My moon

      Следующий день выдался пасмурным, будто само небо чувствовало, что что-то надломилось. Сынмин шел к дому стаи в наушниках, но музыка не спасала от глухого стука в груди. Он специально взял выходной — сказал менеджеру, что хочет просто забрать вещи. Без сцен. Без разговоров. Без «а может, останешься?» Менеджер, не задавая вопросов, ещё ночью нашёл ему временную квартиру. Место без особого уюта, но с дверью, которую можно закрыть изнутри и не бояться — ни взглядов, ни слов, ни ожиданий. Сынмин поднялся по знакомым ступенькам, нащупал в кармане ключ — тот самый, с брелком, который Феликс когда-то подарил: маленький мишка с бейсбольной битой. Пальцы дрогнули. Он глубоко вдохнул и повернул замок. Дверь открылась… и он замер. В зале, будто в замедленной съёмке, сидели все. В полном составе. Кто-то на полу, кто-то на диване, кто-то прислонился к стене. Кто-то с недопитым чаем, кто-то со следами бессонной ночи под глазами. Тишина была такая густая, будто воздух можно было резать ножом. Первым подскочил Феликс. Он подбежал, резко обнял Сынмина — крепко, будто боялся, что тот исчезнет, — а затем так же быстро отступил, будто испугался, что не имеет права. — Ты был… у друзей? — осторожно, с напряжённой доброжелательностью, спросил он, принюхиваясь к Сынмину. Видимо за ночь бета пропах чужими феромонами. Сынмин молча смотрел на них, на свою стаю. Такие знакомые, родные — и такие чужие в этот момент. Он заметил, как Минхо сжал ладони. Как Джисон тоже хотел подойти к нему, но не смел. Как Чанбину было тяжело даже поднять глаза. А Чан… Чан выглядел усталым. Не физически — морально. Будто нес на себе тяжесть всей их общей вины. — Мы… — начал Чан, вставая. Голос его был севшим, надтреснутым, будто горло царапало каждое слово. Он звучал так, словно человек плакал всю ночь. В его взгляде было то, что Сынмин не ожидал увидеть — боль, настоящая, не разыгранная, не формальная. Слишком искренняя, чтобы быть ложью. «Не верь. Ему всё равно. Он жалеет не тебя — себя. Боится выглядеть плохим лидером.» — тут же прошипел голос в голове, ядом заливая мысли. — Прости нас, Сынмо, — едва слышно выдохнул Чан. — Мы правда… правда тебя любим. И… не хотели ранить. Никто из нас. — его голос дрожал, слова будто с трудом протискивались сквозь горло. — Мы поступили ужасно. По-скотски. Но это не потому, что ты нам безразличен… Просто… Он опустил взгляд, словно сам не верил, что сейчас говорит это вслух. — Один мой друг… тоже бета. Он сказал… что вся эта открытая привязанность, прикосновения, “милашества” — всё это может быть для тебя тяжёлым. Может ставить в неловкое положение. Что бетам такое… не всегда приятно. И мы… — он провёл рукой по лицу, тяжело выдыхая. — Мы решили… не давить. Сделать шаг назад, чтобы тебе было легче. Дать тебе пространство. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Сынмин не шелохнулся. Он стоял, как вкопанный. В груди гудело, в висках билось. Злость. Обида. Тоска. И такая яростная надежда, которую он ненавидел сильнее всего. Потому что она вновь делала его уязвимым. — То есть вы… — начал он медленно, по слогам, словно проглатывал горечь вместе с каждым словом, — вы, семеро взрослых, разумных людей, просто… поверили чужому человеку? Вместо того, чтобы… спросить меня. Лично. Прямо. О том, как мне комфортно? Голос Сынмина дрожал от неверия, от душевного надрыва, от боли, которую он слишком долго сдерживал. — Вы решили, что лучше молчать, чем сказать мне, что я вам всё ещё важен?.. Что вы меня любите? — его глаза блестели. Он сжал пальцы в кулаки, пытаясь удержаться от слёз. — А мне каждый ваш взгляд, каждый обход, каждое отдаление казалось ножом. День за днём. Неделю за неделей. Месяц за месяцем я думал в чем же провинился. Он выдохнул резко, с надрывом — как будто только сейчас вспомнил, как дышать. — То есть это даже не моя вина? — его голос сорвался на полуслове, дрожал, как плотно натянутая струна. — Всё это время я корил себя. Искал, что сделал не так. Сомневался в каждом слове, в каждом движении… — он горько усмехнулся, но в его глазах не было ни грамма веселья. — А по итогу — это даже не обо мне. Это не забота. Не бережность, а трусость. Вы все жалкие трусы! Он шагнул вперёд, его взгляд стал острее, твёрже, почти обжигающим. — Когда я соглашался войти в эту стаю, — начал Сынмин, — я верил, что иду к людям. К умным, живым, понимающим людям, которые говорят о чувствах вслух, которые не боятся обсуждать неудобное. Которые умеют спрашивать, а не додумывать. Он повернулся к Минхо — и в его голосе появилась холодная обида: — К людям, которые бы никогда не бросили в меня колкости. Поворачиваясь на Чана и Чонина он продолжил: — Которые никогда бы не стали на меня давить альфа-феромонами, зная, как мне это неприятно. Сынмин перевёл взгляд на остальных. Глаза его блестели, но он продолжал стоять прямо. — К тем, кто знал, как важно для меня быть услышанным. Кто всегда спрашивал, что я хочу. Кто поддерживал — без условий, без масок, без сдержанного безразличия. Он на мгновение замолчал. Вздохнул. И, наконец, едва слышно добавил: — А сейчас… я смотрю на вас — и не узнаю. Не чувствую. Не понимаю. Я не знаю, кто вы такие. — голос Сынмина дрожал, но он не отводил взгляда. — И, если честно… не хочу иметь ничего общего с людьми, которые так легко вычеркивают. Он выпрямился, будто принял окончательное решение. — Даже рабочих отношений. Как только контракт закончится — я уйду. Не просто из группы. Из компании. Из этого… всего. Он на секунду замолчал, тяжело дыша, и добавил тише, но яснее: — Потому что однажды я уже отдал вам всего себя. Больше не хочу терять то, что от меня осталось. Повисла гробовая тишина. Даже воздух в комнате, казалось, стал тяжелее, сдавливая грудь. Первым зашевелился Хёнджин. Он вытянул к Сынмину руку — но не дотронулся. Пальцы зависли в воздухе, дрогнули и опустились. — Ты… — голос сорвался, он сглотнул. — Ты правда это говоришь? Сынмин не ответил. Его лицо оставалось напряжённым, как у человека, который столько лет держал всё в себе, что теперь не знает, как отпустить. Чонин побледнел, словно пощёчину получил. Он шагнул было вперёд, но остановился, глядя в пол. Руки дрожали. Минхо даже не пытался скрыть то, как быстро стекло выражение уверенности с его лица. Оно сменилось чем-то растерянным и… детским. Будто бы именно сейчас до него дошло, что всё сказанное — не каприз, не эмоции, а правда. Их реальность. Его вина. — Сынмо… — прошептал он, но слов не хватило. Феликс всхлипнул, прикрывая рот ладонью. Он не мог заставить себя поднять взгляд. Плечи его вздрагивали от сдерживаемых слёз. — Нет… — только и выдохнул Джисон. — Нет, нет, нет… Он мотнул головой, как будто пытаясь проснуться из дурного сна, а потом в отчаянии посмотрел на Чана. А Чан… Чан просто стоял, как каменная глыба, с опущенными плечами и глазами, полными неизмеримой боли. Он, как лидер, как старший, всегда знал, что однажды может что-то пойти не так. Но не так. Он хотел что-то сказать, но в горле пересохло. — Это моя вина, — хрипло прошептал он наконец. — Моя. Я должен был быть рядом. Я должен был не допустить. Я… Он опустился обратно в кресло, будто с него сняли всё топливо, что держало его на плаву. Чанбин всё это время сидел, будто приклеенный к месту. Его руки сжались в кулаки так крепко, что побелели костяшки. Он молчал — не потому что ему было всё равно, а потому что внутри всё разрывалось на части. Он слышал слова Сынмина — каждое, как выстрел. Как удар по нервам. Но особенно больно было услышать: «Кто вы все — я не знаю». Его дыхание стало сбивчивым, губы поджались. Он резко поднялся с места и сделал шаг вперёд, но сразу отступил, будто ударился об невидимую стену. — Ты правда нас так видишь?.. — прохрипел он. Голос дрожал. — Я… Я ведь всегда думал, что мы рядом. Что ты знаешь… что можешь на меня положиться. Что я хоть что-то значу. А теперь ты смотришь, как на чужого. Как будто я был пустым местом всё это время. Он провёл рукой по лицу, быстро вытирая внезапно покатившуюся слезу. — Я не знал, что мы тебя теряем. Я думал… всё не так плохо. Что ты просто молчишь, потому что устаёшь. Что тебе нужно время. А мы… мы же просто хотели не лезть… Он стиснул зубы, не выдержав — ударил кулаком по дверной раме, от чего та глухо дрогнула. Но даже эта боль была ничто по сравнению с тем, как болело внутри. — Я всё просрал, да? — с надрывом выдохнул он. — Всё, что мы строили. Всю близость. Всю семью… Он не знал, смотрит ли Сынмин на него. Но продолжил: — Я был твоим парнем. И сейчас хочу им быть. Пожалуйста, дай нам ещё один шанс. Последний шанс. Он замолчал, тяжело дыша. Сынмин уже был у двери в свою комнату. — Я давал вам слишком много шансов. — с разочарованием сказал бета, прежде чем закрыть дверь изнутри. Чанбин не двинулся. Он не имел права держать его. Он просто смотрел вслед, и в груди что-то оборвалось, когда щёлкнула ручка двери. И с этим звуком вышел и он сам — человек, с которым хотел быть рядом, но по собственной глупости упустил. Через время Сынмин уже стоял у двери, с чемоданом, в той же домашней толстовке, которую ему дали ребята из группы Джэхена. Он был чужим здесь. Слишком чужим, чтобы остаться, и слишком родным, чтобы уйти без боли. Но он всё равно шагнул к двери. — Пока. Щелчок. Закрывшаяся дверь отозвалась в груди каждого из них раскатом боли. А в доме, где всегда было шумно, вдруг стало слишком тихо. И впервые за долгое время — по-настоящему пусто.

***

      Феликс сидел на полу, посреди пустой комнаты, которая ещё недавно принадлежала Сынмину. Он не пытался сдерживать слёзы — они текли сами собой, горячие и болезненные, с каждой каплей вымывая то тепло, которое когда-то наполняло это пространство. Комната, некогда живая и уютная, теперь казалась мёртвой. Пустые полки, с которых исчезли книги, фигурки и фотографии. Кровать была застелена с холодной аккуратностью вместо знакомой домашней небрежности. Даже лёгкий аромат его духов, всегда витающий в воздухе, исчез. Феликс закрыл лицо руками, глухо всхлипывая. Он словно чувствовал, как с каждым часом здесь стирается след присутствия его любимого. Их Сынмина. Их света. Их доброго, мягкого, но сильного беты. — Прости, Минни… — выдохнул он с надрывом, словно надеясь, что тот всё ещё услышит. — Прости своего глупого хена. Прости, что не остановил весь этот бред. Прости… В голове всплывали воспоминания — яркие, тёплые, теперь болезненные до дрожи. Сынмин, смеющийся над глупыми мемами. Сынмин, подсовывающий чаёк, когда кто-то кашлял. Сынмин, который всегда слушал, всегда замечал, всегда поддерживал — и при этом молчал, когда самому становилось плохо. Они не услышали. Не поняли. Не остановили. А теперь… теперь он ушёл. Феликс провёл рукой по стене, где раньше висел плакат с фото, которое они все сделали на Новый год. Теперь там осталась только клейкая полоска. Как память. Как упрёк. — Мы сами его оттолкнули… — прошептал он. Комната молчала в ответ. И это молчание было страшнее любого крика.

***

      Хёнджин сидел на полу, прислонившись к кровати, с телефоном в руках. На экране в очередной раз мелькали видео, снятые стэй на концертах и шоу. Там был Сынмин — улыбающийся, смеющийся так громко и заразительно, что все вокруг невольно смеялись вместе с ним. Он обнимал их, прижимался плечом к плечу, подшучивал, светился счастьем. Хёнджин смотрел на эти кадры и не мог отвести глаз. Казалось, что стоит лишь протянуть руку — и Сынмин окажется рядом, живой, тёплый. Но вместо этого его сердце сжимали воспоминания о последних днях, когда тот смотрел на них холодными, потухшими глазами. Там не было ни искры, ни тепла — только разочарование. Только боль, которую они же и причинили. Хёнджин вздрогнул, словно в груди что-то оборвалось. Он прикрыл глаза ладонью, но перед ним тут же встала последняя встреча: Сынмин стоял в дверях, с чемоданом, и смотрел на них так, будто в его сердце что-то умерло. Будто он окончательно потерял веру в тех, кого когда-то называл семьёй. — Как мы дошли до этого?.. — прошептал Хёнджин сам себе, чувствуя, как в горле встаёт ком. Он перемотал видео и снова включил момент, где Сынмин смеётся, запрокинув голову. Смех был звонким, настоящим — и от этого стало только больнее. Потому что теперь Сынмин смеялся уже где-то в другом месте. С другими людьми. И, возможно, никогда больше не станет смеяться с ними так же. — Прости нас, Сынмо… — едва слышно выдохнул Хёнджин, чувствуя, как по щекам стекают слёзы. Но телефон молчал. И улыбка Сынмина на экране была единственным, что у него осталось.

***

      Джисон сидел на кровати, ссутулившись, локти упёрты в колени. Его взгляд был прикован к рамке, стоявшей на тумбочке. На фото они с Сынмином: обнявшись за плечи, улыбаются в камеру, будто весь мир — их. Тогда всё было просто. Тогда Сынмин ещё смотрел на него с доверием. Сейчас этот взгляд исчез. Словно выжжен из их общей истории. Слезы мешали дышать. Он смотрел в лицо на фото, которое когда-то принесло радость, а теперь причиняло боль. Он вспомнил, как Сынмин приходил посреди ночи, чтобы поделиться идеей для шутки или новой строчкой песни. Как смеялся над его кривляниями, прикрывая рот ладонью. Как в трудные дни просто молча садился рядом, касаясь плеча. И как Джисон в какой-то момент начал воспринимать это как должное. Он не заметил, как этот свет начал тускнеть. Как Сынмин замыкался. Как становился осторожнее, тише. Как учился не мешать. — Как я мог быть таким слепым… — выдохнул Джисон. Голос был тихим, сдавленным. Как будто он разговаривал не вслух, а пытался достучаться до самого себя из прошлого. Он протянул руку к рамке, коснулся пальцами стекла — там, где была рука Сынмина на его плече. Глупый жест. Он знал, что не сможет почувствовать тепло. Но всё равно тянулся. — Прости, что не защитил. Прости, что молчал, когда ты нуждался в голосах. Прости, что не увидел, как тебе плохо… Комната казалась слишком тихой. Слишком пустой без смеха, без шагов, без голоса, который когда-то звал его “Хани-хен”. — Если бы можно было вернуть время… — тихо прошептал он. Но фото молчало.

***

      Чонин сидел в углу балкона, укутавшись в тёплый плед. Небо темнело, город за стеклом медленно зажигал огни, но он почти не замечал этого. В руках он держал чашку с остывшим чаем — давно, когда Сынмин только начал ночами не спать, он тоже приносил ему чай. Тогда они молча сидели рядом, и Сынмин просто рассказывал о бейсболе или о том, как скучает по дому. А Чонин слушал. Потому что всегда лучше всего умел именно это — слышать. И чувствовать. Сейчас же он сидел в гнетущей тишине и впервые в жизни чувствовал, как внутри что-то крошится. Без возможности собрать обратно. Он знал, что сделал недостаточно. Не остановил. Не заступился. Хотя именно он замечал первым, как Сынмин зажимался, когда кто-то из мемберов отпускал шутку с подтекстом. Как отводил глаза, когда на него кричали. Как поджимал губы, сжав кулаки, чтобы не сорваться в ответ. И всё, что Чонин делал, — это молчал. Смотрел. Верил, что Сынмин справится, ведь он всегда справлялся. Верил, что это всё мелочи, что они разберутся. Что любовь не нуждается в словах. — А нужно было… — шепнул он, глядя в пустоту перед собой. — Нужно было говорить. Он вспомнил, как Сынмин однажды сказал: “Я не всегда буду говорить, когда плохо. Но если я молчу — это не значит, что всё хорошо.” Эта фраза тогда застряла в памяти. А теперь бьёт по сердцу. — Прости, что заставил тебя бороться в одиночку, — тихо сказал он, не сдерживая слёз. — Прости, что не стал твоим щитом, когда должен был. Я ведь обещал тебе — в тот день на крыше, помнишь? — быть рядом, даже если все отвернутся. Он прикрыл глаза, вспоминая, как Сынмин тогда впервые назвал его «своей опорой». И сейчас Чонин чувствовал, что не только потерял любимого. Он предал это доверие. Он сделал глоток холодного чая, вытер щеку, вздохнул — тяжело, будто с этим выдохом уходила часть его самого. Плед чуть соскользнул с плеч, но он даже не заметил. Потому что внутри всё равно было холодно.

***

      Чанбин не мог сидеть спокойно. Его бросало то на кровать, то к окну, то обратно. Грудь будто сдавила чугунная плита — дышать становилось всё труднее, чем больше он вспоминал выражение лица Сынмина, когда тот говорил: «Я не хочу иметь отношения с такими людьми…» Его слова не просто ранили — они прошлись по душе ножом. Медленно. Чётко. И без шанса отмотать назад. Он помнил, как громко смеялся, когда Минхо подколол Сынмина. Как сам, без задней мысли, подхватывал эту волну: «Ну ты же бета, чего ты хочешь?» И Сынмин в ответ только кивал. Иногда даже улыбался. Но теперь Чанбин понимал — это была маска. Маска, которую он же и помог надеть. — Я идиот… — прошептал он, стукнув кулаком по кровати. — Как я мог быть таким слепым? Он вспомнил, как Сынмин с блеском в глазах рассказывал о тренировках, как смеялся, когда они вчетвером ночью гоняли рамен в общежитии, как сиял на сцене. А потом вспомнил его взгляд сегодня. Безжизненный. Холодный. Разрушенный. И самое страшное — чужой. Чанбин резко поднялся и подошёл к зеркалу. Смотрел на своё отражение, будто пытаясь понять: кем он стал? Где тот человек, который обещал защищать свою стаю? Где тот, кто считал семью священным? — Я же тебя люблю, дурак… — пробормотал он, стирая выступившую слезу. — Правда люблю. Но поступил так глупо. Он отвернулся от зеркала и сел на пол, уткнувшись лбом в колени. Тело дрожало от напряжения, сдерживаемой ярости — на себя. На ситуацию. На упущенное время. Он хотел что-то сделать. Позвонить. Написать. Бежать искать. Но знал: сейчас это только сильнее оттолкнёт Сынмина. Всё, что он мог — это ждать. И молиться, чтобы не стало слишком поздно.

***

      Чан не спал. Он сидел в студии, в том самом кресле, где обычно сочинял музыку, мечтал, строил планы. А сейчас — просто смотрел в темноту. На экране перед ним мигал незаконченный трек, в котором не было ни одной записанной строчки. Только тишина. Давящая, бесконечная, глухая. «Какой из меня альфа, если я даже не смог сохранить свою стаю?» Он сжал челюсти, чтобы не застонать от боли. Физически болело — где-то внутри, между рёбер, прямо в сердце. Боль не стихала, сколько бы он ни сидел, ни тёр виски, ни прокручивал в голове их разговор снова и снова. «Я не знаю, кто вы такие… Я не хочу иметь отношения с такими людьми…» Сынмин смотрел на них с такой ледяной отрешённостью, что Чан едва не задохнулся. Он знал, что облажался. Что все облажались. Но ему прощения быть не должно. Ведь он поклялся, как вожак, как альфа, защищать свою стаю. Он ведь тот, кто должен был чувствовать. Знать. Замечать малейшие трещины в команде. А он позволил этим трещинам вырасти в пропасть. Он вспомнил, как Сынмин в первое время с неуверенной улыбкой тянулся к ним, как старался поддерживать, не быть обузой, быть удобным. И как они все, один за другим, начали принимать это за должное. Улыбка? Значит, всё в порядке. Молчание? Ну, он просто тихий. Никто не спросил: «А ты счастлив с нами?» Они так слепо поверили в стереотип. Стоило одному человеку сказать, что беты не любят излишнего внимания и открытых проявлений чувств — и этого оказалось достаточно, чтобы все они приняли это за истину. Без вопросов. Без попытки понять, без желания уточнить у самого Сынмина. Они забыли главное. Сынмин никогда не был “типичной” бетой. Он смеялся громче всех, обнимал первым, цеплялся за рукава, чтобы не дать уйти. Он делал открытки ко дню рождения, оставлял сладости в шкафчиках, записывал милые голосовые в два часа ночи, чтобы поднять настроение. Он давал любовь — щедро, искренне, не жалея себя. И всё, чего хотел взамен — быть нужным. Быть понятым. Быть любимым такой, какой он есть. А они… просто поверили, что “так нельзя”. Что он не оценит. Что будет неловко. И вместо того, чтобы спросить у него самого — решили за него. Оставили в тишине. И только когда он ушёл, до них дошло, насколько были слепы. — Прости… — выдохнул Чан в темноту. — Прости меня, малыш. Он открыл чат. Палец завис над сообщением. Он уже писал и стирал его десятки раз. «Мы тебя любим»… «Вернись»… «Пожалуйста»… Но ни одно из слов не казалось достаточно честным.Не сейчас. Он стёр всё и просто написал: «Если когда-нибудь захочешь поговорить — я всегда рядом. Без условий. Без давления. Просто — я.» Он нажал «отправить» и откинулся в кресле, прикрыв глаза. Из колонок еле слышно играла демо-запись — там, где Сынмин пел. Голос был такой живой, искренний… Чан сжал губы. Ему хотелось вернуть это. Всё. Но он знал: не имеет права требовать. Может только надеяться. А пока — он будет ждать. Как когда-то Сынмин ждал их. Только теперь — это их очередь быть на другом конце.

***

      Минхо сидел в полутёмной комнате, прижав к виску холодную ладонь. Тишина гудела в ушах. Казалось, дом опустел — хотя все были где-то рядом. Просто теперь пусто внутри. Он помнил то утро — чётко, покадрово. Запах кофе, шорох тостов, знакомая сцена, к которой он привык… И пустое место напротив него. То место, где всегда сидел Сынмин. Со взъерошенными волосами, в большом свитере и с сонной ухмылкой. Сынмин, который молча подносил чашку к губам и делал глоток, не глядя. Ритуал. Тишина, только для них двоих. Утро, которое начиналось с “тебя ждал.” А в тот день — не пришёл. Даже не написал. Даже не посмотрел. И что сделал Минхо? Он обиделся, как идиот. Обиделся, как будто у него было право. Как будто он вообще когда-либо говорил об этом. Он просто привык — к нему. К его молчаливому присутствию. А как только что-то изменилось — укусил. “Я уж подумал, ты там сдох.” Он хотел, чтобы Сынмин обернулся и сказал что-то привычное. Хоть что-нибудь. Но вместо этого — встречный удар. Жесткий. Раненый. И всё посыпалось. Он вспомнил, как Сынмин выкрикнул: “Почему ему можно, а мне нельзя?!” А ведь и правда — ему можно. Минхо мог бросить жесткость, язвительность, принижение — и Чан всё равно бы встал на его сторону. Потому что все привыкли, что Минхо «просто такой». Потому что никто не считал нужным задуматься, а каково это — быть тем, кому говорят “сдох” за завтраком. А потом — зал. Они все были там. Напряжение в воздухе резало кожу. И Сынмин снова один. Минхо тогда сказал всё, что считал “нормальным”. За каждый неидеальный шаг, за каждое движение. Но истинная причина в том, что он разозлился, потому что от Сынмина пахло чужим альфой. Резко, пронзительно, до тошноты — не его запахом. Потому что улыбался Сынмин — не ему. Потому что он был покрыт Джэхеном. Молодым, уверенным, привлекательным альфой, талантливым и мягким. Тем, кто смотрел на Сынмина так, будто тот — центр его вселенной. Но это не так. Сынмин — не его. Сынмин — их. Сынмин принадлежит Минхо. Больное, жалкое, некрасивое чувство — ревность. Он прикопался к нему, как будто отрабатывал хореографию злости. Он знал, что делает больно, но не остановился. Он знал, почему делает это, но не признался. И снова — попытка Сынмина защищаться. Ответить. Схватиться за своё последнее достоинство. “Хочешь, на тебе проверю?” Сынмин заговорил первым. Наконец-то. И Минхо — вместо того, чтобы остановиться, обернуть ситуацию — пошёл ещё дальше. Потому что это было проще, чем признать: я ревную тебя. Я скучаю по тебе. Я хотел, чтобы ты посмотрел на меня. Когда дверь открылась и вошёл Джэхен. Сынмин тут же переключил все внимание на него, а Минхо — словно стал лишним. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у закрытой двери. Двери в комнату, где раньше стоял мягкий свет. Где пахло жасмином и страницами книг. Где Сынмин однажды заснул с кружкой в руках, ожидая его. Теперь там — ничего. И он — причина. Минхо сжал руку в кулак. Он не просил многого. Просто чашку кофе. Просто утреннюю тишину. Просто взгляд. Но и сам ничего не дал. Теперь — слишком поздно.

***

      Утро было странно тихим. Минхо на автомате встал первым, как всегда. Слишком рано для выходного, но он не мог спать. Тело двигалось само: достал яйца, хлеб, нарезал овощи. Приготовил завтрак на восьмерых — и только когда выложил восемь порций на тарелки, понял. Сынмина больше нет. Он ушёл. Один из стульев пустовал, и этот факт вдруг ударил сильнее, чем любые крики. Минхо опёрся руками о край стола и сжал челюсть. Остальные подтягивались по одному. Уставшие, разбитые. Без обычных шуток, без бодрых «доброе утро». Никто не тронул еду. Даже Феликс только ковырял вилкой в омлете. Тишину нарушил только Чонин. Он поднял взгляд, твёрдый, будто выточенный. В голосе звучала решимость, которую не смогла задушить даже эта горечь. — Я не собираюсь опускать руки, — сказал он тихо, но отчётливо. — Мы слишком долго думали, что Сынмин рядом навсегда. Что он стерпит всё. Мы потеряли его — по нашей вине. Но… я не собираюсь это принимать. Он сделал паузу, оглядел их. — Я хочу его вернуть. Заново заслужить. Я не знаю, как, и не уверен, простит ли он. Но я должен попробовать. Минхо молчал. В горле встал ком. А потом… кто-то тихо кивнул. Джисон. Затем Феликс. Один за другим. Они не были уверены, что смогут всё исправить. Но главное попытаться.

***

      Чонин не мог больше ждать. Как только появилась возможность, он оставил в шкафчике Сынмина в зале для практик крошечную бумажную коробочку, перевязанную голубой лентой. Внутри — браслет, сделанный из бисера. Не магазинный, а собранный вручную. В цвета их стаи. Он сделал его ещё в начале их совместной жизни — просто так, а потом забыл. А теперь — как извинение, как память, как надежда. — Я не отпускаю руки. Даже если ты нас ненавидишь. Даже если не простишь. Я начну с начала. Если надо, пройду весь путь заново, — прошептал он в пустоту, но будто говорил Сынмину прямо в глаза. Феликс же аккуратно разложил на столе Сынмина в студии полароиды. Те, где Сынмин улыбался, держал их за плечи, дурачился, клал голову на плечо Хёнджина. Все — тёплые, домашние. — Я боюсь, что мы больше не сделаем новых, — написал он на обратной стороне одной из фотографий . — Но я буду стараться. Чтобы однажды мы снова смеялись вот так. Я верю, что ты сможешь поверить нам снова. Джисон не спал всю ночь. Глаза красные, под ними синяки, в руках — лист бумаги, исчёрканный до дыр. Он хотел поговорить, но не знал как. Поэтому написал. Признался во всём. В своей трусости. В том, как знал, что Сынмину больно, но не вмешался. Потому что боялся. Потому что был глупым. Потому что… стыдно. — Если ты никогда не захочешь это читать — я пойму, — написал он в конце.— Но если всё же прочитаешь это сообщение … знай, я тебя слышу. Хенджин принёс дневник. Тот самый, в который записывал стихи и размышления. Он никогда никому его не показывал. А теперь вырвал несколько страниц, подписал: «О тебе». Там были строки — о том, как Сынмин смеётся, как Хёнджин хотел быть рядом, как боялся всё испортить. — Я не заслуживаю прощения. Но, может быть, заслужу шанс снова узнать тебя. Не как “бету”. Как Сынмина. Тебя, настоящего. Я все ещё люблю тебя. Он тихонько просунул эти листки в шкафчик Сынмина. Теперь эти листочки лежали рядом с бумажной коробочкой. Чанбин оставил на тумбочке пластинку. Не цифровую. Настоящую, чёрную, с хриплым звуком. И на обложке было написано: «Для Минни». Он записал всё сам. Рэп, разговоры, извинения. Всё, что не мог выговорить лично. — Прости, если там что-то не так. Я пока только учусь. Учусь говорить, учусь любить, учусь быть достойным тебя. Минхо сидел у двери, сжав в руках кружку. Ту самую, из которой Сынмин пил кофе по утрам. Внутри — уже остывший напиток. Минхо готовил его по привычке. Каждое утро. И ставил на пустой стул. Достав телефон он сфотографировал стол с кофе и выложил в инстаграм со словами: — Я разрушил всё. Своими руками. Своими словами. Но если ты однажды… просто захочешь кофе — он будет ждать тебя. Как и я. Чан долго не мог решиться зайти в комнату, где раньше жил Сынмин. Рука каждый раз замирала на дверной ручке. А сегодня — вошёл. Не для того, чтобы что-то сказать. Просто… чтобы сесть. Посидеть. В тишине. Комната была почти пустой. Чан огляделся: обнажённые стены, разобранная кровать, ящики, в которых раньше лежали тетради Сынмина. Он сел на край матраса, будто боялся разрушить даже этот призрак. — Я подвёл тебя, — сказал он почти шёпотом, но каждое слово звенело внутри, как гвоздь по стеклу. — Я должен был быть первым, кто тебя защитит. Первым, кто скажет остальным, что ты — часть нас. Незаменимая часть. Он провёл рукой по краю кровати и опустил голову. — Но я молчал. Я позволил тебе чувствовать себя чужим. Я видел, как ты гаснешь — и делал вид, что всё в порядке. Потому что так проще. Потому что не знал, как исправить. Потому что боялся признать, что ошибаюсь. Чан сжал кулаки, ногти впивались в ладони. — Если ты никогда больше не заговоришь со мной — я приму это. Это я заслужил. Но если когда-нибудь тебе будет не всё равно… Я всё ещё здесь. Всё ещё твой лидер. Даже если больше не заслуживаю этого слова. Он вышел так же тихо, как вошёл. Но на краю матраса остался маленький конверт. На ней — одна короткая фраза: “Я бы выбрал тебя снова. Каждый раз.”

***

      В квартире было слишком тихо. Он машинально провёл рукой по выключателю, включая свет в прихожей, но не стал снимать кроссовки. Просто стоял, опустив плечи, впитывая эту новую тишину — чужую, непривычную, но уже его. Без шагов по коридору. Без смеха Джисона из ванной. Без тихих песен Феликса, когда тот мыл посуду. Без споров Минхо и Чанбина. Он вдруг понял, насколько привыкаешь к шуму, даже не замечая. И как страшно бывает, когда остаётся только тишина. Пройдя в комнату он посмотрел на чемодан у себя в руках. В нём — остатки прошлой жизни. Он опустился на колени, медленно расстёгивая молнию. Аккуратно, почти с благоговением, будто боялся разбудить призраков. Первым под руку попался мягкий серый свитер. Чуть растянутый, с вышитым белым сердцем на рукаве — подарок от Чонина, когда у Сынмина был день рождения. Он тогда нацепил его поверх сценического костюма и бегал так весь день. Сынмин прижал свитер к груди. И замер. Следом — маленький мешочек с кофейными зёрнами, завязанный лентой. Пахнет горько и пряно — Хёнджин однажды сказал, что этот аромат «идеально описывает тебя». Сынмин тогда фыркнул, но всё равно хранил. Теперь запах кажется почти чужим… почти. На дне — фотография. Она лежала между книгами, слегка помятая на сгибах. Группа из восьми. Глупо улыбаются. Чан держит селфи-палку, Феликс корчит рожу, Минхо фоном демонстративно закатывает глаза. Джисон застрял в моменте смеха, а Чонин приобнял Сынмина за плечи. У него на этом фото настоящая улыбка. Та, которая теперь почти не появляется. Он сидел на полу, обнимая колени, фото дрожало в пальцах. Всё, что было привычным — осталось там, позади. Всё, что могло бы быть — теперь под вопросом. Он сам выбрал уйти. Потому что оставаться было больнее. Но сейчас… Сейчас он просто хотел услышать, как кто-то зовёт его по имени. Даже если снова будет сарказм. Даже если снова — с недовольной интонацией. Просто чтобы кто-то был. Сынмин провёл пальцами по фотографии, и в горле всё сжалось. — А ведь вы обещали… — прошептал он, почти неслышно. Голос сорвался. И в этой чужой, пустой квартире, он впервые заплакал. Не от злости. Не от обиды. А потому что скучал. Потому что всё ещё любил.

***

      Дни, отведённые на переезд, закончились. Хотелось бы сказать — он отдохнул, пришёл в себя, всё расставил по местам. Но на самом деле просто переселился из одной тишины в другую. И вот — снова коридоры компании, снова привычная дверь, снова шкафчики, в которых хранились не только сменная форма, но и жизнь до разлома. До боли. Сынмин открыл свой. И замер. Прямо на одежде лежали свернутые листки и маленькая коробочка из плотной бумаги. Он потянулся первым к коробке. Неуверенно, будто она могла обжечь. Крышка поддалась с легким щелчком, и внутри оказался браслет. Чуть неровный, с местами неравными петельками, но сделанный с душой — из чёрных и красных бисерин. Цвета Stray Kids. Их цвета. Цвета стаи. Он сразу понял, чьи это руки его сплели. Чонин. Тот самый браслет, о котором тот мечтал со времен дебюта. Сынмин помнил, как он неловко жал в руках леску и бусины, сосредоточенно подбирая оттенки. — Каждый должен носить такой. Чтобы знал, что он наш. Всегда. — говорил тогда Чонин. Но браслет в те годы подарен не был. Сынмин выдохнул, браслет дрожал в пальцах. Он не знал, зачем Чонин оставил его тут. Но знал, что сделал это от сердца. Вторыми были листки. Мягкий округлый почерк. Хёнджин. Он начал читать. Слова обжигали. «Сынмин — это как лунный свет на самой темной воде. Он говорит мало, но в каждом слове — правда. Сынмин — тот, кто помнит, когда тебе плохо, даже если ты молчишь. Сынмин — мой самый добрый критик. Он умеет ранить, но никогда не делает этого просто так. Я бы хотел быть для него тем же, кем он был для нас. Но, боюсь, я лишь молча смотрел, как он гаснет.» Сынмин не смог дочитать. Слова расплывались перед глазами, как будто влага собиралась не только в его, но и в строчках. Хенджин видел его. Всегда видел. Даже если делал вид, что нет. Даже если молчал. Но в этот момент упрямый голос напомнил: «Он все видел, но молчал.»

***

      После изнурительной тренировки с хореографом Сынмин решил задержаться. Не было желания возвращаться в пустую квартиру. Да и голос требовал внимания — он давно не пел просто для себя. Он поднялся на верхний этаж, привычным движением открыл дверь своей студии… И остановился. Комнату будто кто-то наполнил памятью. На стенах, на столе, на зеркале — повсюду были развешаны полароиды. Мелкие снимки из прошлого: он смеётся с Джисоном, прижимается щекой к Чану на съёмках, дремлет у плеча Минхо после тяжёлой репетиции, сжимает руку Хёнджина за кулисами, на кухне с Феликсом, играет в карты с Чонином, поёт в обнимку с Чанбином. Каждое фото — напоминание. Не о боли. О том, что было светлым. В центре стола, среди снимков, лежала небольшая карточка. На ней был аккуратный почерк Феликса: «Я боюсь, что мы больше не сделаем новых. Но я буду стараться. Чтобы однажды мы снова смеялись вот так. Я верю, что ты сможешь поверить нам снова.» Сынмин медленно опустился в кресло, чувствуя, как напряжение покидает плечи, будто его кто-то мягко обнял — не телом, а теплом воспоминаний. Он оглядел студию. Та, что раньше казалась лишь рабочим пространством, теперь дышала чем-то другим. Здесь больше не было пустоты. Не чувствовалось одиночества. В каждой фотографии, в каждом неидеальном кадре — была рука. Протянутая неумело, с болью, но искренне. Это не было просьбой о прощении. Не было попыткой вернуть всё назад силой. Это была память. И в ней пряталась крошечная, осторожная надежда. Он почти позволил себе улыбнуться. И тут в кармане завибрировал телефон. Экран мигнул знакомым именем. Джэхен. Сынмин медленно ответил, всё ещё пребывая в полупризрачном состоянии между прошлым и настоящим. — Ты видел Инстаграм Минхо? — без приветствия, голос друга прозвучал взволнованно. Даже слишком. — Нет, — растерянно ответил Сынмин, чувствуя, как невидимая нить между ним и прошлым снова натянулась. — Тогда посмотри. Сейчас. Голос Джэхена был серьёзным, почти настойчивым. И сердце Сынмина почему-то пропустило удар. Сынмин не сразу послушался. Он ещё пару секунд просто сидел, чувствуя, как сердце медленно, но уверенно учащает ритм. Он открыл Instagram, прокрутил ленту — и замер. Пост Минхо был самым свежим. Белый фон. Фото: пустая чашка с кофе на подоконнике. Та самая чашка, из которой Сынмин пил каждый день. А под фото — текст. «Я разрушил всё. Своими руками. Своими словами. Но если ты однажды… просто захочешь кофе — он будет ждать тебя. Как и я.» Сынмин смотрел на экран. И не мог дышать. В горле стоял ком. Он не знал, как реагировать. Гнев давно отступил. Осталась только щемящая тишина и боль, которую не прикрыть. — Сынмин-хён, — мягко сказал Джэхен. — Я не говорю тебе прощать. И не говорю, что вы обязаны снова быть семьёй. Но… если уж уходить, то уходи честно. Без этой гнили внутри. Без недосказанностей. Поговори с ними. Скажи всё, что думаешь. Выслушай, что они скажут. И тогда уже решай, кто ты им. И кто они тебе. Сынмин молчал. — А если захочешь — я поеду с тобой, — добавил Джэхен. Это было слишком. Слишком много. Слишком больно. Но впервые за долгое время в груди у Сынмина загорелось нечто другое. Не злость. Не пустота. А возможность. Возможно… стоит послушать. Хотя бы один раз. — Спасибо тебе, Джэхени. За всё. За то, что не давишь, не торопишь… просто рядом. — Сынмин говорил тихо, но в голосе звучала искренняя благодарность. — Я правда ценю это. Он сделал паузу, опуская взгляд и немного улыбаясь. — Я послушаю твой совет. Думаю… ты прав. Мне нужно хотя бы попробовать. Не убегать. Потом Сынмин поднял глаза — и в них была уже не только растерянность, но и тепло. — И ты, Джэхен… ты ведь тоже знаешь, да? Что если тебе когда-нибудь понадобится кто-то рядом — я всегда буду. Слушать. Поддержать. Просто быть. Без условий. Он услышал слабую усмешку в динамике. — Конечно знаю, хён. Я рад, что в тот день встретил тебя. — с нескрываемым теплом ответил ему Джэхен.

***

      Вечер в городе был шумным — толпы спешили домой, огни светофоров отражались в лужах после кратковременного дождя. Сынмин сидел в заднем сиденье такси, уставившись в окно, но не видя ничего. Мысли были где-то далеко — между полароидом с улыбающимся Ликсом и листками с дрожащими строками Хенджина. Он машинально положил ладонь на сумку, где лежала коробочка с браслетом. Тёплая, неровная вещь — как сама попытка, пусть и поздняя. Такси свернуло к знакомой улице, и вдруг Сынмин, почти не думая, потянулся к телефону. Открыл мессенджер. Чат с мемберами. Он не заходил туда с момента переезда. Пропустил сотни сообщений. Сердце сжалось, когда появилось всплывающее окно: “1 непрочитанное сообщение от Джисона”. Оно было отправлено несколько дней назад, поздно ночью. Руки дрожали едва заметно, когда Сынмин нажал на экран. Сообщение открылось. Не короткая фраза — целая исповедь. Слова Джисона текли, как будто тот давно держал их в себе, боясь выговорить. Он писал о своих страхах — о том, как боялся потерять Сынмина ещё до того, как понял, что теряет. О том, как чувствовал себя никчемным, когда не знал, как поддержать его. О бессилии, которое разъедало изнутри, когда видел, как между ними растёт тишина. И о любви. Глубокой, тёплой, искренней — без требований, без условий. Просто — потому что Сынмин был для него домом. У беты перехватило дыхание. На секунду всё вокруг исчезло: улицы, огни, шум. Он закрыл глаза — и перед внутренним взором всплыла картина. Они с Джисоном, свернувшиеся вдвоем под одеялом в комнате в общежитии. Смеются над какой-то глупостью, делятся мыслями, шепчут друг другу сокровенное. Лёгкость, тепло, чувство безопасности. Словно на мгновение время повернуло вспять — туда, где они были ближе, чем просто друзья, и честнее, чем потом позволила боль. Но всё это было до. До боли. До обид. До предательства. А теперь… теперь осталось сообщение. И чувство, что, может быть, в этом мире, где всё рушится так быстро, кто-то всё ещё держит за него руку — даже издалека. Дом встретил тишиной. Ни привычного смеха из кухни, ни шума шагов по коридору, ни голосов, переговаривающихся из комнаты в комнату. Все были на работе. Лишь полумрак, легкая прохлада и ощущение, будто он стал призраком в собственном доме. Сынмин медленно прошёл вглубь, будто опасаясь потревожить воспоминания, что витали в воздухе. Его шаги по знакомому полу отдавались эхом в груди. Дойдя до своей бывшей комнаты, он замер у двери. Глубокий вдох. Рука на ручке. Щелчок — и дверь открылась. Комната. Его комната. Всё было на месте, но при этом будто не так. Аккуратно заправленная постель. Книжка на тумбочке. Подоконник, на котором они часто вместе сидели и говорили ни о чём. Казалось, он просто ушёл на день — а не покидал это место, решив отдалиться от всех. И всё же что-то изменилось. На кровати лежал конверт. А на ней надпись: “Я бы выбрал тебя снова. Каждый раз.” Он узнал почерк сразу, не открывая. Это Чан. Аккуратные строчки, печатные буквы. Сынмин медленно сел на край кровати и развернул письмо. «Сынмин, я не знаю, заслуживаю ли я твоего прощения. Я так часто говорил, что мы — семья. Что ты наш малыш, наш свет, наша гордость. А потом сам же отвернулся, когда тебе было хуже всего. Я был твоим альфой. Я должен был защитить тебя. А я смотрел в другую сторону. Если бы я мог вернуть время, я бы стал щитом. Я бы не молчал. Прости меня, если сможешь. Я всё ещё люблю тебя. — Чан» Сынмин прижал письмо к груди, как будто в этом движении было всё: боль, сожаление, привязанность. Он не заметил, как по щеке скатилась первая слеза. Он осторожно дотронулся до виниловой пластинки, и та зашуршала в проигрывателе, как будто просыпаясь от долгого сна. Через мгновение заиграла мелодия — мягкая, тёплая, словно прикосновение ладони к щеке. Музыка напоминала уютные вечера, тихие признания, ту самую любовь, о которой не кричат, а носят внутри. А потом зазвучал голос. Голос Чанбина. Чуть дрожащий, словно он перезаписывал это много раз, но всё равно волновался. — Минни… — голос Чанбина дрогнул, и Сынмин заметил, как у него по коже прошёл мороз, — если ты это слушаешь… значит, ты всё-таки зашёл в свою старую комнату. Значит, ты всё ещё здесь. Пусть и на расстоянии. Пауза. Вдох. — Я столько раз пытался начать этот разговор вживую. Но каждый раз… мне не хватало смелости. Слишком стыдно. Слишком больно. Потому что ты был прав. Мы были ужасны. Я был ужасен. А ты… ты всегда был тем, кто заслуживал только хорошее. Мелодия на фоне будто усилила ощущение тепла и горечи одновременно. — Знаешь, я иногда забывал, как сильно ты держал нас вместе. Ты смеялся, заботился, слушал. Даже когда тебе самому было тяжело. А мы — мы принимали это как должное. Или хуже… мы злились, что ты не такой, как мы хотим. В голосе Чанбина слышалась слеза, которую он, наверное, пытался сдержать. — Я хотел сказать, что скучаю. Что виню себя. Что каждый день, когда тебя нет рядом, словно провал. Но самое главное… Прости. Не за то, что чувствовал я — а за то, что не понял тебя. Не увидел. Не услышал. А ведь ты так старался. Сынмин закрыл глаза. Сердце сжалось. Это не было оправданием. Это было искреннее раскаяние. Простое, тёплое, почти детское. — Я не знаю, простишь ли ты. Вернёшься ли. Но если однажды ты захочешь снова впустить нас… Я всё ещё здесь. Мы всё ещё здесь. И я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовал себя одиноко. Мелодия затихала, как прощание, но в ней звучала надежда.

***

      Вечер выдался долгим, как и последние недели. Дом, в котором прежде кипела жизнь, напоминал музей воспоминаний — слишком тихий, слишком аккуратный. Уставшие после репетиции, участники вошли в прихожую один за другим. Чан — первый, как обычно. Он машинально потянулся снять обувь… и замер. — …Подождите. — Его голос прозвучал тихо, но тревожно. — Это… это не наша пара. Все остановились. Несколько секунд в воздухе повисла гробовая тишина, пока взгляды один за другим не упали на аккуратно стоящую у стены пару тёплых, привычных кроссовок. Феликс поднёс руки к лицу. — Это… это его, — прошептал он сдавленно, не веря своим глазам. — Это Сынмин. — Что?.. — выдохнул Джисон и подбежал ближе. Он склонился, будто проверяя — не сон ли. — Да это же точно он! Это его кроссовки. Он всегда носил их после танцев. — Ким Сынмин? — растерянно пробормотал Хёнджин, глядя то на обувь, то на остальных. Его глаза быстро налились влагой. — Он… вернулся? Чанбина будто подменили. Он резко развернулся и бросился по коридору, поднимаясь наверх. — СЫНМИН! — крикнул он, срываясь на надрыв, — ЭЙ, ТЫ ЗДЕСЬ?! Не дождавшись ответа, он уже хватался за ручку одной из комнат, но Чан остановил его. — Подожди… — он говорил, но сам еле держался. Его голос срывался. Он с трудом сглатывал. — Если он здесь… если он действительно вернулся… не спугни его. — Он… правда дома? — сдавленно спросил Джисон, будто боясь, что сон рассыплется. А потом с той стороны двери послышался шорох. И вот он — Сынмин. Немного растерянный, с заспанным лицом и в старой пижаме, в которой они когда-то устраивали ночные посиделки в гостиной. — О… привет, — тихо сказал он, опуская взгляд. Никто не сдвинулся с места. Первым раздался голос всхлипывающего Феликса: — Это не сон… ты правда здесь… — …Ты дома, — прошептал Феликс, будто не веря своим глазам. А потом — как по сигналу — они бросились к нему. Обнимали, кто-то смеялся сквозь слёзы, кто-то просил прощения, кто-то просто прижимался, как будто боялся, что он снова исчезнет. Сынмин стоял в этом вихре эмоций, и только теперь понял, как сильно он скучал. Он был дома. — Я вас ещё не простил, — твёрдо произнёс Сынмин, обводя взглядом всю кухню. Его голос прозвучал чётко, без дрожи, но в груди у каждого кольнуло. — Нам ещё многое предстоит обсудить. Тишина, повисшая в комнате, была почти ощутимой. Никто не смел пошевелиться. Даже самые беспокойные — Хёнджин, Джисон — сидели будто окаменев. Сынмин выпрямился, сложив руки на столе. — Но если я даю вам второй шанс… — он сделал паузу, глядя каждому в глаза по очереди. — Обещайте. Нет, поклянитесь, что такого больше никогда не повторится. Ни молчания. Ни предательства. Ни попыток решить за меня, что для меня лучше. Я не переживу это во второй раз. — Клянусь, — первым тихо вымолвил Чонин, крепко сжав руки на коленях. — Клянусь, что буду рядом. Как бы тяжело ни было. — Клянусь, — прошептал Хёнджин, смахнув слёзы. — Что бы ни случилось, я буду слушать. Не спорить. Слушать тебя. До конца. — Мы все клянёмся, — добавил Чан. Его голос был хриплым, уставшим. — Мы учимся. Мы понимаем. И мы сделаем всё, чтобы снова заслужить твоё доверие. Даже если это займёт всю жизнь. Сынмин смотрел на них — такие разные, уставшие, искренние. Ещё с болью в глазах, но с надеждой в голосе. И впервые за долгое время он позволил себе чуть-чуть, совсем немного, поверить.