозвучал глухо, с прищуром. Чонин чуть склонил голову, медленно подходя ближе. Его нос чуть дрогнул, когда он вдохнул — почувствовал на Сынмине чужой запах. Чужой альфа-аромат. Не из их стаи. Сынмин чуть отшатнулся, машинально отступив на шаг назад. — Джэхен. Из Boynextdoor. Встретил его по пути в компанию, — сухо, почти отстранённо ответил он, пытаясь не показать дрожь в голосе. Но это не сработало. — Хм. Он разве не в HYBE? — губы Чонина дёрнулись, голос стал ниже, подозрительнее. — Что у нас забыл? — Пришёл снять челлендж с Boy Story, — тихо сказал Сынмин и попытался пройти мимо. Но Чонин не отступил. Он наклонился ближе, снова втягивая воздух через нос, словно проверяя — остался ли ещё на Сынмине тот запах. Лоб его хмурился всё сильнее. — Объятия тоже входили в его челлендж с Boy story? — спросил почти шепотом, но в этом шёпоте было куда больше, чем просто ревность. В нём пряталась тревога. Территориальность. Претензия. Сынмин сжал губы. — Он просто поддержал меня. Я был не в лучшем состоянии. — А мы, значит, не поддерживаем? — отрезал Чонин. Его глаза блеснули. — Значит, теперь к чужим альфам уходишь за теплом? Сынмин молчал. Грудь сдавило. Он не хотел этой ссоры. Не хотел, чтобы снова всё обернулось упрёками. Но и терпеть уже не мог. — Может, потому что от своих я получаю только холод и раздражение. — Его голос сорвался, стал тише. — Он хотя бы посмотрел на меня. А не прошёл мимо, как будто я пустое место. На секунду повисла тишина. Чонин сжал челюсть, его пальцы дернулись, будто он хотел дотронуться и передумал. Затем резко развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой только глухой запах злых альфа-феромонов и разлитое по воздуху напряжение. А Сынмин остался стоять один в коридоре. Опять. «Вечно в их бедах виноват я» — подумал с раздражением бета. — «Ну и пусть. Я устал под них подстраиваться.»

***

      В зале для практик сразу повисло напряжение. Сынмин ещё не успел толком переступить порог, как на него обрушились взгляды — тяжёлые, недобрые. Казалось, они прожигали его насквозь. Он чувствовал себя лишним даже в собственной команде. Ему не привыкать. Демонстративно никто с ним не заговорил. Только настороженное молчание и лёгкие шорохи одежды, когда остальные разогревались и начали тренировку. Ну, почти никто. — Ким Сынмин, нога не там. — прорезал тишину строгий голос. — Ким Сынмин, руку вытяни сильнее, ты будто спишь стоя. — Ким Сынмин, танцуешь, как оживший труп. Хотя… нет, труп и то выразительнее. — добавил Минхо с хлёсткой усмешкой. Каждое слово резало, будто наждаком по коже. Сынмин стиснул зубы, стараясь не реагировать, но внутри всё клокотало. Как же достало. — А ты вообще знаешь, как танцуют трупы? — хрипло бросил он, не выдержав. — Хочешь, на тебе проверю? В зале воцарилась тишина. На мгновение даже музыка умолкла. Минхо прищурился: — У кого-то язык сегодня больно длинный. — Не у меня одного. За всю неделю от тебя ни одного нормального слова, а тут за пятнадцать минут — целая коллекция. Хочешь что-то сказать - говори человеческим языком. — Сынмин смотрел прямо в глаза. Хотелось поскорее себя замкнуть, но плотина, которая сдерживала все эти месяцы обиду и злость начала давать трещины. — Слушай, щенок… — начал Минхо, делая шаг вперёд, но в этот момент в дверь постучали, отвлекая внимание всей комнаты. Дверь приоткрылась, и внутрь заглянул высокий парень с мягкими чертами лица и тёплой улыбкой — Джэхен. — Извините, сонбэ. Не хотел прерывать. — он поклонился всем, а потом взглянул на Сынмина. — Сынмин-хен, ты утром выглядел уставшим… Я принёс тебе салат. Вдруг не ел ещё. Он без всего — вдруг ты на диете. Сынмин растерялся. Он не ожидал, что тот придёт сюда, в этот зал, среди этих людей. Он чуть вздрогнул вспоминая взгляд Чонина. — Спасибо, Джэхен. Я… после тренировки обязательно поем. — выдавил он, пытаясь улыбнуться, но губы предательски дрогнули. Приняв контейнер, Сынмин уже собирался развернуться, как вдруг Джэхен снова подошёл ближе, мягко обнял его, словно знал, что именно этого касания сейчас не хватало, и прошептал на ухо: — Хен, правда всё в порядке? Ты… ты выглядишь так, будто вот-вот сломаешься. Горло перехватило. Сынмин сглотнул, коротко кивнул: — Всё хорошо. Не беспокойся. — Если что, пиши мне. Серьёзно. Я рядом. — Джэхен ещё на секунду задержался, прежде чем отступить и вежливо попрощаться с остальными. Когда дверь снова закрылась, в зале воцарилась не тишина — нет. Она была наполнена глухой, давящей завистью, ревностью, недоверием. Чонин смотрел так, будто готов был разбить зеркало, лишь бы не видеть, как Джэхен касался Сынмина. А Минхо хмыкнул: — Я, как, погляжу ты у нас по молодым? Сынмин крепче сжал контейнер в руке. Хотелось закричать, но вместо этого он сделал шаг вперёд. И начал танцевать. На зло. Во имя себя. Пусть хоть один раз они увидят, как сложно быть сильным, когда внутри — сплошная трещина.

***

      Группа будто сговорилась — словно по команде объявили ему бойкот. И Сынмин… он тоже замкнулся. Хотят обижаться? Что ж, вперёд. Не он ведь первый начал эту холодную войну. Впереди — камбэк, а нормальных тренировок не было уже давно. Всё рушилось. Минхо из раза в раз цеплялся за каждую мелочь и со скалящейся усмешкой отпускал ядовитое: — А где же твой малыш-альфа? С ним не тренируешься? Чан и Чонин смотрели на него так, будто он предал их. Чанбин не говорил ни слова, но взгляд был тяжелый, почти укоризненный. Хёнджин, каждый раз встречаясь с ним глазами, лишь дергал подбородком вверх, будто демонстрируя своё презрение. А Джисон с Феликсом… они не злились — они просто смотрели на него с болью и тем немым вопросом, на который Сынмин не знал, как ответить: “Почему?” Сынмин видел всё это. Чувствовал. И с каждым взглядом, каждым неловким молчанием, внутри него росла вина. Такая острая, такая глухая. Хотелось опуститься на колени прямо посреди зала и закричать: “Простите. Простите. Я вас всех люблю. Не отталкивайте меня.” Но нет. В голове поднималась волна упрямой, ожесточённой гордости: «А где вы были раньше? Когда я из кожи лез, чтобы быть нужным? Когда старался, отдавал себя без остатка, а в ответ — тишина? Стоило появиться кому-то ещё — вы вдруг вспомнили, что я вам дорог? Не смешно ли это?» — Но они не такие… — каждый раз тихо, почти шепотом, говорил себе Сынмин, как молитву. — Уверен? — язвительно спрашивал внутренний голос. И ответа никогда не было. Потому что Сынмин больше ни в чём не был уверен. Ни в себе. Ни в них. Ни в том, зачем всё это вообще. Вся эта ссора, эти взгляды, эта пропасть между ними — всё казалось каким-то дурацким, абсурдным сном. Скажи ему кто-нибудь год назад, что однажды самые близкие люди отрекутся от него, что в их глазах он станет чужим, почти врагом, — он бы только рассмеялся. Но теперь… Теперь ему не до смеха. Теперь ему хотелось плакать. Кричать от обиды и отчаяния, от того, как несправедливо всё обернулось. Но он молчал. Молчал — как и они.

***

      Окончательной точкой невозврата стало, когда они все в напряжённой тишине сели обсуждать продление контракта. Атмосфера в комнате была вязкой, как мёд, но совсем не сладкой — тягучей, тяжёлой, пропитанной недоговорённостями и глухой обидой. Кто-то нервно теребил рукава, кто-то упрямо не поднимал взгляда, кто-то даже пытался отшутиться, но всё было натянуто, как струна на грани разрыва. — Нам нужно решить, будем продлевать с JYP или уйдем, — наконец, сказал Чан, устало, почти безэмоционально, будто говорил не о собственном будущем, а о чьём-то чужом. — Не думаю, что все должны оставаться. — тихо добавил Минхо. — Если кто-то уже не чувствует себя частью команды, то лучше не тянуть. Он не смотрел прямо на Сынмина, но все взгляды, как по команде, устремились именно к нему. — А ты скажи это нормально, в лицо, — Сынмин заговорил сдержанно, но его голос дрожал от накопившихся эмоций. — Если ты что-то имеешь против меня — скажи. Хватит говорить намёками, хватит играть в молчанку. — Сынмин, не сейчас… — начал Джисон. — А когда?! — сорвался Сынмин, стул с грохотом отлетел назад. Плотина трещавшая по швам окончательно рухнула. — Когда я должен выговориться? После того, как вы все окончательно меня вычеркнете? Хотя о чём это я. Вы уже вычеркнули. Несколько месяцев назад. Просто аккуратно, молча, как будто я — пятно на рубашке, которое портит вам картинку. Он резко обвёл взглядом стол, за которым в гнетущей тишине сидели семеро. Родные. Дорогие. Близкие. Или те, кем они когда-то были. Лица были каменными, избегали его взгляда, и от этого внутри всё дрожало от бессилия. — Пойти поесть? Конечно! Все вместе, всемером. А Сынмин пусть сидит один. Готовит вам ужин, подогревает вашу еду, ждёт как преданный пёс у двери. А потом вы возвращаетесь — и молчите. Даже “спасибо” лишнее. Молчание. Всегда молчание. Всё, что я получаю — это спины и пустые взгляды. Он шумно вдохнул, как будто задыхался, будто ком стоял в горле. — Я устал! — голос срывался, вибрировал от злости и боли. — Устал доказывать, что я не пустое место. Что я тоже часть этой группы. Этой семьи. Хотя, да кого я обманываю — вы уже давно так не думаете! Я был вам нужен, пока был удобен. Пока слушался. Пока не думал иначе. А потом я начал дышать не в такт — и всё, вырезали как ненужный кадр. Он резко повернулся к Чану, в глазах — горечь. — А ты? Ты же всегда говорил — одна команда, одно сердце. Где ты был, альфа, глава стаи, когда остальные отворачивались? Когда Хёнджин смотрел сквозь меня? Когда Минхо отпускал язвительные шуточки? Когда унизил меня. Когда Чонин… когда ты, Чонин, смотрел на меня так, словно я предал тебя? Глаза защипало. Он моргнул, не позволив слезам вырваться. — Вы все. Все вы… — его голос сорвался на хрип. — Вы не знаете, как это больно. Вы даже не спрашивали, как я. Почему я не сплю по ночам. Почему я стал тише. Почему больше не улыбаюсь. Знаете, почему? Потому что мне страшно. Я боюсь быть с вами в одной комнате. Боюсь вдохнуть — чтобы вы не посчитали это “слишком громким”. А я любил. Даже не смел думать, о других омегах и альфах. Только вы были в моем сердце. Но вы посмели подумать, что я буду вам изменять. Такого низкого обо мне мнения. Он ударил кулаком по столу. Стук отдался в стенах, будто выстрел. — Это больше не стая. Это — трибунал. Где вы решаете, достоин ли я быть с вами. Вы судите, вы наказываете, вы молчите. А я? Я просто человек. Живой человек. Ваш бета, когда-то ваш любимый, если вы, чёрт побери, ещё не забыли! Хотя я уже сомневаюсь, что когда-то носил статус «любимого». Сынмин тяжело задышал. Он смотрел на них — и не видел ни одного, кто бы поднял глаза. Ни одного, кто бы сейчас встал за него. — Знаете что? — голос стал тише, почти шепот. Но от этого — только страшнее. — Я вас ненавижу. Всех вас. Мне противно здесь находиться. Я чувствую себя лишним. Я просто… Я больше не могу. Он развернулся. Быстро, на порыве. Открыл дверь, не оборачиваясь. — И не ждите, что я вернусь. Хлопок двери был последним звуком, разорвавшим тишину. Холодный ветер хлестал по лицу, будто наказывая за то, что он решился уйти. Сынмин выскочил из дома, захлопнув за собой дверь с таким грохотом, что в груди что-то дрогнуло. Он не знал, куда бежит — ноги несли его прочь, подальше от этих стен, от взглядов, от их молчания. Пальцы дрожали, когда он вытащил телефон. На экране от слёз всё плыло, но он всё равно нащупал нужный контакт. Джэхен. Тот, кто за последние месяцы стал его тихой гаванью. Тот, кто просто слушал, не осуждал, не перебивал, не заставлял оправдываться. Он приложил телефон к уху, не дожидаясь даже гудка. — Да, хен? — отозвался голос. В фоне слышался чей-то смех, весёлый, живой — наверняка мемберы группы Джэхена. У них, в отличие от Сынмина, всё было хорошо. Всё было по-настоящему. В голове тут же зазвучало язвительное: «Зачем ты ему звонишь? У него своя жизнь. Ты опять мешаешь. Ты же всегда мешаешь. Ты — обуза. Такой же, как и для своей стаи». Он зажмурился, будто мог стряхнуть этот голос. — Хен?.. — повторил Джэхен уже встревоженно, интонация сразу стала тише, внимательнее. Сынмин сглотнул, но ком в горле не исчез. Слова вырвались сами, срываясь на всхлипы: — Я… я поругался с ребятами. Ушёл из дома. Можно я… можно я приеду к вам? Ненадолго повисла тишина — доля секунды, но для Сынмина она тянулась вечностью. — Конечно, — мягко сказал Джэхен. — Сейчас скину адрес. Сонхо-хен, добавь ещё порцию рамена и побольше мяса! Эти последние слова Сынмин услышал перед тем, как соединение прервалось. И вдруг… в груди что-то потеплело. Тепло, простое и человеческое, будто кто-то протянул к нему руку. Его ждали. Его звали. Для него освободили место за столом. И Сынмин заплакал. На улице, под резким ветром, с замёрзшими руками — но впервые за долгое время не от одиночества, а от облегчения.

***

      Его, промёрзшего до костей, встретили участники группы Джэхена. Донхен — примерно одного с ним телосложения — молча протянул тёплую домашнюю одежду и слегка усмехнулся, будто говоря: «Ты теперь свой». В это время Сонхо, накладывал еду, попутно отчитывая Унхака за разбросанные по полу носки. В углу Санхен и Донмин спорили о каком-то фильме, всё громче перебивая друг друга, а Джэхен бегал между ними, пытаясь их усмирить. Всё вокруг было шумным, живым, тёплым. Настоящим. Но не его. Сынмин застыл в дверях, ощущая, как сердце болезненно сжимается от чужой, но уютной атмосферы. В памяти всплыли обрывки прошлого — своего, потерянного. Как Феликс и Минхо толкались на кухне, пытаясь не сжечь ужин, громко споря, чья лапша вкуснее. Как Чанбин с Джисоном устраивали комедийные дуэты, передразнивая всех подряд, за что неизменно получали вздохи и мягкие подзатыльники от Чана. Как Чонин тихо сидел рядом, с интересом слушая, как Сынмин делится впечатлениями от последней игры в бейсбол. И, конечно же, Хёнджин. Вездесущий и неугомонный Хёнджин, который умудрялся и устроить пожар на кухне, и поссориться с Чанбином из-за песни, и всё равно прийти послушать Сынмина — а заодно поддразнить Чонина с такой теплотой, что от этого становилось только уютнее. Сынмин сжал в пальцах рукав чужой кофты, пытаясь не выдать дрожь в груди. Всё это было — когда-то. И, может, уже никогда не вернётся.

***

      На ужине царила уютная, почти семейная атмосфера. Рядом на полу сидел Унхак, всё ещё недовольно бормоча из-за того, что Сонхо наложил ему меньше мяса. Донхен протянул Сынмину палочки и подмигнул — мол, ешь, пока горячее. Джэхен сел рядом, без слов налив ему воды и слегка толкнул плечом. Смех, шум, перебранки из-за последнего кусочка мяса — всё смешалось в доброй суете. Сынмин ел молча, но в груди таяло что-то застывшее. Здесь его не спрашивали, что случилось. Просто приняли. И от этого было особенно тепло. В комнате у Джэхена было тихо. После ужина ребята разошлись по комнатам, оставив Сынмина наедине с его мыслями. Он сидел на диване, завернувшись в мягкий плед с запахом чужого стирального порошка. В руках — кружка с остатками тёплого какао. Он не пил — просто держал, чтобы не дрожать. Комната будто застыла во времени. Где-то в соседней слышался смех — Донмин, кажется, снова пересказывал старую историю, и Сонхо смеялся до икоты. Всё это было таким живым. Таким настоящим. Но не его. Сынмин прислонился лбом к коленям, зажмурился. Хотелось перестать чувствовать. Хотелось заставить себя ненавидеть их, но не получалось.

***

      В это же время, в доме стаи, всё было не так спокойно. — Он не отвечает, — раздражённо пробормотал Феликс, снова смотря в экран. — Он прочитал сообщение, но не написал ничего. — Дай ему время, — выдохнул Чан, но голос у него был уставший, будто он сам в это не верил. — Он… он просто сейчас не хочет нас видеть. — Потому что вы на него наорали! — взорвался Джисон, указывая пальцем на Минхо. — А ты добавил! А ты, — он резко повернулся к Чанбину, — мог хотя бы не усмехаться, когда он ушёл! — Да я… — Чанбин сжал кулаки. — Я просто не знал, что сказать! Всё так быстро… — Прекратите, — прохрипел Чонин, едва слышно. Он сидел в углу комнаты, спиной к стене, и впервые за весь вечер поднял глаза. В них была та самая тишина, от которой становится холодно. — Он ушёл, потому что почувствовал, что не нужен. Мы все виноваты. Комната замолкла. Ближе к утру, в комнате Хёнджина было светло. Он сидел за столом, не двигаясь, уставившись на старую фотографию на экране телефона: Сынмин смеётся, за его спиной Феликс в дурацком ободке, а он — Хёнджин — с развязанным фартуком и в муке, размахивает ложкой, будто дирижирует оркестром. Он выключил экран и прошептал в пустоту: — Возвращайся, глупый. Без тебя здесь пусто.